Заметки на полях

Когда звонок прозвенел, я задержался, наблюдая, как она собирает книги. Её движения были такими… обычными. Именно это ранило больше всего – что для неё всё это, похоже, уже стало просто эпизодом. Тогда как для меня каждый урок без нашего молчаливого диалога ощущался как потеря.

Я вышел последним, и дверь закрылась за мной с особенно громким стуком. В коридоре пахло краской и каким-то дезинфицирующим средством – школа готовилась к проверке. Я шёл мимо её кабинета, и мне вдруг страшно захотелось вернуть всё назад.

Я свернул в туалет, плеснул ледяной воды в лицо. В зеркале на меня смотрел не дерзкий парень с вызовом в глазах, а просто уставший подросток с тёмными кругами под глазами.

***

Тени в школьном дворе растягивались, как резина, когда я наконец переступил порог школы. Последние лучи солнца пробивались сквозь деревья, рисуя на асфальте кружевные узоры. Воздух был насыщен запахами весны – сладковатым душком распускающихся цветов и едва уловимым шлейфом дешёвого табака от чьей-то недавней сигареты.

Они сидели там, где всегда – на низкой, покосившейся лавочке у школы, на которой до нас так же сидели поколения других школьников.

Валя жестикулировал, рассказывая что-то, и солнечный луч выхватывал из полумрака его руки – в царапинах и синяках, с потёртыми костяшками пальцев. Глеб, сгорбившись над телефоном, напоминал хищную птицу – его острый нос почти касался экрана, а тонкие пальцы лихорадочно листали ленту. Ульяна смеялась, запрокинув голову, и свет играл в её светлых кудряшках, превращая их в подобие небесного облачка. Настя сидела чуть поодаль, но по тому, как её плечи подрагивали в такт общему смеху, было ясно – она здесь полностью, всем своим существом.

Я замер в нескольких шагах. Сердце стучало странно – не так, как в последние дни (часто, мелко, как у затравленного зверя), а глухо и размеренно, будто возвращаясь к своему естественному ритму.

Макеев первым заметил меня. Его рассказ оборвался на полуслове, и наступила та самая неловкая пауза, от которой у меня свело живот. Но затем он просто приподнял подбородок – этот почти незаметный жест содержал целый спектр эмоций: Ну и что? Ты же один из нас. Садись уже.

Я сделал несколько шагов вперед. Лавочка была холодной даже сквозь ткань брюк. Ульяна, не глядя, сунула мне в руки полупустую пачку чипсов «Краб». Они были уже не хрустящими, слегка отсыревшими – явно пролежали открытыми не один час.

– На, а то Глеб всё сожрёт, – её голос звучал так естественно, как будто ничего не произошло. Как будто я не пропадал последние недели, не огрызался, не отмахивался от них.

Игнатов фыркнул, но не стал спорить. Вместо этого он протянул мне один из своих наушников – старых, потрёпанных, с потертым штекером.

– Зацени.

Он увеличил громкость, и музыка ударила мне в уши – резкая гитарная партия, переходящая в бешеный бит. Это был его новый трек, тот самый, над которым он бился всю прошлую четверть.

Настя молча подвинулась ближе. Её плечо коснулось моего – лёгкое, едва ощутимое прикосновение, но от него по спине пробежали мурашки. Она пахла ванильным кремом для рук и чем-то ещё – возможно, новыми духами, с нотками персика.

– Выглядишь дерьмово, – сказала она просто, но в её глазах не было осуждения – только знакомая всем нам смесь заботы и прямоты.

Я хмыкнул, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются в улыбке. Это была правда – мешки под глазами, всклокоченные волосы. Я не спал нормально уже несколько дней, а вчерашняя попытка заставить себя что-то написать закончилась тем, что я просто сидел на полу в своей комнате, слушая, как за стеной тикают часы.

– Спасибо, что заметила, – пробормотал я.

