Заточённая в зеркале

— Маменька, оставьте вы Лизет в покое, — взмолилась Варвара. — Говорено уж сто раз, это я открыла окно. Я!

— А все ж таки…

— Черт! — вдруг вырвалось у Варвары, когда игла снова вонзилась ей в палец. Она с силой отшвырнула вышивание на стол, и пяльцы, с глухим стуком ударившись об него, шлепнулись на пол.

— Варвара Ивановна! — ахнула графиня. — У тебя язык и манеры кухаркиной дочки! Подними сейчас же.

Варвара упрямо поджала губы, скрестила руки на груди и сказала:

— И не подумаю.

Лиза молча встала и подняла пяльцы с пола, положив их на стол.

— Не понимаю, зачем мне это нужно, — проворчала Варвара. — У нас же есть девки, пусть и вышивают.

— Это нужно для твоей выдержки и благонравия, — отчеканила графиня, не поднимая глаз от своей работы. — Приличная барышня должна уметь скрашивать досуг тихими занятиями. Впрочем, с твоим-то характером, это как медведя танцам учить.

Катерина Дмитриевна наконец-то оторвалась от работы и с укоризной взглянула на дочь. Хоть она и бранила ее, и учила уму-разуму, а все ж в Варваре души не чаяла. Красивая у них с графом дочка получилась. Загляденье!

Варвара звонко рассмеялась.

— А что? Говорят, у цыган медведи танцуют и на балалайке горазды!

— Свят-свят-свят, какие еще цыгане, — перекрестилась Катерина Дмитриевна.

В комнате воцарилась тишина. Отвлекшись на минутку от вышивания, графиня почувствовала, что утомилась. Да и скучно ей было просто так сидеть. Хотелось поговорить.

Она перевела глаза на племянницу, и тут же лицо ее скисло. Лиза ее Варварушке не чета. Бледная, угловатая, нервная. Ни себя подать не может, ни слова умного в беседу вставить. И надо было такой неказистой уродиться? А все почему? Потому что сестра ее, покойная Татьяна Дмитриевна, выбрала себе в мужья глупого, невзрачного Богатырева, что служил квартальным. Пожили они не так чтобы долго, Лизу на свет произвели, да и отдали богу душу. А Катерине Дмитриевне теперь вот возись с этой сиротой. «Ладно была бы ласковая да тихая. А то вон как смотрит, будто я ей по гроб жизни должна», — размышляла Катерина Дмитриевна. И за что только ей такое наказание?

— Лизонька, покажи-ка. — Катерина Дмитриевна жестом подозвала племянницу.

Девушка, вздрогнув, поднялась и, потупив взгляд, подала свою работу тетке. Графиня взяла вышивание, покрутила, почти не рассматривая, и с брезгливым вздохом вернула обратно.

— И сама кривая, и шьешь так же, — прозвучал безжалостный приговор. — Стежки перетянуты, узелки кругом. Нет, никуда это не годится, — покачала головой она. — И чем же мы провинились перед Господом, что он так тебя обидел? Ни стати, ни красоты, ни даже сноровки в рукоделиях. Право, не знаю, что с тобой делать.

Каждое слово графини отзывалось в сердце Лизы тупой болью. И ладно было бы за что! Но ведь ни в чем Лиза перед графиней невиноватая. И вышивала она неплохо, может, даже получше самой Катерины Дмитриевны, но той никак не угодишь. Всегда она находила к чему придраться.

Лиза стояла, опустив голову, чувствуя, как жгучие слезы подступают к горлу. Она сглотнула их, съежилась вся, словно пытаясь исчезнуть. Ее пальцы с такой силой сжали вышивку, что костяшки побелели. В ушах звенели позорные слова. Кривая. Безрукая. Недотепа. Вот уже десять лет как Лиза осталась сиротой. Десять лет как живет в доме своей тетки графини Бессчастной. И ни дня не прошло, чтобы кто-нибудь ее не попрекнул или не назвал обидным словом. Она была чужой в этом доме. Нелюбимой, жалкой приживалкой. Разве что Варвара не понукала ей и даже оберегала, но от этого Лизе становилось еще более тошно. Знала она, как кузина смеется над ней за ее спиной, как пренебрегает ею и таскает везде за собой, как комнатную собачонку.

