Заметки на полях

Проходя мимо её стола, я уловил еле слышный вздох.

Шаги мои звучали гулко, но в ушах всё ещё стоял хруст раздавленного мела — звук потери контроля.

В коридоре было прохладно. Я прислонился к прохладной стене, закрыв глаза, и перед веками сразу всплыло её лицо — с подрагивающими ноздрями, с чуть расширенными зрачками, с той едва заметной искоркой, что мелькнула в глазах, прежде чем гнев полностью их затмил.

Она сопротивлялась, но я видел тот самый момент, когда сопротивление превращается в нечто иное.

Холод штукатурки проникал сквозь тонкую ткань моей рубашки, заставляя кожу покрываться мурашками. Я чувствовал, как каждый нерв напряжен до предела. Часы на стене тикали невыносимо громко, каждый звук отдавался в висках, словно отсчитывая последние секунды перед взрывом. Десять минут... двенадцать... Время растягивалось, как резина, а в голове крутилась только одно: Что она сейчас чувствует?

Дверь распахнулась так резко, что я вздрогнул всем телом. Елена Николаевна вышла, плотно закрыла её за собой, и на мгновение мы просто стояли, измеряя друг друга взглядами. Затем она сделала шаг, потом еще один — каждый шаг звучно отдавался в пустом коридоре.

Она подошла ко мне вплотную. Глаза горели, в них читалась буря эмоций: ярость, страх, беспомощность.

— Ты с ума сошел? — она прошептала так тихо, что мне пришлось наклониться ближе. Я почувствовал её дыхание — тёплое, с лёгким оттенком мятной жвачки.

— Я просто задал вопрос по уроку, — ответил я, намеренно делая голос беззаботным, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Мои ладони вспотели, а в груди бушевал ураган.

— Ты издеваешься. — Её пальцы вцепились в планшет с бумагами так, что ногти оставили на пластике тонкие царапины.

Я не удержался и шагнул ближе. Наши тела почти соприкасались, и я чувствовал исходящее от неё тепло.

— А тебе не нравится?

Она резко отпрянула, но не успела отойти далеко — её спина уперлась в стену. Глаза горели ещё ярче.

— Прекрати.

— Или что?

— Или я разнесу тебя на педсовете.

Я рассмеялся, но звук получился нервным, резким.

— Ты не сделаешь этого.

— Почему?

— Потому что тогда придётся объяснять, почему я веду себя так. — Я наклонился ещё ближе, чувствуя, как её дыхание становится чаще. — А объяснить — значит признать, что ты тоже во всём этом участвуешь.

Её губы сжались. Я видел, как они дрожат, как она кусает нижнюю, пытаясь взять себя в руки.

— Ты играешь с огнём.

— А ты разве нет?

Она не успела ничего сказать — из класса донеслись шаги. Мы оба замерли, слушая, как кто-то подходит к двери.

Через секунду она резко отошла и глубоко вдохнула, стараясь успокоиться.

— Возвращайся, — она быстро прошептала. — И если ещё раз…

— Что?

— Попробуешь — узнаешь. — Её губы едва шевельнулись, но глаза говорили совсем о другом. Они пылали, обещали, предупреждали.

Урок продолжился, но напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Каждое слово Елены Николаевны звенело неестественно высоко, выдавая напряжение, которое она тщетно пыталась скрыть. Её пальцы — эти изящные, всегда такие уверенные пальцы — нервно теребили галстук, поправляя и без того безупречный узел, а в уголках губ застыла едва заметная дрожь.

А потом она на сделала это.

— Киселёв, к доске.

Её голос прозвучал резко, но я уловил в нём едва слышную ноту вызова.

Я поднял бровь.

— Сейчас?

— Да. Сейчас.

Я медленно поднялся, чувствуя, как горячая волна разливается по всему телу. Каждый шаг к доске отдавался гулко в ушах, будто я шёл по натянутому канату. Её зрачки расширились, когда я приблизился, губы слегка приоткрылись, обнажая ровный ряд зубов, которые тут же впились в нижнюю губу.

Она протянула мне мел.

— Раскрой скобки.

Я взял его, наши пальцы почти соприкоснулись. Миг — всего лишь миг — но я почувствовал, как по её руке пробежала мелкая дрожь, как учащённо забился пульс на запястье.

— Какое предложение? — спросил я, удерживая её взгляд.

