Заметки на полях

Елена Николаевна устроилась в углу, наблюдая, как Валя и Глеб с азартом пытаются открыть бутылку вина без штопора. Я стоял посередине комнаты, чувствуя себя идиотом, но впервые за долгое время – счастливым идиотом.

– Ну что, именинник, – Гена подмигнул, его голос звучал хрипло от крика и алкоголя. – Теперь твоя вечеринка официально удалась.

– Заткнись, – пробормотал я, но не смог сдержать улыбку, которая рвалась наружу, как весенний ручей сквозь лёд.

Сушин снова включил музыку, на этот раз что-то менее оглушительное – мелодичную балладу, под которую даже можно было разговаривать. Елена Николаевна поймала мой взгляд через всю комнату и слегка приподняла бокал – тот самый, что я ей налил. В её глазах было что-то новое – не учительская строгость, не отстраненность. Что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

В этот момент я понял – восемнадцать. Вот оно. Не в паспорте, не в дате рождения. А вот в этом. В этом странном, нелепом, прекрасном моменте, когда все дороги внезапно открываются, а мир становится больше, чем казался вчера.

***

Душный воздух квартиры висел густыми волнами, пропитанный сладковатой горечью вина и терпким запахом перегара. В горле першило от табачного дыма, осевшего плотной плёнкой на всём вокруг. Я сидел на продавленном диване, чья потрёпанная обивка липко прилипала к оголённым участкам кожи. Капля пота медленно скатывалась по позвоночнику, оставляя за собой мокрый след, будто улитка на горячем асфальте.

Мои глаза, воспалённые от дыма и усталости, неотрывно следили за ней. Елена Николаевна стояла у балконной двери, её силуэт растворялся в отражениях на стекле – то появляясь, то исчезая, как мираж. В длинных пальцах она вальяжно крутила бокал, и рубиновые блики вина плясали по её запястьям, подчёркивая тонкие голубые вены. Когда она улыбалась в ответ на чью-то реплику, в уголках её глаз собирались морщинки-лучики, но сами глаза оставались отстранёнными, словно смотрели сквозь стены, туда, где не было этого шума.

Балконная дверь приоткрылась с лёгким скрипом, впуская струю прохладного ночного воздуха. Он пах дождём, который вот-вот должен был пойти, и чем-то ещё – может быть, далёким костром, может быть, просто весенней свежестью. Елена Николаевна исчезла в темноте, оставив за собой лишь отблеск лунного света на стекле.

Я подождал три секунды – ровно столько, сколько нужно было, чтобы не выглядеть совсем уж отчаянным – и последовал за ней.

Ноги были ватными. Каждый шаг отдавался гулко в висках, где уже начинала пульсировать лёгкая головная боль от алкоголя.

Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, заставив на мгновение задержать дыхание. На балконе было тихо, если не считать приглушённые удары басов из квартиры – кто-то снова включил музыку на полную громкость.

Елена Николаевна прислонилась к перилам, закуривая. Оранжевый огонёк зажигалки на мгновение осветил её лицо – высокие скулы, тени под глазами. Её кудри колыхались на ветру, как морская трава в подводном течении.

– Не выношу духоту, – сказала она, не оборачиваясь. Голос звучал хрипловато от сигаретного дыма.

Я прислонился к стене рядом, стараясь держать дистанцию – достаточно близко, чтобы слышать, достаточно далеко, чтобы не вторгаться в её пространство. Внизу, под балконом, горели редкие фонари, освещая пустынную детскую площадку. Качели слегка раскачивались на ветру, скрипя, как старые кости. Будто призраки детства, которое мы все сегодня пытались похоронить.

– Не знал, что вы курите, – вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. Губы были сухими, язык казался ватным.

Она повернулась, и в свете уличного фонаря я увидел, как золотистые искры пробежали по её ресницам – может быть, отблеск огонька сигареты, может быть, просто игра света.

– Иногда. В особых случаях. – Она выпустила дым колечком, и оно медленно расплылось в холодном воздухе. – Ну что, как ощущения взрослого человека?

Я прислонился рядом, глядя на город. Где-то вдали мигали огни больницы, ещё дальше – жёлтые окна спальных районов. Каждое из них казалось сейчас таким далёким, таким чужим.

– Пока что только голова болит. И желудок протестует против экспериментов вашего брата.

Она усмехнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок.

– Зато теперь можешь официально покупать всё это сам.

