Заметки на полях

Лена.

Просто Лена.

Без «вы», без «учительницы», без этой проклятой дистанции, которую она так отчаянно пыталась сохранить.

– Ваня, пожалуйста, иди домой, – её шёпот напоминал звук рвущейся бумаги.

Казалось, кто-то раскалённой кочергой выжигает мне душу, оставляя только пепел и эту невыносимую тяжесть в груди.

– Ты хочешь, чтобы я забыл?

Мой голос сорвался, хриплый, будто пропущенный через груду битого стекла. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони – острая, отрезвляющая боль, единственное, что удерживало меня от того, чтобы схватить её и прижать к себе.

Пауза. Только тиканье часов на стене, отсчитывающих секунды нашего разговора.

– Хорошо.

Я сделал шаг вперёд. Наш дыхание смешалось.

– Тогда скажи мне в лицо…

Моя рука сама потянулась к ней, остановившись в сантиметре от её щеки. Я видел, как под тонкой кожей дрожит мускул, как расширяются зрачки, поглощая цвет радужки.

– …что тебе всё это безразлично.

Пальцы мои дрогнули, едва не коснувшись её. Она замерла, не дыша, ресницы отбрасывали тени на бледные щёки.

– Что ты не чувствуешь ничего…

Ещё шаг. Теперь я видел каждую чёрточку на её губах – лёгкую шелушащуюся трещинку в уголке, след зубов на нижней губе.

– …когда я стою так близко, что могу сосчитать каждую твою ресницу.

Она сглотнула. Кадык дрогнул, кожа натянулась над хрупкими ключицами.

– Что твоё сердце не выпрыгивало из груди…

Моя ладонь наконец коснулась её лица. Она вздрогнула, но не отстранилась. Кожа оказалась горячей, почти обжигающей.

– …когда ты «случайно» задерживала взгляд на мне дольше, чем на других.

Её веки дрогнули. Длинные ресницы коснулись моих пальцев, как крылья пойманной бабочки.

– Что тебе не понравилось…

Я наклонился ближе, уловив аромат её шампуня – ваниль и что-то ещё, тёплое, домашнее.

– …как я отреагировал на твоё появление в том шёлковом халате.

Её губы приоткрылись. Короткий, шумный вдох.

– Что твои губы не ответили мне тогда на балконе.

Мой большой палец сам собой провёл по её нижней губе, ощущая её текстуру – мягкую, чуть шершавую от покусываний.

– Скажи это…

Наши лбы почти соприкоснулись. В этом неестественно близком пространстве я видел то, что никто не должен был видеть: мельчайшие веснушки у переносицы, почти невидимые без косметики; легкую сеточку морщинок у внешних уголков глаз – следы бессонных ночей за проверкой тетрадей.

– …и я уйду. Навсегда.

Последнее слово повисло между нами, тяжёлое, как гильотина, готовая рухнуть.

Она закрыла глаза. Долгая пауза растянулась, наполненная тысячей невысказанных слов. Её веки дрожали, будто под ними бушевала буря.

В тишине комнаты слышалось только прерывистое дыхание – моё, хриплое и неровное, и её, поверхностное, словно она боялась сделать слишком глубокий вдох, чтобы не разрыдаться.

– Ты не можешь, – прошептал я, и мои пальцы, будто против моей воли, скользнули к её подбородку, приподнимая это прекрасное, мучительное лицо. – Потому что это ложь.

И тогда она медленно подняла руку. Я замер, ожидая отталкивающего жеста, пощечины, чего угодно – но её пальцы лишь дрожаще коснулись моей груди, остановившись точно над бешено колотящимся сердцем.

Мир сузился до этого мгновения, до её дрожащих пальцев на моей груди, до расширенных зрачков, в которых я видел собственное отражение.

Я чувствовал, как кончики её пальцев передают дрожь сквозь тонкую ткань рубашки, и тепло распространяется от этого прикосновения по всему телу.

