Заметки на полях

— Ты не сдал работу, — повторила она ровно, но в её глазах — тень чего-то запретного. Чего-то, что заставило моё сердце биться чаще— Как ты это объяснишь?

— Я… отвлёкся.

— На что?

Голос у неё низкий, каждое слово отдавалось во мне, как удар, заставляя кровь пульсировать в висках.

Я не отвечал. Не мог.

Она задержала взгляд на моих губах, потом медленно опустила его ниже — к воротнику, к груди, которая поднималась слишком часто. И вернулась к столу, будто пытаясь взять себя в руки.

— Ты несешь ответственность за свои поступки, — произнесла она, но пальцы её слегка дрожали, когда брали ручку.

Я сделал шаг вперёд, она не отступила.

— Елена Николаевна, — начал я, и имя обожгло язык. — А если я… исправлюсь?

Её ресницы чуть вздрогнули.

— Это нужно доказать.

— Как?

Она наклонилась, взяла с парты чистый листок и опустила его передо мной.

— Перепиши. Сейчас.

Я схватил ручку, но она резко накрыла мою руку своей ладонью.

— И… без ошибок.

Её ноготь слегка царапнул кожу, оставляя на ней след, который, кажется, будет гореть ещё долго. Я сжал зубы.

Буквы выходили неровными, потому что каждый её вдох, каждый едва уловимый наклон головы — будто проверяла, что я делаю — сводят меня с ума.

Она всё знает.

Я нарочно провёл последнюю букву с таким нажимом, что бумага порвалась.

Елена Николаевна замерла.

— Небрежно, — голос уже не такой твёрдый, в нём появились трещинки.

Я поднял на неё взгляд.

— Я могу быть аккуратнее.

Она вдруг резко отвернулась, подошла к окну, поправила жалюзи. Спина напряжена, плечи прямые — всё ещё учитель, всё ещё контролирует ситуацию.

Но я видел, как её пальцы сжимают пластиковые ламели чуть сильнее, чем нужно.

— Ты невыносим, — сказала она в стекло, и её отражение смотрело на меня смешанным выражением злости и чего-то ещё.

Я встал.

— Это потому что я опоздал?

— Это потому что ты смотришь на меня так, будто...

Она оборвала себя, а у меня откуда-то появилась уверенность. И желание вывести её из себя.

Я подошёл ближе.

— Будто что?

Она резко обернулась, и теперь между нами всего полшага.

— Будто ты забыл, где мы.

Я чувствовал её парфюм — что-то терпкое, с нотками ванили, как тёплый осенний вечер.

— Я не забыл.

— Тогда сядь и допиши работу.

— А если нет?

Её глаза вспыхнули.

— Тогда я поставлю тебе двойку.

Я улыбнулся.

— Вы не сделаете этого.

— Почему?

— Потому что тогда мне придётся исправлять двойку, переписывать работу или приходить за индивидуальным заданием. — Я наклонился чуть ближе. — А значит, мы снова будем здесь.

Её губы слегка приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не могла придумать подходящий ответ.

В коридоре раздались шаги — кто-то проходил мимо.

Елена Николаевна резко отстранилась, поправила юбку, провела рукой по волосам, будто стирая следы этой минуты.

— Всё, хватит. Иди домой.

— А работа?

— Я проверю её завтра.

Я знал, что это отступление. Маленькая слабость.

— Как скажете, Елена Николаевна.

Она бросила на меня взгляд, в котором смешаны злость и что-то ещё — что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

Я вышел, оставляя дверь приоткрытой.

Но прежде чем уйти, услышал, как за моей спиной раздался тихий, сдавленный звук — будто кто-то выпустил воздух, который долго держал в груди.

Я улыбнулся.

***

На следующий день я вошёл в класс ровно в 8:30, не секундой позже — ступни чётко ступали по кафельному полу, пальцы непроизвольно сжимали ремень рюкзака, а в груди — тот самый предательский трепет, который не заглушить даже ледяным дыханием школьного коридора.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы, ложился на парты золотистыми полосами, но я видел только её.

Та же безупречная юбка, облегающая бёдра, тот же галстук, аккуратно лежащий на груди, как барьер между «должным» и «желанным». Те же каблуки, от которых кровь стучала в висках — я слышал их глухой стук по полу даже сквозь гул класса, словно они отбивали ритм моего учащённого пульса.