– Какая радость, – фыркнул я, чувствуя, как холодный металл перил впивается в локти.

Наступила тишина. Неловкая. Та самая, что висела между нами всю последнюю неделю – густая, плотная, как туман. Я перебирал в голове фразы, но все они казались либо слишком пафосными, либо слишком глупыми.

– Спасибо, что пришли, – пробормотал я наконец, глядя на свои руки, покрасневшие от холода.

– Думаю, сейчас мы можем перейти на «ты».

Она повернула голову, её глаза блестели в темноте – тёмные, глубокие, как ночное небо. В них отражались далёкие звёзды.

– Гена сказал, ты неделю ходил как призрак. Думала, проверить – вдруг и правда испарился.

Я фыркнул:

– Ага, очень смешно.

Мы снова замолчали. Где-то внизу проехала машина, осветив на секунду её лицо жёлтым светом фар. Я заметил, что она слегка подкрасила губы – совсем чуть-чуть, почти незаметно, но для меня, знавшего её обычный строгий образ, это было как гром среди ясного неба.

– Изначально думала, что приходить не стоит.

– Почему передумала? – спросил я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Она затянулась, и кончик сигареты вспыхнул ярко-красным.

– Потому что взрослые – это не те, кто сидит дома и делает всё правильно. Взрослые – это те, кто иногда делает выбор в пользу моментов, которые запомнятся.

Я засмеялся:

– Это ты у Гены подслушала?

– Нет, – она улыбнулась. – Это я сама придумала.

Музыка в квартире сменилась резко, будто кто-то невзначай переключил кадр в старом кино. Медленные, тягучие ноты поплыли по воздуху, перемешанные с хрипловатым голосом – то ли от боли, то ли от слишком многих выкуренных сигарет.

Елена Николаевна – нет, просто Лена, ведь сегодня она была не учительницей, а гостьей, почти что ровесницей, – прищурилась, наблюдая за танцующими в гостиной школьниками. Её губы дрогнули в лёгкой усмешке, но в уголках глаз теплилось что-то мягкое.

– Они совсем не умеют, – произнесла она, и в её голосе, помимо снисходительности, проскользнула какая-то тёплая, терпкая нота, будто она смотрела на щенков, неуклюже топающих по луже.

– А ты умеешь? – спросил я, и тут же почувствовал, как сердце начинает бешено колотиться, будто пытаясь вырваться из грудной клетки и застряв где-то в основании горла.

– Лучше них.

– Докажи, – я подошёл и протянул ей руку, чувствуя, как голова начинает кружиться от волнения.

Она медленно повернула голову, и её взгляд скользнул по моей протянутой ладони, потом вверх – к глазам. Несколько секунд она молча изучала меня, будто пыталась прочитать что-то между строк моего выражения. В её зрачках отражался тусклый свет уличных фонарей, и в них было что-то неуловимое – то ли сомнение, то ли любопытство, то ли тихий вызов.

– Не думаю, что это хорошая идея, – наконец сказала она, но в её голосе не было твёрдого отказа. Скорее… предостережение.

– А как же выбор в пользу моментов, которые запомнятся?

Лена замерла, потом тихо вздохнула – так глубоко, будто вбирала в себя весь воздух вокруг, – и её пальцы, холодные и удивительно хрупкие на вид, вдруг сжали мою руку с неожиданной силой. От этого контраста – лёгкой дрожи в её прикосновении и твёрдой уверенности в хватке – у меня перехватило дыхание. На мгновение стало стыдно за свою неуклюжесть.

Она положила ладонь мне на плечо – так легко, что я едва почувствовал вес, но от этого прикосновения по спине побежали мурашки, будто кто-то провёл по коже кончиком пера. Я обнял её за талию, и сквозь тонкую ткань куртки ощутил тепло её кожи – живое, пульсирующее.

Лена действительно умела танцевать. Её шаги были такими лёгкими, такими точными, будто она слышала не только музыку, но и сам ритм мира вокруг.

Мы кружились медленно, почти не двигаясь с места, и с каждым движением я чувствовал, как реальность теряет чёткие границы: шум вечеринки за спиной, холодный воздух, даже время – всё это растворялось, оставляя только её, музыку и странное, щемящее чувство где-то под рёбрами.

– Ты где научилась? – спросил я шёпотом, боясь нарушить хрупкость этого мгновения.