– Это всё было ошибкой, – прошептала она, и в голосе её звучала такая боль, будто каждое слово вырывалось с мясом. – Я забылась… позволила себе лишнего…

Её глаза блестели неестественным блеском – слёзы ещё не пролились, но уже готовы были хлынуть.

– Поэтому это надо прекратить сейчас… – она глубоко вдохнула, – …пока не случилось непоправимое.

Её рука дрогнула и начала медленно опускаться, но я поймал её в воздухе, прижал ладонь к своей груди, чтобы она чувствовала – вот он, этот бешеный ритм, который она вызвала.

– А если оно уже случилось? – мой голос звучал чужим, разбитым. – Если это «непоправимое» уже здесь?

Она выдернула руку, будто обожглась, и в этот момент где-то в коридоре громко хлопнула дверь. Мы вздрогнули, как преступники, пойманные с поличным. Её глаза расширились, в них мелькнул животный страх, тот самый, что заставляет оленя замирать перед фарами.

– Иди, – прошептала она, отвернувшись. – Пожалуйста.

Шаги за дверью становились всё громче, ближе. Кто-то насвистывал небрежную мелодию, звенел ключами.

– Лена… – мой голос сорвался на полутоне. Я протянул руку, не в силах уйти, не коснувшись её в последний раз.

– Ваня, уходи!

Её шепот разрезал воздух, резкий и безжалостный, как лезвие бритвы. Я видел, как её ногти впиваются в ладони, оставляя на бледной коже красные полумесяцы. Капли крови выступили там, где кожа не выдержала натиска.

Я повернулся, и мир словно распался на осколки: холодная дверная ручка в моей потной ладони, последний взгляд на её спину, застывшую в неестественной позе. И оглушительный стук собственного сердца в ушах.

Дверь захлопнулась с финальным стуком, похожим на звук захлопывающейся крышки гроба. Я замер по ту сторону, прижав ладонь к шершавой поверхности, чувствуя, как дерево впитывает влагу с моей кожи.

Из-за двери донёсся сдавленный звук – то ли вздох, то ли подавленное рыдание. Потом резкий скрип стула, шум падающих бумаг.

***

Я не ушёл.

Прижавшись спиной к холодной стене, я слышал, как в учительской скрипнул стул, как Лена нервно заходила по комнате. Через матовое стекло двери мелькала её тень – прерывистая, беспокойная.

Шаги в коридоре приближались.

Завхоз. Его тяжёлая поступь, глухой кашель, бряцание ключей. Он всегда задерживался после уроков – проверял спортзал, гасил свет.

Если он войдёт… если увидит меня здесь… Мысль ударила адреналином. Ладони вспотели, прилипая к шершавой поверхности стены. Но я не шевелился, затаив дыхание.

Где-то в глубине, в самых потаённых уголках сознания, шевелилось что-то тёмное и липкое: Пусть войдёт. Пусть увидит. Пусть всё рухнет к чёрту.

Лена замерла за дверью. Будто чувствовала мой бунт сквозь тонкую перегородку. Мужчина остановился в двух шагах.

Я прикрыл глаза, представляя, как выгляжу со стороны: Прижавшийся к стене мальчишка с бешено колотящимся сердцем. Рубашка прилипла к спине. В расширенных зрачках – смесь страха и странного ожидания.

Готовность к краху. К освобождению. К тому, чтобы наконец перестать прятаться.

– Лена? – его голос прозвучал глухо, грубо, как наждачная бумага, но с неожиданными нотами заботы. В этом «ты» слышалось что-то отеческое, будто он обращался не к коллеге, а к собственной дочери. – Ты ещё здесь?

Молчание затянулось на три удара моего бешеного сердца.

Потом – едва уловимый скрип. Она оперлась о стол? Или её колени подкосились? Я представил, как её пальцы впиваются в край столешницы, а в горле стоит ком, мешающий сделать полноценный вдох.