Ульяна вздохнула, достала из кармана пачку ментоловых сигарет и протянула мне одну. Я взял, хотя начал задумываться о том, чтобы бросить. Зажигалка с драконом (подарок Глеба на её шестнадцатилетие) блеснула в последних лучах солнца. Дым, который она выпустила, закрутился причудливыми кольцами, смешиваясь с нашим дыханием на прохладном воздухе.

Валя швырнул мне банку колы – ледяную, покрытую каплями конденсата. Я поймал её автоматически, ощутив знакомый холод в ладонях.

– Пей, – буркнул он, но в его голосе не было грубости. – А то совсем сдулся.

Я открыл банку. Газировка ударила в нос, шипела на языке, слишком сладкая, слишком знакомая. Именно такой колой мы запивали первые пробы алкоголя за гаражами, именно её пили после неудачных контрольных, именно её Макеев всегда приносил, когда кто-то из нас был не в духе.

Я сделал большой глоток и чуть не поперхнулся. Игнатов хмыкнул и добавил громкости в наушниках. Бас застучал прямо в висках. Я закрыл глаза, чувствуя, как музыка проникает в каждую клеточку, вытесняя все дурные мысли.

И вот так, под крики ворон и шум ветра, мы сидели. Без лишних слов. Без пафоса. Просто… снова вместе.

Я сделал ещё один глоток колы и вдруг почувствовал, как что-то в груди – то, что было сжато в тугой узел все эти дни – наконец разжалось. Это было похоже на то, как после долгой пробежки вдруг перестаёшь задыхаться – резко, почти болезненно, но так сладко.

Никто не спрашивал о ней. Никто не требовал объяснений.

Я не сказал «простите». Они не сказали «мы понимаем». Они просто… вернули меня в наш общий мир, где не нужны были слова, чтобы понять главное. Как будто я и не уходил. Как будто я всегда был здесь.

И впервые за эти дни я вспомнил, каково это – дышать полной грудью. Без тяжести. Без ожогов. Без этой дурацкой мысли, что я один.

Закат догорал за школьной крышей, а мы сидели впятером, и в этом не было ничего особенного.

Но когда мы встали и пошли к выходу со школьного двора, Макеев неожиданно ткнул меня локтем в бок – его фирменный знак того, что всё в порядке.

– Завтра идём на базу после уроков. Ты с нами.

Это не был вопрос. Это было напоминание – ты свой. Ты здесь. Ты не один.

– Ага, – ответил я.

И этого было достаточно.

Потому что в этом простом слове содержалось всё – и благодарность, и извинение, и обещание. И они поняли. Как всегда понимали без слов.

***

Гена хлопнул в ладоши так громко, что эхо разнеслось по всей нашей «базе» – заброшенному гаражу на окраине, где ржавые стены были испещрены граффити, а потолок украшали гирлянды из сломанных гитарных струн.

– Так, – его голос прозвучал торжественно, – Хватит киснуть, давайте вечеринку какую-нибудь устроим.

Я запрокинул голову на спинку дивана, обитого потрёпанной кожей, и почувствовал, как пружины впиваются в затылок. Пальцы автоматически нашли аккорд на старенькой гитаре, которую мы когда-то «спасли» из школьного подвала. Струны под пальцами вибрировали глухо, отражая моё состояние – не песня, а просто набор звуков, как мои мысли последние дни – не жизнь, а просто существование.

– В честь чего? – спросил я, наблюдая, как пылинки танцуют в луче фонаря, пробивающегося через разбитое окно.

Гендос повернулся ко мне, и его ухмылка осветила всё помещение ярче, чем тусклая лампочка над головой. В его глазах – этих вечно смеющихся, озорных глазах – я увидел что-то новое. Не жалость, нет. Скорее, вызов.

– Ванёк, тебе Ленка совсем голову вскружила, что ты такие тупые вопросы задаёшь? – он швырнул в меня подушку, из которой вылетело облако пыли. – В честь того, что мы ещё живы.