Она резко отвернулась к классу, но я видел, как её рука дрожит, а алая краска заливает её шею.

— He (to know) the truth, but he (to pretend) he (not to understand).

Я замер. Мир вокруг будто остановился. Это было не просто упражнение — это был код, шифр, послание, брошенное прямо в лицо.

Я медленно вывел на доске дрожащими руками:

«Он знает правду, но делает вид, что не понимает.»

Каждая буква давалась с усилием — будто не мел скрипел по поверхности, а я выцарапывал признание прямо на своей коже.

— Правильно, — её голос прозвучал хрипло, когда она проверяла написанное. В глазах — тот самый опасный блеск, что бывает у хищников перед прыжком.

— Спасибо, — я ухмыльнулся, понизив голос так, чтобы слышала только она. — Всегда рад понять и принять правду.

Её глаза вспыхнули, губы сжались так сильно, что побелели.

— Садись.

Я вернулся на место, и Макеев тут же толкнул меня локтем:

— Что это было?

Я лишь усмехнулся, разглядывая её профиль. Она старательно избегала моего взгляда.

— Всего лишь ответил на её вопрос, — мои пальцы сжали ручку так, что пластик затрещал. — Или выходить к доске тоже запретите?

Валя на это ничего не ответил. Он просто откинулся на спинку стула, а в его взгляде клубилось что-то, что мне не хотелось понимать.

После урока она стремительно вышла из класса, намеренно избегая моего взгляда. Её шаги звонко отдавались прямо в моём мозгу.

Но я знал — это ещё не конец.

Сердце бешено колотилось, когда я открыл дневник. Там, между страницами, аккуратно сложенная вчетверо, лежала записка. Бумага была слегка помята, будто её долго сжимали в руке перед тем, как передать.

«Кабинет 314. 18:00.»

Простые слова, написанные её аккуратным учительским почерком, но в последней букве чернила слегка расплылись — возможно, от дрожи в пальцах или от поспешности.

Я сжал записку в кулаке, ощущая, как бумага нагревается от тепла моей ладони.

Время до шести вечера тянулось невыносимо медленно. Каждая минута казалась вечностью, а в голове крутился рой мыслей: что она задумала? Наказание? Объяснение? Или нечто большее?

Школьные часы тикали нестерпимо громко, отсчитывая секунды до нашей встречи. Я ловил себя на том, что бессознательно прикусываю губу, а пальцы нервно постукивают по парте.

Остаток дня прошел как в тумане. Учителя говорили что-то, одноклассники смеялись, но все это казалось далёким и неважным. Только одно имело значение — эти цифры, написанные её рукой, и пульсирующее в висках предвкушение.

Когда прозвенел последний звонок, я задержался, делая вид, что собираю вещи. Нужно было дождаться, когда все уйдут, чтобы никто не увидел, куда я направляюсь.

Я снова развернул записку, провёл пальцем по буквам, словно пытаясь ощутить частичку её присутствия.

«18:00» — время приближалось, а вместе с ним росло и странное волнение — смесь страха, желания и необъяснимого трепета.

Кабинет 314. Всего несколько минут — и я узнаю, что она задумала.

Или... что задумали мы оба.

***

Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы я понял: она ждёт. Внутри царил полумрак — только настольная лампа отбрасывала желтоватый ореол света на стол, заваленный стопками тетрадей. Их переплеты тускло поблескивали в этом неестественном освещении, будто выцветшие от времени реликвии.

Елена Николаевна сидела, откинувшись в кресле, но в её позе не было и намека на расслабленность. Пальцы, обычно такие изящные, были сжаты в замок — суставы выделялись, как маленькие островки кости под тонкой кожей. На этот раз она выглядела иначе: строгий костюм без единой складки, волосы, собранные в тугой пучок, который тянул кожу на висках, делая взгляд ещё более пронзительным. Даже её губы, всегда такие мягкие и податливые, были сжаты в тонкую бледную линию, будто зашитые нитками.

— Закрой дверь.

Её голос звучал так, словно ледяные иглы вонзались мне под кожу. Я толкнул дверь ногой, и щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине кабинета — как последний удар молотка судьи.

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвала.

Это не было вопросом. Я молчал, чувствуя, как шероховатая поверхность двери впивается в мои лопатки, как каждая клетка моего тела напряжена до предела.

— Хватит.