– Да… – её голос прозвучал неестественно, словно она говорила сквозь сжатые зубы. – Заканчиваю проверять работы.

– Свет в окне горит. Думал, забыла выключить.

В его словах прозвучало что-то подозрительное. Он знал? Чувствовал? Или это просто профессиональная привычка – проверять, всё ли в порядке?

–Спасибо… – она сделала паузу, будто переводила дух. – Я скоро.

Тишина снова повисла между ними, густая, как сироп. Я прижался лбом к прохладной стене, чувствуя, как по спине стекает капля пота.

– Всё в порядке?

Он сделал шаг ближе. Я услышал, как скрипнула его поношенная обувь, как зазвенели ключи. Если бы он протянул руку сейчас, дверь бы открылась, и свет из учительской точно выдал бы моё нахождение здесь…

Моё сердце колотилось так бешено, что, казалось, его стук разносится по всему коридору. В висках пульсировала кровь, а во рту пересохло.

– Конечно. – её ответ прозвучал слишком ровно. —Просто устала.

Ещё одна пауза. На этот раз такая длинная, что я почти решил, будто он ушёл, а я из-за воспалённых нервов не услышал удаляющиеся шаги. Но потом раздался его вздох – тяжёлый, усталый.

– Хорошо, – в его голосе слышалась какая-то странная грусть. – Не задерживайся. Уже поздно.

Его шаги медленно растворялись в полумраке коридора, сливаясь с гулом старых труб – тех самых, что годами шептали школьные секреты сквозь толщу стен.

Я не дышал. Не смел.

Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки рёбер. Только когда последнее эхо шагов окончательно умерло вдали, я позволил себе выдохнуть – долгим, дрожащим потоком, будто выталкивая из лёгких не только воздух, но и всю накопившуюся боль.

Дверь приоткрылась с едва слышным скрипом, ровно настолько, чтобы узкий луч света разрезал полумрак коридора, осветив пылинки, кружащие в воздухе, как конфетти после праздника, которого не было.

– Ты всё ещё здесь.

Её шёпот обжёг меня, резкий и безжалостный, но в глубине этих слов таилась едва уловимая дрожь – как последний лист на осеннем ветру.

Я медленно повернулся. В полумраке её глаза казались бездонными – чёрные озёра, в которых тонули все мои «почему».

– Я не мог уйти.

Губы её дрогнули, обнажив на мгновение белизну зубов, вцепившихся в нижнюю губу.

– Ты должен был.

– Значит, ты чувствовала? – я сделал шаг вперёд, и луч света скользнул по моей рубашке, выхватывая из темноты дрожащие пальцы. – Ты знала, что я стою здесь, прижавшись к стене, как преступник?

Дверь резко захлопнулась, но не до конца – между косяком и полотном осталась тонкая щель, словно она не смогла окончательно перерезать эту невидимую нить между нами. Глухой стук – она прислонилась спиной к двери.

– Уходи, Ваня. – Её голос звучал хрипло, будто сквозь слёзы, которые она не позволяла себе пролить. – Если хочешь выглядеть в глазах других взрослым, поступай по-взрослому. Между «хочу» и «должен» выбирай второе.

Я прижал ладонь к стеклу, представляя, как её плечи касаются его с другой стороны.

– Я не твой враг.

Она вздохнула, но не ответила.

Где-то в глубине школы упал стул – одинокий звук, эхом прокатившийся по пустым коридорам, будто сама школа вздохнула, наблюдая за нашей драмой.

– Хорошо. Я уйду. Но не навсегда.

Её дыхание за дверью участилось – я слышал каждый прерывистый вдох, каждый сдавленный выдох.

– Что ты задумал?

Я медленно провёл пальцами по косяку, словно оставляя невидимую метку – обещание, клятву, вызов.

– Ты сказала, что здесь и сейчас ничего не изменить.