Он достал из рюкзака бутылку с жидкостью ядовито-фиолетового цвета, которая при свете отливала неестественным неоновым свечением как что-то радиоактивное.

– Или в честь конца света, который когда-нибудь обязательно настанет. Или… – он сделал драматическую паузу, – в честь того, что совсем скоро ты станешь взрослым.

Струна под моим пальцем звонко лопнула.

– Чего?

– Ты забыл, что тебе восемнадцать через неделю?

Я замер, ощущая, как что-то холодное пробегает по спине. Внезапно я осознал вкус пыли на языке, запах плесени, въевшейся в стены, и то, как сильно дрожат мои пальцы.

– Блин, – голос сорвался, а гитара болезненно скрипнула, когда я поставил её на пол. – Серьёзно?

Друг закатил глаза с такой экспрессией, что мог бы составить конкуренцию театральным актёрам. Кусок смятой фольги от шоколадки больно ударил меня в лоб.

– Ну да, Ванёк, серьёзно. Ты же вроде не вчера родился, должен бы помнить.

Я медленно провёл рукой по лицу. В голове крутилось только одно: восемнадцать. Последний год школы. Экзамены. Прощание с детством. Взрослый.

– О, смотрите, он сейчас опять в депрессию уйдёт, – флегматично заметил Глеб, доставая стаканы. – Давай без этого. Тебе же не в сорок лет стукнуло.

Я глубоко вздохнул и резко встряхнул головой, пытаясь стряхнуть накатившуюся тяжесть.

– Да я не… – голос звучал хрипло. – Просто… Ладно, чёрт с ним. Давайте вашу дурацкую вечеринку.

Лицо Гены озарилось как у ребёнка, которому разрешили съесть весь торт.

– Значит, план такой: – он вскочил на ящик из-под пива, превратившийся в импровизированный подиум, – в субботу – предварительный разогрев: закупка всего, что горит, взрывается или хотя бы мерзко пахнет. В воскресенье…

– В воскресенье я умру? – перебил я, ощущая, как в горле пересыхает.

– В воскресенье ты проснёшься взрослым, – он сделал паузу, – и пожалеешь об этом.

Все засмеялись. Даже я не удержался.

Он уже наливал в пластиковые стаканы эту подозрительную жидкость. Она булькала, словно жидкий яд из фантастического фильма.

– Ну что, Ванёк, готов к последней неделе детства?

Я взял стакан, чувствуя, как холодный пластик прилипает к ладони. Посмотрел на эту химическую атаку, которая пахла обещанием головной боли на следующее утро. Потом на их ожидающие рожи.

– Вы – конченые идиоты, – сказал я и выпил залпом.

Огонь распространился по горлу, обжёг пищевод и устроил фейерверк в желудке. Я закашлялся, чувствуя, как слёзы выступают на глазах.

– Что это за гадость?

– Экспериментальный коктейль, – хмыкнул Гена, любовно поглаживая бутылку. – В составе: водка, энергетик, кола и… кое-что ещё.

– Что это «кое-что»?

– Ваше детское разочарование в этом мире, – хмыкнул он, а потом сам сделал глоток и скривился.

– Ты меня отравишь до моего же дня рождения.

– Не умрёшь, – махнул он рукой, и я заметил свежий шрам на его запястье – след от нашего последнего «приключения».

– Ладно, а еда? – спросил я, чувствуя, как алкоголь начинает разливаться тёплой волной по телу. – Или будем праздновать моё восемнадцатилетие одной выпивкой?

– Всё под контролем, – Гена начал загибать пальцы, пока говорил с пафосом тамады на свадьбе. – Настюха с Улей что-нибудь да сварганят нам, а Лена…

Моё сердце сделало кульбит при этом имени. Я резко поднял голову.

– …Ленка ничего. Я просто проверил твою реакцию.