Внезапно дверь в гостиную распахнулась, и в нее, словно ураган, ворвался граф Иван Платонович Бессчастный. За ним следом шел поручик Дмитрий Остроумов. Оба были запыхавшиеся и чем-то взволнованные.

Суета мгновенно сменила сонную обстановку. Графиня, встревожившись и разом встрепенувшись, отложила пяльцы. Лиза отошла в дальний угол и во все глаза удивленно смотрела на поручика, который подкручивал усы. Когда тот скользнул по девушке глазами, Лиза тотчас же раскраснелась и уткнулась глазами в пол. Эх, повезло Варечке с женихом!

Варвара же, словно ее ветром сдуло с кресла, подлетела к Дмитрию. Лицо ее озарилось оживлением.

— Дмитрий Евгеньевич! Вы обещали совершить со мной конную прогулку, но, я вижу, позабыли, — сказала она с притворным упреком, сверкая глазами и дуя губки.

Дмитрий, зардевшись, проговорил:

— Что вы, душа моя, Варвара Ивановна, я не забыл. Как я мог?

— Отчего же не приехали раньше? Я все утро ждала.

— Сегодня никак невозможно было, голубушка. — Дмитрий наклонился к ее руке, но Варвара игриво спрятала ее за спину и рассмеялась.

— В Спасске неразбериха, — вмешался Иван Платонович. — Прибыла партия пленных, много дел.

— Матерь честная, — заохала графиня. — И по что нам напасть эта?

— Пленные? — Глаза Варвары заблестели интересом. — И французы есть, папенька?

— Есть, — кивнул граф и повернулся к Катерине Дмитриевне. — Одного как раз и везут к нам в Ольховку.

— К нам?! — Катерина Дмитриевна схватилась за сердце. — Зачем к нам?

— Раненый офицер. Шеф эскадрона. Свыше пришла директива — разместить офицерский состав по квартирам.

— Иван Платонович, да ты с ума сошел! — запричитала графиня. — Зачем же к нам этого супостата? А что, ежели он нам ночью глотки перережет?

Лиза, услышав это, судорожно перекрестилась, ее лицо вытянулось от страха.

— Глупости городишь, Катерина Дмитриевна, — покачал головой граф. — Высокопоставленный офицер требует особого отношения. Он, между прочим, виконт… али барон? — Граф посмотрел на Дмитрия, ища его помощи.

— Виконт. Арман де Клерман, — сказал Дмитрий. — Да вы не волнуйтесь, Катерина Дмитриевна, французские офицеры — все люди благородные.

— Французы! — мечтательно произнесла Варвара. — C'est charmant!

— Я сейчас лишусь чувств, — пробормотала графиня и начала хвататься за горло. — Плохо мне. Лиза! Неси нюхательную соль.

Лиза опрометью бросилась вон из комнаты.

— Полно, матушка, — рассмеялся граф. — Офицер этот без сознания, да и рана в бедро — не до резни ему. С таким-то ранением да по нашей лестнице, пока будет взбираться — отдаст Богу душу, — подмигнул он графине.

Та, однако, шутку Ивана Платоновича не оценила, а побледнев лицом, стала еще пуще обмахиваться вышивкой.

— Что наделал-то, Ваня! Что наделал, — плакалась Катерина Дмитриевна.

— Не мог я отказаться, душа моя. Никак не мог. Честь, знаешь ли, превыше всего.

Весть о скором прибытии француза разнеслась по Ольховке, как пожар. Стали готовить комнаты да суетиться с ужином.