Мои слова повисли в воздухе. Я видел, как сквозь щель под дверью тень её ног слегка качнулась – будто её колени дрогнули.

– Значит, я подожду.

На несколько секунд повисла тишина. Только едва слышный звук – возможно, её ноготь нервно постукивал по дверному косяку.

– Ждать нечего.

Её голос прозвучал хрипло. Я представил, как её пальцы сжимают складки юбки, мнут ткань, оставляя на ней влажные следы от вспотевших ладоней.

– Через месяц последний звонок и экзамены. Через два…

– Ваня.

Мое имя на её губах прозвучало как стон – сдавленный, полный отчаяния и чего-то ещё, что она не решалась назвать.

– Через два месяца выпускной, и ты перестанешь быть моей учительницей.

Дверь дрогнула. Едва заметно. Но я почувствовал.

Будто вся она – каждое нервное окончание, каждая клеточка – рванулась вперёд, но была остановлена невидимыми цепями долга, страха, условностей. Я представил, как её рука дрожит в сантиметре от ручки, как грудь вздымается под блузкой, как губы шепчут что-то, чего я не могу услышать.

– Это ничего не изменит!

– Я не сдамся.

Резкий вдох за дверью – будто она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Будто она в последний момент перехватила дыхание, чтобы не выкрикнуть что-то важное. Что-то, что изменит всё.

Я отошёл. Медленно.

Шаг за шагом, чувствуя, как каждый мой шаг отдается болью где-то в груди.

Последний взгляд на щель под дверью – там, где тень её каблуков замерла в нерешительности.

– До завтра, Лена.

Мои шаги гулко отдавались в пустом коридоре, но я знал – она слушает. Слушает, пока звук не растворится в тишине.

Слушает, пока не останется только стук собственного сердца – ровный, одинокий, и так громкий в этой внезапно опустевшей школе.

Слушает, пока последняя слеза не упадет на пол, оставив после себя крошечное тёмное пятно – свидетельство битвы, которую никто из нас не выиграл.

***

Сумерки сползали по кирпичным стенам школы, как сиреневая акварель, размывая контуры до призрачных очертаний. Здание дышало теплом прошедшего дня, но уже сдавалось наступающей ночи – окна гасли одно за другим, словно усталые глаза, закрывающиеся после долгого рабочего дня.

Я оглянулся.

Одно окно всё ещё сопротивлялось темноте – прямоугольник тёплого жёлтого света на третьем этаже, будто кусочек дневного мира, забытый в царстве теней.

И там, за стеклом, едва различимая сквозь стекающие капли первого дождя – её фигура.

Она стояла неподвижно, руки сцеплены перед собой, будто в молитве или чтобы унять дрожь. Стекло искажало черты, но я знал – её глаза сейчас такие же тёмные и мокрые, как эта наступающая ночь.

Я поднял руку – жест застыл между прощанием и клятвой, пальцы слегка дрожали, отражаясь в мокром стекле.

Свет погас. Резко, будто кто-то вырвал вилку из розетки. Будто кто-то перерезал невидимую нить, связывающую нас в этот момент.

Но где-то в темноте, под рёбрами, уже разгоралось что-то новое – тёплое и колючее одновременно, как глоток крепкого вина после долгого поста. Оно пульсировало в такт сердцу, разливаясь по венам горячими волнами.

Что-то опасное. Что-то…

Непоправимое.

Дождь усилился – ледяные иглы впивались в кожу, стекали за воротник, заставляя мурашки бежать по спине.

Я не побежал. Не ускорил шаг. Просто шёл. И чувствовал, как мокрая рубашка прилипает к лопаткам, как вторая кожа. Как капли на ресницах искажают свет фонарей в цветные ореолы. Как губы сами шепчут это слово снова и снова.

Непоправимое.

Оно горело внутри, смешиваясь с теплом, поднимающимся из глубины – из того места, где прячутся все запретные желания.