Она резко встала, и каблуки её туфель глухо стукнули по полу, будто отмеряя последние секунды перед казнью. Тень от её фигуры удлинилась, протянувшись через весь кабинет, прямо ко мне.

— Твои выходки в классе… твои намёки… Это должно прекратиться.

Я скрестил руки на груди, чувствуя, как учащенно бьётся сердце под тонкой тканью рубашки.

— Или что?

— Или я сделаю так, что ты пожалеешь.

Она подошла ближе. Никакого парфюма, никакой дрожи в голосе — только холодная ярость.

Я усмехнулся, но звук получился нервным:

— Тогда почему я ещё не столкнулся с последствиями?

Её ладонь взметнулась в воздухе так быстро, что я инстинктивно отпрянул, ожидая удара. Но вместо этого её пальцы вцепились в мой воротник, дёрнув так резко, что пуговица со звоном отскочила в пол. Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга — я видел каждую ресницу, каждую едва заметную морщинку у глаз, каплю пота над верхней губой.

— Ты играешь не с той женщиной.

Её дыхание обожгло мои губы — горячее, прерывистое.

— Я могу уничтожить тебя. Одним звонком. Одной запиской в твоё личное дело.

Я не отвёл глаз, хотя веки предательски дрожали:

— Но не сделаешь.

— Почему?

— Потому что тогда всем станет интересно… почему учительница английского так внезапно возненавидела обычного ученика.

Её пальцы разжались. Она отступила на шаг, и вдруг… рассмеялась. Этот звук резал слух — не веселый, не добрый, а какой-то чужой, будто смеялся не человек, а пустота в его обличье.

Я нахмурился.

— Ты прав. Я не стану ничего писать в твоё дело. — Она повернулась, прошлась к столу, провела рукой по стопке тетрадей — движение медленное, почти ласковое. — Но знаешь, что я сделаю?

Я молчал в ожидании.

— Я просто перестану тебя замечать.

Я замер. Где-то далеко за окном пролетела птица, тень мелькнула на стене, но всё это казалось теперь нереальным.

— Что?

— Ты больше не существуешь, Киселёв. — Она наконец посмотрела на меня, и в её глазах не было ничего — ни злости, ни страсти, только пустота, как в заброшенном доме. — Ни твои намёки, ни твои ухмылки, ни даже твоё существование в моём классе — ничто.

— Это блеф.

— Уверен?

Она села, взяла ручку и начала что-то писать, словно я уже испарился. Перо скрипело по бумаге — звук такой обыденный, такой… безразличный.

Я стоял, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, как ладони становятся липкими от пота. Это… не по сценарию. Я ждал крика, может быть, даже новой вспышки страсти — но не этого. Не этого ледяного безразличия, которое жгло хуже любого гнева.

Это… не по сценарию.

— Елена… — мой голос звучал хрипло, словно я неделю не пил воды.

— Уходи.

Я не двинулся с места. Ноги будто приросли к полу.

— Вы не можете просто…

— Уходи.

Её голос был тихим, но таким, что мои мышцы среагировали сами — я автоматически шагнул к двери. Рука сама потянулась к ручке…

Но в последний момент я обернулся:

— Это не конец.

Она даже не подняла головы, только пальцы слегка сжали ручку, что выдало её. Но только на мгновение.

— Для тебя — да.

Коридор был пуст, только моё отражение в тёмном окне — искажённое, размытое, как будто я уже начал исчезать. Как она и обещала.

***

На следующий день я вошёл в класс с привычной ухмылкой, ощущая на губах привкус вчерашнего поражения, горький, как недопитый кофе. Солнечный свет, падающий через окно, резал глаза, но я щурился, готовый к новой словесной дуэли. С первых шагов я почувствовал, как воздух стал другим — густым, тяжёлым, словно наполненным свинцовой пылью.

Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когда я проходил между рядами, ожидая, что вот сейчас — сейчас она посмотрит, сейчас дрогнет, сейчас не выдержит. Мои ноги, обычно такие уверенные, вдруг стали тяжёлыми, будто прилипли к полу, когда я заметил, что она даже не шелохнулась при моем появлении.

Елена Николаевна даже не подняла глаза. Её пальцы, обычно такие выразительные, листали журнал с механической точностью, будто она считала не учеников, а количество тетрадей в стопке. Моё имя, прозвучавшее из её уст, было лишено всяких оттенков — плоское, безжизненное, как страница в учебнике грамматики.