Она писала что-то мелом, и я заметил, как тянется ткань пиджака на её спине, обрисовывая лопатки, как дрожат светлые волосы от лёгкого ветерка из открытого окна.

Она повернулась, подняла глаза.

Наши взгляды столкнулись — и в её глазах, всего на долю секунды, мелькнуло что-то неуловимое: может, удовлетворение, может, вызов, а может, просто отблеск утреннего солнца, играющий в её зрачках.

— Киселёв, — сказала ровно, но я уловил лёгкую хрипотцу в голосе, едва заметную дрожь, которую никто, кроме меня, не заметит. — Приятно видеть, что сегодня вы вовремя.

— Стараюсь, Елена Николаевна, — ответил я, чувствуя, как язык будто прилипает к нёбу от этого имени — официального, строгого, но теперь навсегда испорченного для меня нашим вчерашним «уроком».

Прошёл к парте, остро ощущая, как её взгляд провожает меня — не просто смотрит, а будто физически ощупывает спину, останавливается на затылке, на шее, где пульс, кажется, виден невооружённым глазом.

Ульяна тут же наклонилась ко мне:

— Ну что, поработал над ошибками вчера? — её шёпот слишком громкий, слишком довольный, и я мысленно проклинал её любопытство.

— Заткнись, — бросил в ответ, но без злости — голос звучал приглушённо, потому что всё внимание уже приковано к листку, лежащему на парте. Проверенная работа.

В верхнем углу — тройка, выведенная тем же ровным почерком, что и вчерашние задания, и короткая пометка красной ручкой:

«Можно было лучше. Старайтесь избегать небрежности.»

Я перевернул листок, пальцы чуть дрожали, и вдруг — там, на обратной стороне, почти незаметно, карандашом, таким лёгким нажимом, что можно подумать, будто она сама сомневалась, стоит ли оставлять это:

«Сегодня после уроков. Кабинет 314.»

Я прикрыл надпись ладонью, но это бесполезно — уголки губ уже поднимались, а в груди разливалось тепло, несмотря на все попытки сохранить равнодушное выражение лица.

Кабинет 314. Это не наш класс, не её кабинет. Это где-то в другом крыле, где меньше людей, где можно случайно заблудиться... или намеренно задержаться.

Она написала это ночью? Дрожащей рукой? Стирала и переписывала? Или набросала быстро, будто боялась, что передумает?

А может, она сидела за своим столом, в том самом кабинете, где мы были вчера, и представляла, как я найду эту записку, как мои пальцы проведут по этим словам, как я буду ждать этого момента весь день...

Я поднял глаза. Она уже не смотрела на меня — разбирала бумаги на столе, но я видел, как её пальцы чуть нервно перебирают листы, как прядь волос, выбившаяся из строгой причёски, касается щеки.

Звонок на урок. Я спрятал листок в учебник, но знал — он будет гореть там, как тайное признание, как обещание, которое мы дали друг другу, не сказав ни слова.

Игра продолжалась. И теперь правила, кажется, писали мы оба.

Кабинет 314 находился в полуразрушенном крыле школы, где скрипели половицы, а стены пахли старыми книгами и пылью. Здесь редко кто-то задерживался после уроков, и коридоры пустели, как будто сама школа забывала об этом месте. Я шёл по пустому коридору, прислушиваясь к эху своих шагов, которое отражалось от потрескавшейся краски на стенах.

Остановившись перед дверью, я почувствовал, как ладони становятся влажными, а сердце начинает биться быстрее. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в кожу, но эта боль не могла отвлечь от мысли: а вдруг её там нет? А вдруг это просто проверка? Или, что ещё хуже, ловушка?

Постучи. Просто постучи.

Но я не успел. Дверь приоткрылась сама, словно приглашая, словно зная, что я уже здесь, что я не смогу уйти, даже если захочу.

Класс тонул в полумраке. Тяжёлые шторы, поглотившие дневной свет, оставили лишь узкую полоску, которая, как лезвие, разрезала стол, заваленный бумагами. Пылинки кружились в этом луче, будто пытаясь убежать, но не находя выхода.

— Заходи.

Её голос. Но не тот, что звучал в классе — не резкий, не учительский. Он был тише, глубже, словно шёпот, который проникает под кожу, заставляя мурашки бежать по спине. В нём не было привычной строгости, только что-то неуловимое, что-то, от чего дыхание перехватило.