Я не знал, какими будут её глаза завтра – ледяными, как этот дождь, или тёплыми, как тогда, когда она вполоборота проверяла мою тетрадь, и солнечный луч ловил золотистые искорки в её радужке.

Но знал одно – дверь между нами, не до конца захлопнувшаяся сегодня, уже не сможет закрыться до конца. Никогда. Между нами навсегда останется эта щель – узкая, как лезвие, но достаточная, чтобы в неё просачивался свет.

А дождь лился нескончаемым потоком, смывая следы с асфальта, но не из памяти. Капли стучали по крышам домов, мимо которых я проходил, как пальцы по клавишам – хаотично, но складываясь в странную мелодию, мелодию чего-то, что только начиналось и уже не могло остановиться.

Дом встретил меня гулкой тишиной, в которой отчетливо слышалось тиканье кухонных часов – размеренное, как приговор. Мать на ночной смене, отец у бабушки – их отсутствие висело в воздухе тяжелее, чем присутствие.

В холодильнике ждала еда в пластиковом контейнере с розовой запиской: «Разогрей». Буквы материнской рукой, округлые и заботливые. Я провёл пальцем по шершавой бумаге, оставив влажный след, но не стал открывать контейнер. Не голоден.

Телефон лежал на кухонном столе, черный прямоугольник, внезапно ставший неподъемным. Один пропущенный звонок. Гена.

Я открыл чат, где последним сообщением было: «Ты где, падла?» с тремя восклицательными знаками.

Как только я его открыл, пришло новое:

«Ты там как? Живой?»

Три точки. Они пульсировали, как моё сердце под рёбрами.

«Вполне.»

Пауза. Я представил, как он где-то там, на другом конце города, закатывает глаза, попивая пиво из банки.

«С Ленкой всё нормально? Поговорили?»

Мои пальцы замерли над экраном. В горле встал ком, будто я проглотил тот самый не разогретый ужин.

«Всё в полном порядке.»

Ложь. Гладкая, как стекло.

Потом, почти против воли, добавил:

«Если хочешь, можешь у неё спросить.»

Три точки. Долгие. Слишком долгие. Я прикусил губу, пока не почувствовал вкус крови.

«Делать мне нечего, кроме как с сестрой о её перевозбуждённом поклоннике говорить.»

И следом – три скобочки. Но я знал Гену: за этой улыбкой скрывалось понимание. Он всегда видел насквозь.

Я швырнул телефон на кровать, и он, подпрыгнув, замер на смятых простынях, экраном вверх – немой свидетель моей лжи. В темноте комнаты его холодный свет выхватывал из мрака руку – пальцы всё ещё дрожали, будто сохраняя память о её прикосновении.

Дождь. Всё тот же. Он стучал по стеклу, как нетерпеливые пальцы, требуя впустить. Каждая капля оставляла на мокром стекле извилистый след, похожий на те дороги, что мы с ней сегодня не решились пройти. За окном – мокрый город, в котором где-то там, в одной из этих подсвеченных коробок, была она.

Может, сейчас сидит у окна, поджав босые ноги на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрит на тот же дождь.

Или стоит под душем, и вода стекает по её шее, плечам, смывая следы этого дня – мой взгляд, моё дыхание, мои прикосновения.

А может… Может, она тоже вспоминает.

Как я переступил последнюю черту, сократив расстояние между нами до одного неосторожного вдоха. Как её пальцы, холодные и неуверенные, прижались к моей груди, чувствуя под ними бешеный ритм сердца, выстукивающего её имя. Как между нами оставался лишь узкий стол – и целая пропасть «почему нельзя».

Я прикрыл глаза, и в темноте под веками вспыхнул её образ.

Завтра. Всего несколько часов – и я увижу её снова. В классе. Среди других. Мою учительницу. Мою Лену.

И этот последний, самый мучительный урок – как жить с огнём под рёбрами, который нельзя потушить, – только начинается.

А дождь за окном всё стучал, стучал, – словно отсчитывал секунды до нашей новой встречи.