Армана де Клермана привезли уже глубоким вечером. Четверо дюжих мужиков на грубо сколоченных носилках внесли француза в отведенную ему комнату на первом этаже. Он был без сознания, бледный как полотно, а его черные как смоль волосы слиплись на вспотевшем лбу. Синий мундир был расстегнут, и из-под него проглядывала серая от копоти и местами рваная рубаха. Нога была перебинтована свежей повязкой. Такая же была и на левой руке. Даже в беспамятстве его лицо с резкими, благородными чертами и упрямым подбородком хранило отпечаток гордости и воли. Варвара, украдкой смотревшая, как вносили француза, шепнула испуганной Лизе:

— Каков красавец!

— Страшен, аки диавол, Варенька.

— Глупости, Лизет. Он очень хорош. Главное, чтоб не помер.

Опустившаяся на Ольховку ночь укутала имение в покрывало тишины. Графиня Катерина Дмитриевна от треволнений слегла. Поручик Остроумов, распрощавшись с графом и Варварой, уехал восвояси. Всё замерло в доме.

Призрачной тенью Варвара скользнула по темному коридору. Задержав дыхание, спустилась по лестнице и пробралась к комнате, где лежал француз.

Открыв дверь, она вошла на цыпочках и замерла возле кровати. В комнате горела одна-единственная свеча, отбрасывая трепещущие тени на стены. Из окна сквозило, но воздух все равно был тяжелым от запаха крови, пота и лекарственных трав.

Варвара склонилась ближе, разглядывая офицера. Он был старше, чем она представляла раньше, лет тридцати с небольшим. Длинные черные ресницы отбрасывали на щеки густые тени. Даже в беспамятстве и бледности его чувствовалась какая-то животная сила, которая тут же заворожила Варвару. Казалось, даже теперь, когда он забылся сном, француз не был спокоен. В нем бурлили сила и отвага.

Вдруг его веки дрогнули. Он повернул голову, и его темные, еще мутные от боли и лихорадки глаза встретились со взглядом Варвары. Он смотрел на нее несколько секунд, словно не понимая, где он и кто она. Потом его губы тронула слабая, едва заметная улыбка.

— Suis-je mort? — прошептал он хриплым, надтреснутым голосом. — Il est mort et a vu un ange? (Неужели я умер? Умер и лицезрю ангела?)

Варвара застыла, пораженная его пробуждением, а еще более — словами. Щеки ее заполыхали румянцем смущение. Сердце забилось с такой силой, что девушка испугалась, как бы француз не услышал его стука.

Она не нашлась что ответить и, окончательно смутившись, резко развернулась, подхватила подол ночной сорочки и пулей вылетела из комнаты. Через мгновение, она, словно облако, растаяла в темноте коридора, оставив за собой легкий шелест ткани и приятный аромат, перебивший все другие запахи в комнате больного.

Виконт де Клерман с загадочной улыбкой на бледных губах уставился в потолок, пытаясь понять: было ли сие чудное видение взаправдашним или же порождением его бредового состояния.

Глава 4

Ольховка, наши дни

С утра было холодно. Солнце не смогло пробиться сквозь плотную пелену туч, а потому не давало тепла.

Рада, поднявшаяся на рассвете, пока команда Иволгина еще спала, сварила себе кофе и вышла с кружкой из сторожки, желая насладиться ранними безмолвными часами. Однако снаружи все казалось мрачным. Будто бы сама природа взирала на девушку с потаенной угрозой. Отчего-то даже птицы не пели, и ничто не нарушало гнетущего чувства, которое внезапно охватило Раду.

Допив кофе, она все же решилась следовать ранее намеченному плану. Рада отнесла кружку в дом, прихватила сумку с необходимыми ей в работе вещами и направилась к усадьбе.

В царившем вокруг безмолвии звук проворачиваемого в замке ключа прозвучал оглушительно громко, но дверь открылась бесшумно, и Рада, поежившись, переступила порог.