– Бабушка учила, – её голос прозвучал тихо, с едва уловимой дрожью. От холода? Или от чего-то ещё? – Она говорила, что каждый культурный человек должен уметь вальсировать.

Я почувствовал, как её пальцы слегка сжали мои, и в этом жесте было что-то неуловимо интимное. Мы продолжали двигаться, и вдруг я осознал – вот он. Тот самый момент, который останется в памяти навсегда: восемнадцатилетие, торт с криво воткнутой свечкой, музыка, доносящаяся из приоткрытой двери…

И Лена. Которая пришла. Которая сейчас здесь, в моих руках, и от этого мир кажется одновременно бесконечно большим и уютно-маленьким.

– Спасибо, – сорвалось у меня.

– За что? – она слегка отклонилась назад, чтобы посмотреть мне в глаза.

– За то, что сделала меня взрослым, – ответил я, и в этих словах было больше, чем я мог выразить.

Она ничего не сказала. Но в её взгляде – в этом глубоком, почти бездонном взгляде – было столько всего, что у меня перехватило дыхание. В лёгком наклоне головы, в едва заметной дрожи ресниц, в той неуловимой улыбке, что тронула уголки её губ на мгновение и тут же исчезла – во всём этом читалось что-то такое, от чего кровь ударила в виски.

И я не выдержал.

Наклонился резко, не думая, не давая ни себе, ни ей времени на сомнения.

– Ваня, мы не должны… – её голос прозвучал глухо, словно сквозь вату. В нём не было прежней учительской твёрдости, только сдавленный шёпот, больше похожий на мольбу.

– Почему? – моё дыхание смешалось с её, горячее, неровное. Губы оказались в сантиметре друг от друга. – Я ведь уже не ребенок.

И тогда я поцеловал её.

На секунду она застыла – губы слегка приоткрылись от неожиданности, но не отстранились. Они были горячими, невероятно горячими, и мягкими, и чуть влажными от вина. Она ахнула – коротко, сдавленно, – но не оттолкнула. Наоборот: её пальцы впились в мою рубашку, сжимая ткань так, что суставы побелели, тело прижалось ко мне, ответило всем, всем сразу – и я почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Она целовала в ответ.

Всего пару секунд. Но этих секунд хватило, чтобы мир перевернулся.

– Нет… – она резко оторвалась, её грудь вздымалась, а глаза были огромными, тёмными, почти испуганными. – Мы не можем…

– Мне восемнадцать. Имею право.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как дым. Она заколебалась – я видел, как дрожит её нижняя губа, как бешено бьётся жилка на шее. В её глазах мелькало что-то дикое, почти паническое – борьба, страх, желание.

Я не дал ей опомниться.

Снова притянул к себе, уже грубее, уже без прежней нерешительности. На этот раз поцелуй был другим – жёстче, требовательнее. Мои губы прижались к её с почти болезненной силой, язык настойчиво искал доступа. А потом – рука сама собой скользнула под её куртку, ладонь впилась в тёплый, узкий изгиб талии, пальцы вжались в кожу…

И Лена взорвалась.

– НЕТ!

Она оттолкнула меня с такой силой, что я едва удержался на ногах, спина больно ударилась о перила. И рванула прочь, словно обожжённая. Её глаза, ещё секунду назад тёмные, тёплые, теперь сверкали – не просто злостью, а чем-то диким, почти животным.

Один резкий шаг – и она распахнула дверь балкона, исчезнув в шуме вечеринки, оставив меня одного в холодном, колючем воздухе ночи.

Я стоял, чувствуя, как дрожь пробегает по телу – не от холода, а от дикого, огненного адреналина. Губы горели, а на них оставался её вкус – сладковатый от вина, с лёгкой горчинкой сигарет.

Внутри продолжалась вечеринка. Кто-то кричал, смеялся, музыка гремела, но я не мог заставить себя вернуться.

Что, чёрт возьми, только что произошло?

Я провёл рукой по лицу, пытаясь вдохнуть, выдохнуть, собрать мысли в кучу.

Она ответила. Она целовала в ответ – пусть всего мгновение, но её губы двигались в унисон моим, её дыхание сбилось… А потом – словно ошпаренная кипятком – отпрянула, будто испугавшись саму себя.

Мой взгляд упал на пепельницу. Там лежала её потухшая сигарета – с пометкой губной помады на фильтре. Я поднял её, зажал между пальцами. Дым давно рассеялся, но бумага всё ещё хранила тепло её прикосновений.