– Ген… – я сжал кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Ладно, ладно! – он засмеялся, отпрыгивая подальше, когда я замахнулся в его сторону гитарным медиатором. – Просто расслабься, Ванёк. Всё будет эпично.

Я откинулся на диван, чувствуя, как старые пружины теперь впиваются в спину. Друзья оживлённо обсуждали детали, их голоса сливались в единый шум, а тени от фонаря рисовали на стенах причудливые узоры.

И в этот момент я вдруг осознал – вот оно. Вот то самое, ради чего стоит жить. Не грандиозные планы, не высокие идеалы, а вот эти дурацкие моменты, когда тебя окружают люди, которые знают тебя лучше, чем ты сам.

– Эпично… – пробормотал я, наблюдая, как Макеев пытается поджечь ложку с сахаром, а Игнатов его одёргивает. – Точно.

Где-то в глубине души я уже предвкушал, что этот «план» развалится в первые же полчаса. Мы забудем половину продуктов, Гена переборщит с алкоголем, Валя что-нибудь подожжёт, Глеб начнёт читать нотации, а Настя с Ульяной будут всё это фотографировать и снимать на видео.

Но, чёрт возьми, глядя на их оживлённые лица, на этот хаос, который мы называли дружбой, я вдруг понял – пусть будет весело. Пусть будет громко, глупо и нелепо.

Потому что это последние дни детства.

И потому что они – мои конченые идиоты – уже приготовили мне стакан с чем-то невообразимым, гитару с порванной струной и вечеринку, которую я запомню если не на всю жизнь, то хотя бы до следующего похмелья.

Каким бы взрослым я ни стал через неделю, эти идиоты никогда не дадут мне забыть, каково это – быть по-настоящему живым. И ради этого стоило дожить до восемнадцати.

Я допил свой коктейль до дна, чувствуя, как тепло разливается по телу, и ухмыльнулся.

– Ладно, погнали. Но если я умру – я вас всех приду забирать с собой.

Гена звонко хлопнул меня по спине:

– Договорились, Ванёк.

***

Вечер субботы начался с того, что Глеб случайно поджёг скатерть, пытаясь зажечь бенгальские огни для «атмосферы». Огонь вспыхнул внезапно – ярко-оранжевый язык пламени лизнул дешёвую синтетическую ткань, и через секунду на столе уже плясал целый костёр. Мы застыли на мгновение, заворожённые этим неожиданным световым шоу, пока запах горелого пластика не ударил в нос.

– Блять! – первым очнулся Валя и с размаху вылил на пламя всю бутылку газировки. Шипение, клубы едкого дыма, и вот уже чёрная, обугленная дыра зияет посреди скатерти с цветочным узором, которую мы стащили у Ули из дома.

Гена, вместо того чтобы испугаться, вдруг расхохотался и, схватив обгоревший край, начал размахивать им, как пиратским флагом:

– Это знак! Теперь вечеринка точно будет легендарной!

Дым щекотал горло, заставляя кашлять, но я не мог не рассмеяться – его глаза горели почти так же ярко, как только что погасшее пламя.

В комнате пахло гарью, фруктовым ликёром и нашей юностью, которая медленно, но верно сгорала, как та скатерть.

– Ты вообще понимаешь, что «хороший знак» обычно не включает в себя риск сгореть заживо? – Макеев, уже успевший занять своё привычное место на подоконнике, затянулся сигаретой и выпустил дым колечками. – Надо было просто свечки купить.

– Свечки – это для девочек, – Гена презрительно сморщил нос, всё ещё размахивая обугленной тканью. – А у нас тут мужская вечеринка.

– Да? – я поднял бровь, указывая на бутылку розового ликёра с блёстками, которую Ульяна притащила с торжественным видом. В свете гирлянды жидкость внутри переливалась, как дешёвый парфюм из рекламы.

– Ну… почти мужская, – сдался он, наконец-то выкидывая остатки скатерти в мусорку.