Вестибюль встретил ее яркой оранжевой краской. Как там просил Скоробогатов? Приглушить драпировкой? Да тут даже самый умелый дизайнер не справится!

Рада не стала задерживаться на первом этаже и сразу поспешила вверх по лестнице, направившись в зеркальную галерею. В конце концов, в ее договоре с нанимателем был четко обозначен фронт ее работ. Если Аркадий Федорович желает, чтобы она восстановила интерьеры, Рада сделает это, но только после того, как закончит с галереей, и только если найдет какие-нибудь изображения того, как усадьба выглядела в прошлом.

Что касалось истории Ольховки, то Рада давным-давно изучила этот вопрос. Она знала, что существующее ныне здание усадьбы возводилась на старом фундаменте с тысяча восьмисотого по одна тысяча восемьсот четвертый год графом Иваном Платоновичем Бессчастным. Сюда-то он и перевез свою семью из Моршанского имения. Не одно поколение Бессчастных сменилось в этих стенах, пока не грянула революция семнадцатого года. После этого усадьба долго стояла в запустении. О ней вспомнили во время Великой Отечественной войны и организовали здесь госпиталь. В конце пятидесятых госпиталь расформировали, и Ольховка превратилась в санаторий, который просуществовал до середины восьмидесятых. С концом советской эпохи в имение пришел и упадок. Старая усадьба стояла брошенной, загнивающей и разрушающейся, продуваемой ветрами, которые рьяно врывались в разбитые окна. И вот теперь, благодаря Скоробогатову, наконец-то переживала вторую молодость. Дом был восстановлен снаружи, наполовину — внутри. Ольховка ждала, чтобы в нее вдохнули жизнь, и комнаты ее снова наполнились теплом, смехом, звуком голосов.

Поднявшись на второй этаж, Рада остановилась перед почерневшей дверью. Отчего-то здесь было особенно холодно, словно из-за этой самой двери, за которой скрывалась галерея, несло зимней стужей.

Рада открыла дверь настежь и на всякий случай поставила свою сумку с инструментами на пол, подперев ею дверь, чтобы та не захлопнулась, как это произошло вчера.

Света из коридора хватало лишь на то, чтобы вырвать из мрака крошечный пятачок у порога, дальше же царила темнота.

Достав заранее припасенные толстые свечи, Рада расставила их в несколько канделябров и чиркнула зажигалкой. Пламя заколебалось, отбрасывая на стены гигантские пляшущие тени. Десятки зеркал в арочных нишах ожили, уловив огоньки, и галерея наполнилась призрачным, мерцающим светом. Стекла, покрытые вековой пылью, отражали свечение тускло, словно не хотели делиться старыми секретами.

Рада медленно шла вдоль галереи, оценивая работу, которую ей предстояло сделать. Дел здесь, кажется, хватит на целое лето. Нужно будет очистить само помещение от грязи и пыли, заменить паркет и по новой отделать стены; укрепить рамы, очистить зеркала, а некоторые — заменить. Ей наверняка понадобится помощь хотя бы для того, чтобы вытащить громоздкие зеркала наружу. Нужно подобрать помещение по соседству, где ей будет удобно проводить реставрационные работы. Наверное, придется просить Скоробогатова найти ей кого-то для черной работы. Можно, конечно, попросить Иволгина или кого-то из его ребят… Нет, к нему Рада не будет обращаться. Ни-за-что!

Ее взгляд устремился вдоль галереи к большому зеркалу в конце. Оно влекло ее, как магнит.

Подойдя вплотную, Рада достала из кармана чистую тряпку и провела по стеклу. Это действие лишь помогло избавиться от легкого, недавнего слоя пыли. Девушка потерла еще. От ее усилий образовалось мутное пятно, сквозь которое едва угадывалось отражение. Пыль, казалось, не просто лежала на поверхности, а въелась в самую структуру стекла за долгие годы, что зеркало здесь стояло. Но теперь, в очищенном пятачке, Рада все же увидела себя — бледное лицо с широко раскрытыми глазами.