Внезапная ярость, острая и необъяснимая, ударила в виски.

Я резко развернулся и ударил кулаком по перилам. Боль пронзила костяшки, жгучая, почти сладостная – хоть что-то настоящее, что могло перебить этот чёртов хаос в голове.

Я сжал кулак ещё раз, чувствуя, как пульсирует кровь.

Дверь балкона снова распахнулась – резкий прямоугольник света врезался в ночь, ослепляя на мгновение. На пороге застыл Гена, неуклюже балансируя с двумя переполненными стаканами, от которых стекали капли, как слезы.

– Ну что, Ванёк, где… – начал он бодро, но голос его оборвался, когда он разглядел моё лицо. Его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло понимание, смешанное с тревогой. – О-оу. Похоже, праздник закончился раньше, чем планировалось?

Я молча выхватил у него стакан. Ледяное стекло контрастировало с разгорячённой кожей, почти болезненно, но я лишь сильнее сжал пальцы. Алкоголь хлынул в горло – обжигающая волна, которая должна была притупить боль, но лишь подчеркнула горечь на губах. Её вкус всё ещё оставался со мной, призрачный и неуловимый.

– Она ушла, – пробормотал я, и эти два слова прозвучали как приговор. Где-то внизу, на улице, захлопнулась дверь подъезда. Может быть, это была она?

Гена прислонился к перилам, его плечо коснулось моего. Тёплое, надёжное. Он долго молчал, давая мне время собраться с мыслями.

– То есть, ты, типа, реально облажался? – наконец спросил он, но в его голосе не было осуждения, только сочувствие.

Я поднял глаза к небу, где редкие звезды мерцали сквозь городскую дымку.

– Не знаю, – признался я. – Кажется, я переступил какую-то черту. Или… нет. Чёрт, я вообще ничего не понимаю.

Друг тяжело вздохнул.

– Слушай… – он покрутил стакан в руках, – что бы ты там не натворил, поговори с ней. Когда оба остынете. Не сегодня. Завтра.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и сжимал пустой стакан так, что казалось, пальцы вот-вот раздавят его, и осколки вонзятся в кожу.

Где-то там, в спутанных улицах ночного города, она сейчас сидела в такси, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Возможно, её пальцы всё ещё дрожали, как дрожали мои. Возможно, она так же, как я, перебирала в голове каждую секунду, каждый взгляд, каждый вздох, пытаясь понять, где именно всё пошло не так. Или наоборот – где всё пошло именно так, как должно было.

Внизу загудел мотор, фары выхватили из темноты кусочек дороги и исчезли за поворотом. Я почувствовал, как что-то сжимается внутри – не просто обида или досада, а что-то большее.

Первое осознание того, что взросление – это не только новые права и свободы, но и груз ответственности за свои поступки. За тех, кого…

Я резко оборвал мысль. Стакан в моей руке вдруг показался смехотворно маленьким, чтобы вместить все, что бушевало внутри.

– Пойдем назад, – хрипло сказал я. – Там же… гости. Именинник не должен исчезать надолго.

Гена хлопнул меня по плечу, и в этом жесте было больше понимания, чем в любых словах. Но когда я сделал шаг к двери, то на мгновение обернулся – в темноту, где растворились её следы. Урок был усвоен. Дорогостоящий.

Глава 10. Ваня

Школа замерла в послеобеденной дреме, словно гигантский зверь, уставший от детских криков. Длинные коридоры, обычно звонкие от смеха и топота сотен ног, теперь поглотила гулкая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых половиц под моими осторожными шагами. Солнечные лучи рисовали на полу вытянутые золотистые прямоугольники, в которых лениво кружились пылинки – словно живые существа, танцующие в последних лучах уходящего дня.

Я знал, что она ещё здесь – видел одинокий свет в учительской, яркий островок в море темных кабинетов. Маяк, зовущий меня сквозь эту пустынную тишину.

– «Это безумие,» – шептал внутренний голос, но ноги несли меня вперед сами, будто притягиваемые невидимым магнитом.

Ладони вспотели, оставив влажные отпечатки на металлической ручке двери, когда я замер перед ней, слушая собственное сердце, стучащее где-то в горле.