— Киселёв, — она вызвала меня к доске, но её голос звучал так, будто обращался к пустому месту. Глаза скользнули где-то в районе моей головы, словно я был пятном на стене, невидимкой, призраком, чем-то не стоящим даже мимолётного взгляда.

Я нарочно медлил, вставая, слегка задевая парту, чтобы громкий скрип привлек её внимание. Чувствуя, как кровь приливает к лицу. Секунда. Две. Я ждал, что она взглянет на меня — хотя бы искоса, хотя бы с ненавистью.

Но её глаза упорно скользили мимо, как будто я был прозрачным, дырой в реальности. Даже воздух вокруг неё казался неподвижным, не дрогнул ни на йоту от моего присутствия.

— Раскрой скобки, — сказала она в воздух, поворачиваясь к доске. Голос оставался ровным, безжизненным, как у робота. Будто его обрабатывали машиной, удаляя все интонации, все оттенки, всё, что делало его живым.

— Какое предложение? — спросил я чуть громче, чем нужно, надеясь вывести её из этого ледяного транса.

Класс затих. Даже Сушин, вечно ёрзающий на стуле, замер. Тишина была такой густой, что я слышал, как где-то за окном скрипит ветка, как капает вода из крана в углу кабинета.

Она наконец повернулась, но её взгляд упёрся куда-то мне в плечо, будто я был не человеком, а неодушевлённым предметом, на который не стоит тратить взгляд.

— He (to know) the rules, but he (to ignore) them, — произнесла она бесстрастно, словно диктовала прогноз погоды.

Я замер.

Это был намёк. Но поданный так холодно, что даже Паша, обычно не самый проницательный, крякнул:

— Ого, напряглись.

Я вышел к доске, ощущая, как пол под ногами будто стал зыбким, как будто я шёл не по твердому линолеуму, а по тонкому льду. Мел в моих пальцах казался необычно холодным, хрупким.

Я написал:

«Он знает правила, но игнорирует их.»

Повернулся.

Елена Николаевна уже стояла у окна, проверяя чью-то тетрадь. Солнечный свет падал на её профиль, подчёркивая резкие линии подбородка, напряжённые скулы. Она выглядела как статуя — совершенная, неприступная, холодная.

— Правильно? — спросил я, чувствуя, как в груди закипает что-то тёмное и колючее.

Она не ответила. Даже не пошевелилась. Только страница в тетради перевернулась с лёгким шорохом.

— Елена Николаевна?

Тишина. Она продолжала писать, её рука двигалась плавно, без малейшего дрожания.

Потом, не глядя, она кивнула:

— Садитесь.

Я вернулся на место, стиснув зубы так сильно, что аж заболела челюсть. В ушах стучала кровь, а в голове крутилась только одна мысль: Она действительно делает это. Она вычёркивает меня из своего мира.

И самое страшное — это работает. Потому что её равнодушие жгло сильнее любой злости. Сильнее любой страсти.

Макеев толкнул меня локтем, но я даже не повернулся. Мел, который я всё ещё сжимал в руке, раскрошился, оставив на ладони белые следы, как пепел.

Я смотрел на неё, на её строгий профиль, на пальцы, перелистывающие страницы, и чувствовал, как что-то внутри меня медленно, но верно трескается.

Она победила. Не криком, не угрозами, а вот этим — тихим, методичным, совершенным безразличием.

И самое страшное было то, что я не знал, как с этим бороться.

***

День за днём игра продолжалась, превращаясь в изощрённую пытку. Каждое утро я входил в класс с горьким привкусом на губах — смесью ярости и отчаянного желания пробить эту ледяную стену. Каждый раз ловя себя на том, как взгляд сам ищет её фигуру у доски. А она... Она стала мастером этого нового искусства — искусства не-видения.

Солнечные лучи, игравшие в её волосах, теперь казались мне насмешкой — они всё так же золотили её строгий пучок, но больше не отражались в глазах, смотревших сквозь меня.

Я провоцировал:

— Елена Николаевна, — голос мой звучал сладко-язвительно, — а как правильно: “I can’t resist you” или “I can’t resist to you”? [1]

Класс захихикал, но смех их резал слух — фальшивый, нервный. Воздух наполнился электрическим напряжением, будто перед грозой.

Я видел, как у Вали дернулась щека, как Ульяна прикрыла рот ладонью, как Олег покраснел до корней волос.