Она замерла, вглядываясь в свое искаженное, плохо различимое в полумраке отражение. Воздух вокруг словно сгустился и становился подвижным. Свечи за ее спиной трещали и чадили, разнося по помещению удушающий запах плавленого воска. Голова у Рады закружилась, а в висках застучало. Ей почудилось, будто отражение в глубине стекла не просто повторяет ее движения, а живет своей жизнью. Рада стояла неподвижно, а та, в зеркале, сделала шаг навстречу, и из мрака медленно стала подниматься бледная рука, тянущаяся к ней, чтобы коснуться, схватить, втащить ее внутрь...

Ледяной ужас окутал сердце Рады, и она резко отпрянула, споткнулась и едва удержала равновесие, неуклюже перебирая ногами. Морок рассеялся. В зеркале, в том самом мутном пятне, которое она оттерла, снова была ее собственное отражение — испуганное и взъерошенное.

— Черт, что со мной? — прошептала Рада, с силой растирая виски. — Не выспалась, вот и глючит.

Решив больше не искушать судьбу, она развернулась и быстрым шагом направилась к выходу. Но когда Рада приблизилась к двери, вдруг врезалась во что-то, выступившее вперед. Рада взвизгнула, отскакивая назад.

Перед ней стоял Алексей.

— Извини, — поднял он руки в умиротворяющем жесте, но в уголках его губ играла улыбка. — Не хотел пугать.

— Что тебе надо? — выдохнула Рада, все еще приходя в себя после испуга.

— Просто наши ребята скоро вернутся из села, спрашивают, не надо ли чего захватить. Вот решил узнать, тебе что-то надо?

— Нет, — резко ответила Рада, поправляя толстовку. — Я сама после обеда поеду туда за продуктами и...

— Рад, нам все равно здесь работать вместе, так что не стоит все воспринимать в штыки.

Она поджала губы, упрямо желая отказаться, но понимала: Иволгин прав. Да и зачем отказываться от помощи, если он сам предложил?

— Ладно... Мне не помешает катушка с электропроводом и пара ламп. Здесь, — она кивнула в сторону галереи, — ни одного окна.

— Жуткая комната, — констатировал Алексей, бросая взгляд в гнетущую темноту за дверью.

— Ни капельки, — возразила Рада, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто неудобно работать.

— Конечно, — легко согласился он. — Я помогу с освещением. Проводку протянем, лампы повесим. Знаю, ты не хочешь быть мне должна, — продолжил он, и его тон стал серьезнее, — только я ни черта не понимаю, Рада. Что я сделал такого, чтобы заслужить все это? Холодность, колкости, презрительные взгляды. Мы же когда-то...

— Ты ни в чем не виноват, конечно, — перебила она его, и в ее голосе зазвучала едкая насмешка. — Всему виной мое патологическое желание жить в одиночестве и быть несчастной. Удовлетворен?

Не дав ему ответить, она обошла Иволгина и, подняв с пола сумку, направилась к лестнице. Алексей не стал ее удерживать, лишь проводил взглядом, полным досады и недоумения.

Спустившись на первый этаж, Рада отправилась на поиски кабинета, упомянутого Скоробогатовым. Найти его не составило труда — это было единственное помещение, стены которого были выкрашены в угрюмый, черный цвет. В углу комнаты, под холщовой тканью, стоял сундук, о котором и говорил ранее Аркадий Федорович.

Рада откинула ветошь, подняв в воздух целый столб пыли. Она помахала руками, отгоняя ее, и посмотрела на массивный сундук из потемневшего дуба. Он был окован заржавевшими железными полосами. Сердце девушки учащенно забилось от предвкушения.