Я смотрел на них – на Глеба, который уже наливал новую порцию адского коктейля, на Валю, рисующего пеплом от сигареты на стекле, на Гену, проветривающего комнату с помощью учебника по алгебре – и вдруг почувствовал, как из груди вырывается смешок. Такой тёплый, такой искренний, что даже сам удивился.

– Ты чего ржёшь? – Гена швырнул в меня подушкой, которая пахла пылью и воспоминаниями прошлых вечеринок.

Я поймал её, прижал к животу и почувствовал, как что-то внутри размягчается:

– Да просто… – я оглядел наше импровизированное «праздничное» убранство – гирлянды, приклеенные скотчем, пластиковые стаканы с подозрительными напитками, обгоревшую скатерть. – Мы все уже почти взрослые, а мы ведём себя, как дебилы лет двенадцати.

– А кто сказал, что взрослые не дебилы? – Игнатов философски поднял палец вверх, расплёскивая синюю жидкость. – Просто у них дороже игрушки.

Гена поднял бокал – пластиковый, слегка помятый, но для нас в тот момент самый ценный:

– За то, чтобы никогда не становиться скучными!

Мы чокнулись. На этот раз я пил осторожнее – после первой порции мир уже слегка плыл перед глазами, окрашиваясь в тёплые, размытые тона.

Дверь распахнулась с грохотом, впуская порцию холодного ночного воздуха и Улю с Настей, сгибающихся под тяжестью пакетов.

– Привет, придурки, – бросила Ульяна, швыряя пакет на стол. Её волосы растрепались от ветра, а на щеках играл румянец. – Там еда.

Гена тут же полез внутрь, как голодный зверь, и вытащил пакет чипсов с крабами – моих любимых.

– О, а это что, домашнее? – он заглянул в следующий пакет с наигранным восторгом.

Настя, снимая куртку, фыркнула:

– Нет, из магазина. – её голос звучал устало, но в уголках глаз прятались смешинки.

Глеб вздохнул, нарочито драматично:

– Жаль. А то я уже привык, что ты нас кормишь, как бездомных щенков.

Настя закатила глаза, но я заметил, как её губы дрогнули в сдерживаемой улыбке – она всегда таяла от этих глупых шуток.

– Это мой повар вас кормит периодически. Не обольщайся.

Я тем временем заглянул в пакет. Чипсы, бутерброды, пачка печенья… и вдруг мои пальцы наткнулись на что-то тяжёлое, прямоугольное. Я вытащил коробку с тортом – обычным магазинным, с розочками из крема и надписью «С Днём Рождения» сахарными буквами.

– Стойте, это что, торт? – мой голос прозвучал странно – чуть хрипло, чуть сдавленно.

Ульяна, уже наливавшая себе напиток, пожала плечами:

– Ну да. Какое же восемнадцатилетние без торта? Даже такого дешёвого.

Я смотрел на коробку, и вдруг в горле встал ком. Это был не просто торт. Это было признание. Подтверждение. Знак того, что несмотря на всю нашу дурацкую жизнь, несмотря на ссоры и непонимание, они здесь. Что им важно. Что мы – семья.

– Спасибо, – я пробормотал, отводя взгляд, чтобы они не увидели, как у меня блеснули глаза.

– Ой, да ладно, – Ульяна махнула рукой, но я видел, как её взгляд смягчился. – Всё равно его Гена первым делом размажет по столу.

Тот, уже откусывающий бутерброд, возмутился:

– Это когда такое было?

Но я уже не слушал. Я смотрел на них – на этих идиотов, этих безумцев, этих лучших людей в моей жизни – и понимал: вот оно. Вот то самое, настоящее. Не идеальное, не гламурное, не такое, как в кино – но наше. И значит – самое прекрасное, что может быть.

***

В воскресенье вечером мы собрались у Глеба дома – его родители уехали на дачу, оставив нам в распоряжение всю квартиру, пропитанную запахами лавандового ароматизатора и чего-то давно забытого в холодильнике.