Учительская встретила меня полумраком. Елена Николаевна сидела за своим столом, склонившись над стопкой тетрадей, освещённая жёлтым светом настольной лампы. Каблуки стояли аккуратной парой под столом, а босые ноги с начищенными до блеска ногтями покоились на перекладине стула.

Пряди волос, выбившиеся из строгой прически, мягко покачивались в такт движениям её руки, выписывающей красные замечания. В этом медленном ритме было что-то гипнотическое – как будто вся она, обычно такая собранная и чёткая, сейчас позволяла себе эту маленькую слабость, эту едва уловимую небрежность.

Я сделал шаг, и скрип пола выдал моё присутствие.

– Вы опять задерживаетесь.

Она вздрогнула так, что ручка оставила кровавый след поперёк тетради – длинную, неровную линию, будто рану на бумаге. Глаза, широко раскрытые от неожиданности, метнулись к дверям, затем ко мне, и в них мелькнуло что-то неуловимое – не просто испуг, а что-то глубже, что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

– Ваня?! – голос её сорвался на высокой ноте. – Дверь была закрыта.

– Не совсем.

Я видел, как её пальцы сжали ручку так, как будто она пыталась вцепиться в последнюю опору в этом внезапно потерявшем устойчивость мире. Она непроизвольно втянула воздух – резкий, шумный вдох, будто готовясь нырнуть в пучину, – и в этом мгновении между нами повисло что-то новое, тяжёлое и сладкое одновременно. Опасное и манящее, как пропасть, в которую так хочется заглянуть, зная, что падение будет долгим, болезненным, необратимым.

Елена Николаевна откинулась на спинку стула, и в этом движении было что-то устало-беззащитное, почти девичье. Кончики её пальцев – эти всегда такие точные, уверенные пальцы, выводившие на доске безупречные строки – теперь нервно постукивали по столу, выбивая неровный, тревожный ритм. Выдавали внутреннее напряжение.

– И что тебе нужно? – спросила она, но в голосе уже не было той учительской непреклонности, что заставляла весь класс замирать. Теперь в нём слышалась лишь тень былой твёрдости, прикрывающая что-то более тёплое, более живое.

Я сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Каждый мой шаг отзывался в ней едва заметной дрожью, словно я нарушал какое-то невидимое поле, сотканное из условностей и правил.

– Поговорить.

– В школе для этого есть уроки, – она машинально поправила воротник блузки, хотя тот и так сидел безупречно. Этот жест – этот маленький, нервный жест – выдавал её с головой.

– Не о Present Perfect, – прошептал я, наблюдая, как по её шее пробежала едва заметная дрожь, как кожа под тонкой тканью блузки покрылась лёгкими мурашками.

Она замерла, будто превратилась в одну из тех античных статуй, что стояли в кабинете истории. Только глаза выдавали жизнь – они метались, не находя безопасной точки для остановки, отражая внутреннюю бурю, которую она так отчаянно пыталась скрыть.

Я подошёл ближе. Теперь между нами только стол – этот жалкий деревянный барьер, внезапно ставший символом всех границ, что разделяли нас.

– Ты переходишь границы, – голос её звучал тихо, но в нём появилась новая нота – не гнев, а что-то похожее на страх перед самой собой. Перед тем, что она чувствовала, но не смела признать.

– Какие границы? – я упёрся ладонями в стол, чувствуя, как холодная поверхность впитывает жар моей кожи. – Те, что ты сама стёрла, когда ответила на поцелуй?

Елена Николаевна вскочила так резко, что стул с грохотом упал на пол. Звук гулко разнёсся по пустой учительской, словно выстрел.

– Хватит.

Она обошла стол, остановившись в паре шагов от меня. В её позе читалась готовность к бегству, но в то же время – странная нерешительность, будто её ноги отказывались уносить её прочь. Пальцы сжимали и разжимали край пиджака, будто пытаясь найти хоть какую-то опору в этом внезапно пошатнувшемся мире.

– Уходи. Пока не поздно.

Я шагнул вперёд, сокращая дистанцию до опасной. Воздух между нами стал густым, тяжёлым, наполненным невысказанными словами и нерешёнными вопросами.

– А если не уйду?

Елена Николаевна не отступила, но всё её тело выдавало внутреннюю бурю. Я видел, как напряглись тонкие мышцы её шеи, образуя изящные тени в ярёмной впадине. Как кадык резко задвигался при сглатывании, будто пытаясь протолкнуть непрошенные слова обратно в горло. Как грудь вздымалась под тонкой тканью блузки, заставляя свет играть на складках материи. Она дышала часто и поверхностно – точь-в-точь как в тот вечер на балконе, когда наши губы впервые встретились.