***

Утро встретило меня обманчиво ясным солнцем, которое безжалостно высушивало следы вчерашнего дождя на асфальте. Каждая лужа на асфальте отражала безоблачное небо – такое голубое, такое равнодушное. Воздух был свежим до боли – каждый вдох обжигал лёгкие, будто напоминая: вот он, новый день.

Я шёл медленно, намеренно растягивая шаги, чувствуя, как резина подошв прилипает к ещё влажному тротуару. Эти едва слышные чвакающие звуки – последняя связь с тем вечером, когда её губы дрожали в сантиметре от моих, когда весь мир сузился до размеров её зрачков, расширенных от чего-то большего, чем просто страх.

Как она посмотрит сегодня? Каким будет её первый взгляд – усталым, раздражённым, или… или в нём промелькнёт что-то ещё? Что она скажет своим привычным учительским голосом, который вчера срывался на шёпот, когда между нами оставался только стол и миллион причин, почему это неправильно?

Школа. Знакомый коридор, пахнущий мелом и каким-то дезинфицирующим средством. Но её нет. Всё не так.

В классе – чужая. Марья Ивановна, пенсионерка с вечно поджатыми губами, листает журнал. Когда я спросил, она подняла на меня мутные глаза, в которых не было ни капли понимания. Лишь раздражение от необходимости отвечать.

– Лена? – в её голосе прозвучало что-то вроде осуждения, будто она знала больше, чем говорила. – Заболела.

– Надолго? – мой собственный голос прозвучал чужим, словно кто-то другой задавал этот вопрос, а я просто в это же время открыл рот.

– Кто знает. – она пожала плечами, и в этом жесте было что-то окончательное.

Я стоял у доски, сжимая ремень рюкзака так сильно, что пальцы онемели, но я не мог их разжать – будто это последнее, что ещё связывало меня с ней. С тем, что было между нами вчера.

Я не верил. Не мог поверить.

Не тогда, когда вчера её каблуки так чётко, так яростно стучали по лестнице. Не тогда, когда её дыхание срывалось – от гнева? От страха? Или от чего-то ещё, чего мы оба боялись назвать?

Сушин прислонился к стене у раздевалки, наблюдая за мной. Он бросил взгляд на пустой кабинет и хмыкнул:

– Повезло. Контрольную перенесли.

– Ага, повезло, – мои губы сами сложились в подобие улыбки, но глаза, наверное, выдавали совсем другое.

Он прищурился, изучая моё лицо:

– Ты расстроился что ли?

Я просто прошёл мимо, оставив вопрос висеть в воздухе. Ответ был слишком сложен, чтобы произносить его вслух. Слишком тяжёл, чтобы нести его одному.

Как я мог объяснить, что её отсутствие оставило в моей груди дыру, которая болит сильнее, чем любая рана? Что этот пустой кабинет – самое страшное, что я мог увидеть сегодня?

Три дня её отсутствия. Каждое утро начиналось одинаково – я приходил за час до звонка, когда в коридорах ещё пахло ночной тишиной и моющим средством. Подходил к её двери, прислушивался к стуку собственного сердца, которое, казалось, вот-вот вырвется из груди.

Вдруг сегодня? Вдруг за этой дверью снова будет слышен стук её каблуков по старому линолеуму? Шуршание страниц в классном журнале? Её смех – редкий, приглушенный, будто она стеснялась собственной радости в этих стенах?

Но кабинет оставался темным и пустым. Мёртвым без неё.

Одноклассники шептались за моей спиной, думая, что я не слышу. Их слова впивались в спину, как осколки стекла:

– Слышал, Лена заболела? – голос приглушенный, но в нём дрожал неприличный интерес.

– Говорят, уволиться хочет, – кто-то хихикнул, – скучно ей в нашей дыре.

– Может, беременна? – этот шёпот резанул по живому, – англичанки все быстро в декрет уходят.