Она даже бровью не повела. Её пальцы, обычно такие выразительные, не дрогнули. Они продолжали листать журнал с механической точностью. Только губы, всегда такие выразительные, едва заметно шевельнулись:

— Первый вариант. Следующий вопрос.

Я испытывал её:

На перемене «случайно» задел её плечо в коридоре. Моё сердце бешено заколотилось, кровь ударила в виски, а в животе похолодело. Контакт длился доли секунды, но я почувствовал тепло её кожи сквозь тонкую ткань блузки, уловил знакомый аромат духов — теперь такой далёкий.

— Ой, извините, — сказал я с наигранной небрежностью, но голос предательски дрогнул.

Она прошла мимо, будто не почувствовала прикосновения, а я сам был всего лишь сквозняком, случайно залетевшим в школьный коридор.

Я злился:

— Вы что, серьёзно? — прошипел я, когда она снова не отреагировала на мой явный намёк в её сторону. Пальцы вцепились в край парты так, что побелели костяшки.

Она подняла глаза — и впервые за неделю посмотрела на меня. Но этот взгляд... Пустой. Безжизненный. Как на мебель в классе — нужную, но совершенно неинтересную. Как на надоевшую муху. Как на пустое место.

— Ты закончил? — спросила она ровно, и в этом спокойствии было что-то пугающее.

Я почувствовал, как кровь ударила в виски, как в груди разливается жгучая смесь ярости и отчаяния. Губы сами собой растянулись в улыбке, но она была больше похожа на оскал.

— Нет.

— Жаль.

И всё.

Одно слово — и я снова перестал существовать. Она снова выключила меня из своего мира, будто только что стёрла меловую пыль с доски. Её взгляд скользнул мимо, вернулся к тетрадям, а пальцы, всегда такие живые, продолжили выводить ровные строчки красной ручкой, будто ничего не произошло.

Я сидел, ощущая, как сердце бешено колотится, как в горле стоит ком, который невозможно проглотить. Она выигрывала эту войну, и самое страшное было то, что мне нравилась её жестокость. Эта холодная, расчётливая, совершенная беспощадность.

Потому что даже в этом ледяном безразличии я видел её — настоящую. Ту, что предпочитала сжечь всё дотла, чем признать поражение.

И в этом мы были похожи.

Но я не знал, как вернуть хотя бы её гнев, её раздражение, её ненависть — всё, что угодно, но только не эту ледяную пустоту, в которой я перестал существовать.

***

Я решился — нет, не просто решился, а бросил вызов собственной трусости, заставив себя сделать этот шаг.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему коридору. Я стоял у двери учительской, сжимая и разжимая ладони, чувствуя, как под кожей бегут мурашки.

Сделай это. Сейчас или никогда.

Когда она вышла, её шаги были лёгкими, почти невесомыми, будто она и не касалась пола. Но стоило ей заметить меня, тело напряглось, словно дикий зверь, учуявший опасность.

— Нам нужно поговорить.

Голос мой дрогнул, но я не позволил ему сорваться в шёпот.

Она попыталась обойти, даже не глядя в мою сторону, но я резко шагнул вперёд, перекрыв путь. Запах её духов — лёгкий, холодный, как утренний ветер — ударил в нос, и на мгновение я потерял ход мыслей.

— Отойди.

Её губы едва дрогнули, но в глазах — о Боже, в этих глазах — не было ни страха, ни злости. Только усталость. Глубокая, бездонная, как будто она уже тысячу раз проживала этот момент.

— Нет.

И тогда в них вспыхнуло что-то. Не огонь, не ярость, а скорее… досада. Как будто я снова, в который раз, заставил её разочароваться.

— Чего ты добиваешься?

Её голос звучал тихо, но каждое слово впивалось в кожу, как лезвие.

— Хочу, чтобы вы перестали притворяться! — вырвалось у меня, и я сам услышал, как это звучало: не сила, а отчаянная, детская мольба.

— Я притворяюсь? — она сухо рассмеялась, а во взгляде мелькнуло что-то неуловимое, почти жалость. — Это ты ведёшь себя как ребёнок, который не получил игрушку.

Я шагнул ближе, так близко, что увидел, как зрачки её расширились, как дыхание на секунду сбилось. Но она не отступила. Просто поправила сумку на плече — медленно, нарочито спокойно, будто давая мне понять: Ты для меня — не угроза. Ты — помеха.