– Тебе пора домой.

Голос её звучал хрипло, будто проходя сквозь узкое горлышко бутылки.

– А вам?

– У меня работа.

– Какая?

Ещё шаг. Теперь между нами не больше полуметра. Я чувствовал исходящее от неё тепло, смешанное с лёгким ароматом её духов – что-то цветочное с нотками ванили, напоминающее о летних лугах.

– Ваня…

В её голосе прозвучала мольба, но не та, что звучит в классе, когда ученики просят об отсрочке. Это было что-то другое – тёплое, дрожащее, живое.

Я видел, как под полупрозрачной кожей её шеи пульсирует жилка, создавая едва заметный ритм. Как её зрачки расширились, почти полностью поглотив бледно-голубой цвет радужек.

– Если ты не уйдёшь, я…

– Что? Позвоните брату? – я позволил себе усмехнуться, наблюдая, как от моих слов по её лицу пробегает лёгкая дрожь. – Но он сегодня на работе. Телефон выключен.

Глаза её расширились ещё больше, в них смешались удивление и тревога, но что-то ещё – любопытство?

– Ты проследил за ним?

– Я знаю расписание своего лучшего друга.

Я пожал плечами, делая вид, что это пустяк, хотя каждое слово между нами сейчас было важно как никогда.

Она закусила нижнюю губу, оставив на нежной коже белый след от зубов. Я видел, как капелька крови выступила там, где кожа чуть надорвалась.

– А моё ты тоже знаешь?

– Да.

– Это пугает.

– Врёте.

Я шагнул ещё ближе. Теперь между нами оставалось не более тридцати сантиметров. Я мог разглядеть каждую ресницу, каждый микроскопический блик в её глазах.

– Почему?

– Потому что вам нравится, когда я нарушаю правила.

– Ты вообще слышишь себя? – она отступила, но оказалась в ловушке между шкафом и стеной. Глаза метались, ища выход, который она в глубине души, возможно, и не хотела найти. – Ты ведёшь себя как…

– Как кто?

Я поднял руку, упёрся ладонью в стену над её головой, создавая ещё более тесное пространство. Наша разница в росте, обычно незаметная, сейчас ощущалась особенно остро.

– Как ваш ученик? Или как мужчина, который хочет вас?

Она резко выдохнула, и её дыхание, тёплое и сладковатое, обожгло мою кожу.

– Ты мой ученик. Ты не можешь так откровенно мне об этом говорить. Зря я это допустила.

– Но по закону мы ничего не нарушаем, мне восемнадцать. Почему ты так…

– Это не только про закон!

Она замолчала, сжав кулаки, и я видел, как её ногти впиваются в ладони. Когда она заговорила снова, её голос звучал тише, но твёрже:

– Потому что я твой учитель. Потому что школа заканчивается, а решения, принятые сейчас, могут сломать тебе жизнь.

Я наклонился ближе, уловив, как её зрачки снова расширились, как дыхание участилось.

– А если бы я был просто парнем, а ты просто девушкой? Если бы мы встретились не здесь?

Она закрыла глаза, и на мгновение её лицо стало удивительно беззащитным. Я видел, как под тонкими веками движутся глазные яблоки, будто она действительно представляет эту альтернативную реальность. Но затем она резко открыла глаза, и в них снова появилась решимость.

– Но мы здесь, и я не могу допустить развитие того, что не должно было зародиться, – прошептала Елена, и в её голосе звучала такая неподдельная боль, будто каждое слово резало её изнутри.

Губы её дрожали, а в уголках глаз собрались крошечные бриллианты слёз, ещё не готовые упасть.

– Я позволила тебе заиграться, дала надежду… прости меня за это. – Она сжала ладонями виски, будто пытаясь вправить себе мысли. – И, пожалуйста… постарайся забыть обо всём этом как можно скорее.

– Лена… – моя рука сама потянулась к ней, пальцы дрожали в нескольких сантиметрах от её щеки. Я видел, как под тонкой кожей играет пульс, как тень моей ладони скользит по её лицу. Но она резко отшатнулась, как ошпаренная, и в её расширенных зрачках читалась настоящая мольба – не учителя к ученику, а женщины, стоящей на краю пропасти.