Я шагнул внутрь, и дверь закрылась за мной, отрезая путь к отступлению. Воздух в кабинете был густым, пропитанным запахом её духов и чем-то ещё, тёплым, естественным, что заставляло голову кружиться, а сердце бешено колотиться.

В носу щипало от пыли, осевшей на старых учебниках, но сквозь неё явственно проступал её шлейф — тёплый, живой, манящий.

— Ты прочитал мою записку, — её голос прозвучал как обжигающий шёпот, и это не был вопрос. В нём читалась абсолютная уверенность — она знала. Знала, как дрожали мои пальцы, когда я переворачивал тот листок, как предательски подрагивали веки, когда я разгадывал каждый завиток её почерка, как будто это был тайный шифр, предназначенный только мне.

Елена Николаевна сидела на краю стола в луче бледного света, пробивавшегося сквозь щель в шторах. Поза — нарочито небрежная: откинувшись назад, опираясь на ладони, одна нога слегка согнута, другая — вытянута вперёд. Юбка задралась выше колена, обнажая полоску кожи — бледную, почти фарфоровую в этом тусклом свете. Каблук её туфли покачивался в воздухе, описывая мелкие, нервные круги.

Я кивнул, разглядывая её с ног до головы, запоминая каждую деталь — как складки ткани обтягивают её бёдра, как напрягаются мышцы предплечий, поддерживая вес тела, как едва заметно вздымается грудь под строгим пиджаком.

— Да, — мой собственный голос прозвучал глухим.

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвала? — спросила она, медленно проводя указательным пальцем по краю стола, оставляя едва заметную влажную полоску на пыльной поверхности. Ногти были покрыты лаком — неброский, телесный оттенок, заметный только при ближайшем рассмотрении.

Я сделал шаг ближе, нарушая дистанцию, чувствуя, как нагревается воздух между нами.

— Чтобы прочитать нотацию за небрежность в работе?

Её губы дрогнули, уголки приподнялись — не улыбка, а скорее гримаса, в которой читалось и раздражение, и что-то более сложное.

— Нет, — выдохнула она, и в этом слове было столько оттенков, что мне потребовалось мгновение, чтобы их осознать.

Но прежде чем я успел ответить, она резко изменилась — отпрянула, поправила галстук (я заметил, как дрогнули её пальцы на шёлке), и вдруг передо мной снова была строгая учительница, усаживающаяся за стол с видом неприступной ледяной крепости.

— Садись. Мы разберём твои ошибки. — Её голос стал резким, отстранённым.

Я застыл, пытаясь понять — играет ли она или действительно передумала. Но её взгляд, холодный и острый как скальпель, не оставлял сомнений — по крайней мере, пытался не оставлять.

— Сядь, Киселёв.

Я опустился на стул, стиснув зубы так, что на мгновение в ушах зазвенело, а пальцы впились в колени.

Она положила передо мной работу, её тонкие пальцы (безымянный — без кольца, я отметил про себя) обводили красной ручкой ошибки. И я видел, как дрожит кончик стержня, выдавая её волнение

— Здесь ты пропустил артикль. Здесь — неправильная форма глагола.

Её голос теперь был ровным, учительским, но когда она наклонялась, я видел, как предательски розовеют мочки ушей, как учащённо бьётся пульс в тонкой шее.

— Ты делаешь это специально? — вырвалось у меня, прежде, чем я успел подумать.

Она замолчала, и в тишине было слышно, как падает карандаш, как скрипит её стул, как учащённо стучит моё сердце.

— Что?

— Играешь со мной. — Мои пальцы впились в край стула.

Она медленно подняла глаза, и в них было столько противоречивых эмоций, что я не мог разобрать, что из этого правда — гнев, страх, желание, или всё сразу.

— Я уже говорила тебе, что никаких игр нет.

— А я так не думаю.

И прежде чем она успела остановить меня, я схватил её за запястье. Её кожа оказалась неожиданно горячей, пульсирующей под пальцами. В её глазах мелькнуло что-то дикое — не страх, нет, что-то куда более опасное. Порыв, мгновение слабости, которое длилось меньше секунды, но я успел его поймать.

Я рванулся вперёд, но она увернулась с грацией кошки, и резко толкнула меня.

— Уходи. — Её голос звучал хрипло, сдавленно.

— Елена…

— Уходи! — уже почти крик, в котором слышалась не только злость, но и отчаяние, которое заставляет моё сердце сжаться.

Я выбежал из кабинета, не оглядываясь, но образ её — растрёпанной, с трясущимися руками, с губами, что ещё секунду назад были так близко — будто выжжен на сетчатке моих глаз.