Макеев и Игнатов, красные от натуги, надували разноцветные шары, которые девчонки притащили в огромном пакете. Каждый шар, наполняясь воздухом, издавал тонкий писк, будто протестуя против неизбежного – того, что его скоро лопнут.

Гена возился с колонками, его пальцы, покрытые царапинами от прошлых авантюр, ловко соединяли провода. Он включил плейлист под вызывающим названием «Для тех, кто не боится оглохнуть» – первая же песня ударила по барабанным перепонкам, заставив вибрировать стаканы на столе.

Когда подтянулись остальные, я понял тщетность наших закупок – школьники поглощали алкоголь с пугающей скоростью, не обращая внимания на еду.

Смеркалось. Окна квартиры отражали наше шумное сборище, смешивая его с угасающим днём. Сушин додумался выкрутить громкость на максимум – колонки завизжали какой-то адской смесью рока и техно, от которой в висках начинала пульсировать боль.

– Это вообще что? – Глеб прикрыл уши ладонями, его обычно бледное лицо покраснело от крика.

– Новый трек моего двоюродного брата! Он, типа, музыкант! – Сева гордо вскинул подбородок.

– Он, типа, глухой?! – проревел в ответ Валя, попутно отбирая у кого-то бутылку пива.

Я отступил в сторону, опускаясь на старый кожанный диван, который когда-то, должно быть, был бежевым, а теперь походил на шкуру больного животного. Его вмятины давно запомнили форму моего тела. Ладонь сжимала холодную банку пива, капли конденсата стекали по пальцам, оставляя влажные следы на джинсах. Алкогольное тепло разливалось по телу, окрашивая мир в мягкие, размытые тона. В голове приятно гудело – не сильно, ровно настолько, чтобы мир казался чуть мягче, чуть добрее.

– Эй, именинник.

Ульяна плюхнулась рядом, отчего диван жалобно скрипнул. Она протянула мне новую банку, её пальцы были холодными от напитка

– Как настроение? – она прищурилась, изучая мое лицо.

– Нормально, – я принял банку, ощущая холодный металл под пальцами, и сделал глоток, чувствуя, как горьковатая жидкость обжигает горло. – Странно только, что восемнадцать. Вроде бы ничего не изменилось, но…

– Но теперь тебя могут посадить в тюрьму как взрослого? – её губы растянулись в озорной ухмылке.

– Спасибо, утешила. – я фыркнул, но внутри что-то сжалось. Восемнадцать. Взрослый. Ответственность. Все эти слова вертелись в голове, как назойливые мухи.

Она рассмеялась.

Где-то рядом Гена с Глебом пытались станцевать что-то, что смахивало то ли на тверк, то ли на эпилептический припадок. Валя сидел на подоконнике, курил и смеялся над ними, пепел от его сигареты падал на пол, оставляя серые следы. Музыка – этот странный гибрид рока и электроники – гремела так, что стёкла дрожали. Торт – тот самый, с розочками – мирно ждал своего часа на кухонном столе, его крем слегка подтаял от духоты.

И вдруг, среди этого хаоса, я подумал о ней. О том, как бы Елена Николаевна посмотрела на этот беспорядок, на эти пустые бутылки, на нас – полупьяных, громких, нелепых. Мысль вползла, как холодный сквозняк, заставив меня съёжиться. Её образ встал перед глазами так ясно, что я даже вздрогнул, резко встряхнув головой, словно мог стряхнуть эти мысли, как назойливых мух.

– Эй, Ванёк, хватит залипать! – Гена шлёпнул меня по плечу, его ладонь была липкой от чего-то сладкого. Стакан в его руке опасно накренился, угрожая облить мои джинсы розовой жидкостью. – Ты же не хочешь провести лучший день своей жизни в депрессии?

– Я не в депрессии, – буркнул я, но мои пальцы сами собой сжали банку так, что алюминий прогнулся.