Открыв тяжелую крышку, Рада увидела сваленные как попало бумаги, несколько фолиантов в кожаных переплетах и, кажется, альбомы. Она бережно взяла один из них и раскрыла.

На пожелтевшей от времени бумаге тонкими, изящными линиями были выведены эскизы, запечатлевшие интерьеры Ольховки. Вот бальная зала, которую, кажется, еще не восстановили «гениальные» дизайнеры; вот гостиная с мебелью, которую она могла бы использовать как руководство… Листая дальше, Рада находила скетчи каминов, дверных ручек, узоров на паркете.

Скоробогатов был прав. Это была не просто находка. Это было сокровище!

Глава 5

Ольховка, наши дни

Рада машинально перелистывала страницу за страницей, но не видела изображений старинной Ольховки. В круговерти ее мыслей перед глазами все плыло. А в голове назойливо стоял укоризненный взгляд и звенели слова: «Что я сделал такого?»

Алексею было сложно ее понять, а Раде было невозможно ему объяснить. Или же… Или же она никогда не пыталась? Не пыталась? Да уж, этому она научилась у матери. Та всегда избегала серьезных разговоров и просто замыкалась в себе, считая, что если о проблеме молчать, то ее вроде как и нет.

«Чёрт, — с досадой подумала Рада, захлопывая альбом. — Так нельзя. Нельзя вести себя как мать. Я же именно это ненавидела всегда, эту ее холодность и отстраненность. Да и Лёша не заслуживает такого отношения. Нужно пересилить себя и поговорить. Объяснить… — Но тут же поправила себя: — Нет, не объяснить, а установить правила. Четкие, ясные правила нейтрально-вежливого сосуществования».

Рада захлопнула тяжелую крышку сундука, снова взметнув в воздух мириады пылинок. Поднялась, отряхнула джинсы и вышла из кабинета.

Воздух в усадьбе казался спертым. Отчего-то здесь не пахло краской, хотя должно бы, ведь недавно закончили отделку стен первого этажа; а пахло здесь затхлостью и стариной, как бывает в домах, которые долго стояли заброшенными, но не лишенными предметов, принадлежавших былым владельцам; в домах, которые словно законсервировались сами в себе.

Раде не хватало кислорода, и, выскочив на крыльцо усадьбы, она с удовольствием глотнула свежего воздуха.

Решив, что разговор не терпит отлагательств, она направилась к сторожке, чтобы найти Алексея. Если его там нет, то она пойдет искать его на раскопках, но из-за дома пока не доносилось никаких звуков или голосов.

Свернув на тропинку, что вилась между густо растущими кустарниками, Рада вдруг остановилась.

Там, впереди, виднелась лестница и дверь сторожки, а перед ними разворачивался… спектакль.

Диана, помощница Иволгина, что-то безостановочно и, кажется, страстно говорила. На губах Алексея Рада увидела улыбку, но не веселую или счастливую, а несколько растерянную. Что говорила девушка, разобрать отсюда, где стояла Рада, было невозможно: слишком тих был ее голос. Но вдруг девушка бросилась к Алексею, обвила его шею руками и прижалась в поцелуе к его губам. У Рады похолодело все внутри. Горькая, едкая мысль пронзила сознание: «Что и требовалось доказать. Я все правильно сделала тогда».

Но в следующий миг Алексей решительно, почти грубо, отстранил от себя Диану и сделал шаг назад. Его лицо было суровым.

— Диана, хватит! — Голос Иволгина прозвучал резко, без тени привычной легкости. — Это неуместно. И непрофессионально. Еще одна такая выходка, и мне придется искать новую помощницу. Ясно?

Девушка попыталась ответить что-то в свое оправдание, но Алексей перебил, сказав уже более мягко:

— Между нами ничего не может быть. Тебе лучше перекинуть свой пыл на человека, который только о тебе и мечтает.

— Опять ты про Кира! Но я тебя люблю!