В ушах ещё долго звенел звук её прерывистого дыхания, а на ладони оставалось тепло её кожи — последнее доказательство того, что всё это было на самом деле, а не в моём воображении.

***

А на следующий день я вошёл в класс с опозданием ровно на пять минут — специально выждав каждый из этих трёхсот секунд за дверью, прислушиваясь к биению собственного сердца, которое глухо отдавалось в висках.

— Киселёв, — она даже не подняла головы от журнала, перелистывая страницы тонкими пальцами с бледно-розовым маникюром, — опять?

— Проспал, — пробормотал я, но ухмылка, предательски расползающаяся по лицу, выдавала всё.

Она наконец посмотрела на меня — и я увидел это: едва заметный вздрог ресниц, чуть сжатые губы, лёгкую тень на щеке, когда она стиснула зубы. Напряжение, пробежавшее по её плечам, словно электрический разряд.

— Садись.

Я прошёл к своей парте медленно, нарочно задерживая взгляд на её ногах, на плавном изгибе лодыжек, на каблуках, которые сегодня были выше обычного. На тонких пальцах, перебирающих страницы журнала — я знал, как они дрожали вчера, когда она отталкивала меня.

Ульяна тут же наклонилась ко мне:

— Ты чего такой довольный?

— А я всегда такой, — ответил я громче, чем нужно, чтобы она точно услышала.

Елена Николаевна подняла голову. Глаза — холодные, но в глубине, в этих золотистых искорках, что вспыхивали при свете из окна, читалось что-то ещё. Раздражение? Испуг? Или... предвкушение?

— В классе тихо. Приступаем к новой теме.

Но я не собирался молчать. Не сейчас. Не после вчерашнего. Решил проверить границы — её, свои, этой странной игры, в которой мы оказались.

— Елена Николаевна, — я поднял руку с преувеличенной вежливостью, как примерный ученик, но голос звучал вызывающе, — а можно вопрос?

Она медленно повернулась ко мне, и я увидел, как её пальцы слегка сжали указку.

— Да?

— А если ученик… допустил ошибку, но очень хочет её исправить, — я умышленно сделал паузу, проводя языком по сухим губам, — что ему делать?

Класс затих. Она замерла, и я видел, как кадык дрогнул у неё на шее, когда она сглотнула.

— Исправлять, — ответила ровно, но в голосе прозвучала лёгкая хрипотца.

— Но если ошибка… серьёзная?

Она медленно подошла к моей парте, каблуки глухо стучали по полу, будто отмеряя секунды до начала конца света. Остановилась так близко, что я чувствовал лёгкий запах её духов — сегодня что-то с нотками жасмина, лёгкое, но удушающе сладкое.

— Тогда, — она наклонилась, и я увидел, как тень от её ресниц ложится на скулы, — ему стоит замолчать и не привлекать лишнего внимания.

— А если он не хочет молчать?

Кто-то сзади ахнул. Глеб замер с открытым ртом.

А она только закатила глаза и отошла. Но я видел — видел, как её спина напряглась, как пальцы сжали указку так, что костяшки побелели. И как перед тем, как сесть за стол, она на секунду задержала взгляд на мне, в котором читалось что-то похожее на вызов.

***

После физкультуры они окружили меня у раздевалок — Ульяна, Настя, Валя и Глеб — плотным кольцом, будто собирались нейтрализовать опасного преступника.

— Вань, ты в себе? — Макеев схватил меня за плечо, его пальцы впились в кожу сквозь ткань рубашки. — Ты вообще понимаешь, во что ввязываешься? Тебе пора остановиться.

Ульяна стояла рядом, скрестив руки на груди, её ноготь нервно постукивал по локтю.

— Это же не просто какая-то девчонка, Ваня. Она — учитель. Ты её погубишь.

Я усмехнулся, отстраняясь от Вали, но Глеб тут же перегородил путь к выходу. Его обычно беспечные глаза сейчас были серьёзными, почти взрослыми.

— Ты думал хоть на секунду о последствиях? — спросил он тихо. — Для неё? Для себя?

Я резко захлопнул дверцу шкафчика, громкий металлический звук эхом разнесся по коридору.

— Вы все раздуваете из мухи слона! Мы просто...

— Что? Просто что? — Ульяна перебила, её голос сорвался. — Ты вообще видишь, как ты себя ведешь? Ты рискуешь и собой, и ей!