– Ага, конечно. Ты просто медитируешь на пепелище, – усмехнулся Игнатов, разворачивая кулёк с чипсами, его тонкие пальцы быстро раздавали хрустящие треугольники всем желающим.

И в этот момент музыка резко оборвалась. Тишина, наступившая после какофонии, была почти оглушающей. Кто-то вырубил колонку, и в этот момент внезапно раздался звонок в дверь – такой обыденный, но отчего-то заставивший моё сердце бешено колотиться. Все замерли, чипсы застыли на полпути ко ртам, бутылки застыли в воздухе. Десятки глаз уставились на дверь.

– Это не мои родители, – быстро сказал Глеб, его голос вдруг стал слишком громким в тишине. – Они в Адлере до среды.

– Может, соседи? – прошептала Ульяна, её пальцы сжали моё запястье. – Или полиция.

Я подошёл к двери, ощущая, как ладони становятся влажными. Повернул ручку – холодный металл больно впился в кожу – и распахнул её. А в следующую секунду мир словно остановился.

На пороге стояла Елена Николаевна.

Но не та, которую мы знали по школе. Эта была в обтягивающих джинсах и джинсовой куртке, с тщательно подведёнными глазами, которые казались ещё больше, ещё глубже. Её волосы, обычно собранные в строгий пучок, теперь свободно спадали на плечи светлыми кудрями. В одной руке она держала бутылку в элегантной упаковке.

– Привет, – сказала она, и ее голос звучал иначе – теплее, тише. – Я опоздала?

– Ты… – я стоял, чувствуя, как слова застревают в горле. – Как ты… Вы…

– Гена сказал адрес, – она пожала плечами, но я заметил, как её пальцы слегка дрожат, сжимая сумочку. Уголки губ подрагивали, будто она с трудом сдерживала улыбку.

За моей спиной раздался шёпот: «Ого», «Это Елена Николаевна?», «Что она тут делает?», «Я перепил или это правда она?»

Я отступил, пропуская её внутрь. Она окинула взглядом наше «торжество» – разбросанные чипсы, пустые банки, Валю, который пытался незаметно вытереть алкогольные пятна с футболки. Глеба, застывшего с открытым ртом и чипсом, торчащим из него, как сигнальный флажок. Её губы дрогнули.

– У вас… мило, – сказала она наконец, и в её глазах промелькнуло что-то тёплое, что заставило моё сердце ёкнуть. Она протянула мне бутылку. – Это тебе. На восемнадцатилетие.

Я взял подарок, наши пальцы едва коснулись – на секунду, но этого хватило, чтобы по спине пробежали мурашки. Бутылка была тёплой от её рук. Взгляд упал на этикетку. Какое-то дорогое вино, не из нашего с друзьями ценового диапазона.

– Спасибо, – я пробормотал, чувствуя себя идиотом. – Я… не думал, что ты… вы…

Она посмотрела на меня – долгим, каким-то новым взглядом, в котором было столько всего, что я не мог разобрать. А потом резко развернулась к остальным:

– Ну что, где тут у вас что-нибудь менее ядовитое, чем то, что вы уже пьёте?

Игнатов тут же оживился, как будто только и ждал этого момента:

– Для особо ценных гостей у нас есть… – он залез под стол, шурша обёртками, и достал припрятанную бутылку виски, – вот это! Настоящая, не разбавленная!

– Ты же говорил, что её уже нет! – возмутился Макеев, его брови поползли вверх.

– Потому что я знал, что вы её сразу же угробите!

Я стоял, сжимая в руках бутылку, и чувствовал, как что-то внутри меня странно ёкает. Она пришла. На самом деле пришла. Для меня. В этот дурацкий, шумный, пьяный вечер.

Медленно подошёл к столу, поставил бутылку рядом с тортом – два подарка, два мира, которые сейчас соприкоснулись. Налил себе виски – золотистая жидкость искрилась в стакане, обещая тепло.