— Я сказал — довольно, — осек ее Алексей и, развернувшись, быстро взлетел по четырем ступенькам крыльца и скрылся в сторожке.

Диана бросилась прочь, в сторону леса, а Рада еще несколько минут стояла, не в силах пошевелиться. Ее вспыхнувшее было ехидство опустило голову, и она теперь не знала, как себя вести.

Помедлив, она все же вошла в сторожку, где и застала Иволгина, расхаживающим из угла в угол.

Алексей обернулся к вошедшей Раде. На его лице было смешанное выражение усталости, досады и… вины.

— Думается мне, ты все видела, — сказал он, и Рада кивнула.

— Прямо-таки шекспировские страсти, — не удержалась она от сарказма.

— Несмешно.

— Я и не смеюсь. — И, помедлив, добавила: — Вот поэтому у нас ничего и не получилось, Лёш.

Он нахмурился, а потом рассмеялся горько и невесело.

— Ага, значит, все дело в ревности? — Он пристально посмотрел на Раду. — Я ведь подозревал что-либо этакое. Ты приревновала меня к той дурочке-аспирантке?

— Вовсе нет…

— Я говорил тебе тогда и повторю теперь: я тебя люблю, Рада. Только тебя.

— Дело не только в дурочке-аспирантке, — парировала она, скрещивая руки на груди в защитном жесте. — Дело в том, что их вокруг тебя слишком много. И они всегда будут. Взять хоть эту твою новую помощницу. — Рада помотала головой, словно пытаясь убедить саму себя. — Я не готова жить, каждый день думая, что ты можешь…

— Изменить тебе? — перебил Алексей. — Найти другую? Увлечься? — Он шагнул к Раде. — Знаешь, Рада, ведь дело вовсе не во мне. Дело в тебе, в том, что ты бежишь от чувств. Ты не хочешь поверить, что я нормальный парень. Парень, который тебя любит. И пока ты не позволишь себе… Пока не научишься доверять мне, верить в нас, ты так и будешь метаться, делая меня виноватым в своих собственных страхах и моральных проблемах.

Его слова попали в самую точку, и это было больно. Невыносимо больно.

— Я больше не хочу это обсуждать, — выдохнула она, отступая. — Ни сейчас, ни когда-нибудь еще. Давай просто сделаем вид, что…

— Что мы чужие друг другу? — В его словах была горечь, но Рада кивнула. — Как знаешь. — Алексей направился к выходу из сторожки. — Ты знаешь, где меня искать, если что. И знаешь, что я всегда открыт для диалога.

Рада, словно на нее разом навалилась усталость десяти человек, опустилась на стул и долго сидела, уставившись в одну точку. Глупая. Какая же она глупая. Иволгин ведь прав. Она сама строила стены и сама же страдала от этого. Сама рушила то хорошее, что могло бы быть между ними… уже ведь было. Она обратилась мыслями к той поре, когда они вместе работали в усадьбе Хворостиных; вспомнила, как их завалило в подземелье, как думала, что Алексей погиб; вспомнила и то, как он нашел ее несколько месяцев спустя в другой усадьбе; вспомнила те полгода, что они бегали на свидания друг к другу, гуляли, держась за руки, смеялись, спорили и, кажется, были по-настоящему влюблены.

А потом она решила, что все это неправда. Увидела, подумала, ушла…

Рада закрыла лицо руками. Мысль, что она все сама разрушила, была унизительной и… освобождающей.

Глава 6

Ольховка, наши дни

Чтобы отвлечься от безрадостных мыслей, Рада подумала было вернуться в главный дом, но отчего-то идея снова заглянуть в то зеркало показалась ей неприятной. Нет, с зеркалами она начнет плотно «сотрудничать» завтра.

Выйдя из сторожки, Рада поежилась от порыва по-осеннему холодного ветра. Небо по-прежнему хмурилось и, видимо, собиралось обрушиться на Ольховку дождем.