Игнатов выплюнул жвачку в урну.

— Ванёк, ну серьезно. Ты думал, чем это кончится? Она потеряет работу, репутацию...

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Вы все говорите, будто я какой-то маньяк. Будто я её преследую.

— Вань, серьёзно, — Ульяна схватила меня за рукав, её ногти впились в ткань. — Ты вообще понимаешь, что она... что она намного старше тебя...

Я резко развернулся к ней.

— На сколько старше, Уль? Ты знаешь точную цифру?

В раздевалке повисла тяжёлая тишина. Ульяна замялась, её пальцы разжали хватку.

— Ну... я не знаю точно... — пробормотала она, краснея.

— Вот именно. И я не знаю. — Я оглядел их всех по очереди. — Так с чего вы решили, что можете мне что-то говорить про разницу в возрасте, если сами не знаете, на сколько она меня старше?

Настя фыркнула:

— Но она же явно...

— Явно что? — перебил я, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. — Что, по-вашему, есть какая-то магическая цифра, после которой всё становится неправильным? Два года? Пять? Десять?

Макеев нервно почесал затылок:

— Вань, дело не в цифрах...

— Тогда в чём? — я швырнул рюкзак на пол. — В том, что вам не нравится, как я на неё смотрю? Или в том, что она на меня смотрит ТАК ЖЕ?

Глеб закашлялся, подавившись слюной. Ульяна побледнела. Настя открыла рот, но слова застряли у неё в горле.

Я поднял рюкзак, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Может, хватит обсуждать то, в чём вы ничего не понимаете?

Уля попыталась вставить:

— Но люди могут подумать...

— Пусть думают! — я с силой хлопнул ладонью по стене, не чувствуя боли. — А если у кого-то больная фантазия — это их проблемы, а не мои. И уж тем более не её.

Глеб неуверенно пожал плечами:

— Ну, тебе-то тоже мало не покажется, если...

Я горько усмехнулся, прерывая его:

— Меня проблемы не страшат. Ни школьные, ни какие другие. — Голос дрогнул, выдавая больше эмоций, чем я хотел бы. — Если придётся — хоть к директору пойду, хоть к кому, но отступать не собираюсь.

Я отвернулся, чтобы уйти, но потом резко развернулся к ним, чувствуя, как горячая волна гнева не утихает в груди.

— А помните, как Макеев весь прошлый год бегал за Ольгой Васильевной? — мои слова резали тишину, как нож. — Где были тогда все ваши «она старше», «это неправильно», «у неё карьера»? — Я ткнул пальцем в сторону Вали, который сразу сжался.

Настя заёрзала, переминаясь с ноги на ногу:

— Это... это совсем другое дело...

— Что другое?! — я в ярости ударил кулаком по шкафчику. — Чем? Тем, что Ольга Васильевна дольше в нашей школе? Или тем, что она ведёт литературу, а не английский? — Голос сорвался на хрип. — Или тем, что вам просто нравится лезть в мою жизнь?! — Губы дрожали от нахлынувших эмоций. — Думать, что это «не серьёзно», когда дело касается меня?

Игнатов неуверенно пробормотал:

— Ну вообще-то мы и Вале говорили, что...

— Враньё! — я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Вы ему подмигивали, подталкивали локтями, шептали «давай, молодец»! — Голос предательски дрогнул. — А мне вот это вот... Это лицемерие.

Я резко дёрнулся вперёд, но Глеб вовремя опустил ладонь на мою грудь.

— Остынь! Мы же друзья, чёрт возьми!

— Тогда ведите себя как друзья! — я с силой швырнул рюкзак на плечо. — И завязывайте с этим дерьмом.

Ульяна потянулась ко мне, но я резко отстранился:

— Вань, мы просто...

— Всё! Хватит. Если вам так важно кого-то спасать — идите спасите Макеева от двоек по математике. Или Игнатова от его идиотских шуток. — Я сделал шаг к выходу, затем обернулся в последний раз. — А мою жизнь я сам устрою. Без ваших советов.

Их лица расплылись в тумане перед моими глазами — Ульяна с подрагивающими губами, Настя с нахмуренными бровями, Валя, сжавшийся от чувства вины, Глеб с неловко застывшей рукой в воздухе.

Я развернулся и зашагал прочь, с каждым шагом чувствуя, как в груди разливается жгучая смесь обиды и злости. Их голоса догоняли меня:

— Вань, подожди...