— Мне плевать на игрушки.

Она вздохнула, и в этом вздохе было столько усталого превосходства, что у меня сжались кулаки.

— Игра окончена. Ты проиграл.

И ушла.

А я остался стоять, чувствуя, как гнев и стыд растекаются по телу горячей волной. Её шаги тихо затихли в конце коридора, а в ушах ещё звенел её голос — холодный, окончательный.

***

Успокоиться и отпустить ситуацию не получилось. Поэтому я решил зайти ещё дальше.

Сердце колотилось так бешено, что казалось — вот-вот вырвется из груди. Я задержался после звонка, делая вид, что копаюсь в рюкзаке, но на самом деле лишь ждал, когда класс опустеет. Каждый звук — скрип парты, чей-то смех в коридоре — заставлял меня вздрагивать. Наконец, последний одноклассник исчез за дверью, и воздух стал густым, словно наполненным статикой перед грозой.

Пальцы автоматически перебирали содержимое рюкзака, но взгляд был прикован к её профилю: она склонилась над тетрадями, и солнечный луч, пробивающийся сквозь жалюзи, золотил прядь волос, выбившуюся из строгой причёски. Бумага в моих руках стала влажной от пота.

Быстрым, почти воровским движением я подсунул листок между страниц её учебника. Лист чуть дрожал в моих пальцах — или это дрожь бежала по моим рукам?

Три строчки.

Три строчки, выведенные ночью при свете настольной лампы, когда в доме давно все спали. Три строчки, которые сейчас кажутся одновременно и слишком откровенными, и недостаточно смелыми.

Всего три строчки, но каждая — как нож, вонзённый в невидимую преграду между нами:

«Правила созданы, чтобы их нарушать. Особенно те, что касаются соблюдения дистанции.»

Я был уже почти у двери, когда услышал её голос:

— Киселёв.

Мой позвоночник мгновенно покрылся ледяными мурашками. Её голос — спокойный, ровный, но в нём появилась та самая интонация, которая заставила обернуться.

Она не поднимала глаз от книги, пальцы лениво перелистывали страницы, но я видел, как её ноготь слегка постукивал по обложке — нервный, отрывистый ритм.

— Да? — я сделал невинное лицо, но внутри всё сжимается.

— Ты забыл подписать свою рабочую тетрадь.

— А, ну да… — вернулся к её столу, нарочито медленно, чувствуя, как каждый шаг словно даётся с усилием, будто воздух стал плотным, как сироп.

Шаги к её столу давались с трудом — ноги будто налились свинцом. Каждый — преодоление, каждый вдох — осознанный. Воздух между нами густел, наполняясь электричеством невысказанного.

Она пододвинула к себе учебник, и мой листок оказался у неё в руках. Бумага белела на фоне её пальцев — таких спокойных, таких… безразличных.

— Забавно, — произнесла она ровным тоном, но уголки её губ чуть подрагивали, но не в улыбке — скорее в нервном тике. — Но, кажется, ты перепутал адресата. Может, хотел передать это кому-нибудь другому?

Я наклонился ближе, и внезапно заметил то, чего раньше не видел — крошечную родинку над её левой бровью, почти скрытую тональным кремом. Её дыхание ровное, но зрачки расширены, поглощая почти всю радужку.

— Нет.

Она закрывает учебник, прижимая записку между страниц, и на секунду её пальцы задерживаются на бумаге, будто взвешивая что-то.

— Тогда советую быть осторожнее, — её голос тихий, но в нём что-то изменилось. В нём появилась новая нота, что-то… опасное. — Бумага — вещь опасная. Может попасть не в те руки.

— А вы переживаете за меня? — ухмыльнулся, но внутри — пустота, будто я балансировал на краю.

Когда она наконец подняла глаза, я увидел в них бурю, тщательно скрываемую под слоем профессионального равнодушия. В её глазах что-то мелькнуло. Что-то тёмное, неуловимое. Не гнев. Не раздражение. Что-то… другое.

— Нет. Я предупреждаю.

Последнее, что я заметил перед тем, как развернуться — как её грудь едва заметно вздымалась при вдохе, как будто ей тоже не хватает воздуха. Дверь закрылась за мной, оставляя за спиной тишину, которая звенела, как натянутая струна. Но я ещё долго стоял в коридоре, прижав ладони к холодной стене, пытаясь унять дрожь в коленях.