— Ты всё неправильно понял...

— Ну сколько можно...

Но я уже не слышал. В ушах стучала кровь, а перед глазами стояла только она — с холодными и одновременно тёплыми глазами, с едва заметной улыбкой, с которой она сегодня на перемене случайно задержала на мне взгляд на секунду дольше, чем нужно.

Их слова, их страхи, их «заботливые» предостережения — всё это разбивалось об одну простую истину: ничто не могло быть сильнее этого чувства. Ничто.

Я распахнул дверь наружу, и резкий ветер ударил мне в лицо, но это было даже приятно — как ледяной душ после долгого, удушливого разговора.

Где-то в глубине души я понимал — они пытались помочь. Но когда я закрывал глаза, передо мной была только она — с дрожащими ресницами и губами, облизанными в нервозности. С тем взглядом, который говорил больше, чем все их слова вместе взятые.

Глава 8. Ваня

На следующий день я вошел в класс с особым чувством — будто под кожей бегали миллионы крошечных иголочек. Солнечный свет рисовал полосатые тени на её строгом костюме, а каблуки, постукивающие по полу, отдавались эхом в моей груди.

Я специально выбрал место в первом ряду — так близко, что мог разглядеть мельчайшие детали: как дрожит ресница, когда она опускает взгляд, как напрягается шея при резком повороте головы, как слегка порозовели мочки ушей, когда я вошёл в класс.

— Елена Николаевна, — я поднял руку с театральной учтивостью, специально замедляя движение, чтобы она успела заметить, как дрожат мои пальцы — не от страха, а от предвкушения. — Можно вопрос?

Она замерла на полуслове, и в этом мгновении остановившегося времени я увидел, как сжались её губы, став вдруг бледными, как затрепетала жилка на шее, как непроизвольно дёрнулось веко. Мел в её руке оставил на доске неровную белую точку — след внезапной дрожи.

— Какой? — голос её звучал ровно, но только для тех, кто не знал, как слушать. Я же слышал это лёгкое прерывание дыхания перед словом, этот едва уловимый хрип в конце.

Я медленно перелистнул страницу учебника, нарочно проведя пальцем по строке, чувствуя, как бумага слегка царапает подушечки.

— А вот это место в тексте… — Я сделал паузу, давая ей время представить худшее. —«Она не могла устоять.» — это про невозможность устоять перед чем-то… или кем-то?

Тишина в классе стала вдруг густой, вязкой, как нагретый мёд. Где-то сзади кто-то подавился смешком, но звук тут же оборвался, словно его перерезали. Она стояла ко мне вполоборота, и я видел, как под тонкой тканью пиджака напряглись мышцы между лопатками, как замедлилось движение её плеч при дыхании.

— Это устойчивое выражение, Киселёв, — она повернулась так резко, что прядь волос выскользнула из строгой причёски. — И если ты не можешь отличить грамматику от намёков, советую заняться учебой, а не глупостями.

Я наклонился вперёд, подперев подбородок ладонью, и почувствовал, как учащённый пульс бьётся прямо в месте соприкосновения кожи с костяшками пальцев.

— Ах, вот оно что, — мой голос звучал притворно-задумчиво, — То есть, если я правильно понял, resist — это как раз про сопротивление?

Хруст раздавленного мела прозвучал как выстрел. Белая пыль посыпалась на её лакированные туфли, оседая мельчайшими звёздочками на чёрной поверхности. В классе стало так тихо, что я услышал, как где-то за окном кричит чайка.

Её глаза, обычно такие спокойные, вспыхнули.

— Выйди. — Её губы едва шевельнулись, но я видел, как задрожала нижняя, как побелели уголки рта.

— Что? — я притворился непонимающим, хотя кровь уже стучала в висках так интенсивно, что, казалось, голова вот-вот взорвётся от напряжения.

— Выйди из класса. — Каждое слово она произносила с чёткой артикуляцией, по слогам, как на уроке фонетики, но я видел, как дрожит у неё рука, прижимающая к груди учебник — будто щит, будто защиту.

Все замерли.

Я медленно поднялся, смотря ей прямо в глаза, и чувствуя, как взгляды всего класса впиваются в мою спину.

— Как скажете, Елена Николаевна. — Специально сделал голос мягким, почтительным, но в уголках губ не смог удержать улыбку, когда заметил, как алая краска заливает её шею, поднимаясь к самым мочкам ушей.