Заметки на полях

Где она сейчас? В учительской? Дома? Или...

Из-за угла выскочила Ульяна, её глаза блестели от волнения.

— Ты всё ещё здесь? Борис Сергеевич тебя отпустил?

Я кивнул, не в силах говорить.

— Хорошо... — она вздохнула, и её голос дрогнул. — Слушай, я... ты как вообще?

Я хмыкнул, но внутри всё сжалось в тугой узел.

— Всё нормально.

— Нет, не нормально! — она схватила меня за рукав. — Ты пропускаешь наши встречи, не отвечаешь на сообщения, — голос её дрогнул. — Мы же друзья, да?

— Да, — сказал я искренне, чувствуя, как что-то тёплое и тяжёлое подкатывает к горлу. — Просто... тут сложно объяснить.

— Попробуй.

Я открыл рот, но тут раздался резкий звонок — начало следующего урока, на котором Ульяна вместе с остальными девчонками репетировали сценки к восьмому марта.

— Ладно. Но это не конец разговора.

Она сжала губы, развернулась и ушла, оставив меня одного в пустом коридоре.

***

Дома я не мог выбросить из головы её слова. Они впивались в сознание, как занозы, заставляя ворочаться на скомканных простынях до самого рассвета. Лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, рисовал на стене причудливые тени, а я раз за разом прокручивал в голове каждую её фразу, каждый оттенок интонации.

«Они исчезли.»

Эта фраза звенела в ушах, заставляя сердце бешено колотиться.

Что она имела в виду? — спрашивал я себя снова и снова.

Она просто забавляется или за её словами скрывается что-то важное?

К утру в моей голове роились десятки версий, но ни одна не приносила покоя. Раздражение клокотало внутри, как кипящая вода в заварочном чайнике. Я ненавидел неопределённость. Нужно было прояснить — прямо, без этих дурацких намёков и полутонов.

На следующий день я стоял у двери её кабинета, нервно постукивая пальцами по косяку. Их кончики были ледяными, хотя в школе было душно. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди и улететь прочь от этой безумной затеи.

Разум твердил: Оставь, не лезь, это глупо. Но кулак сам постучал по двери её кабинета — три чётких удара, от которых по спине пробежали мурашки.

Когда она открыла, утренний свет из окна позади окутал её силуэт золотистым ореолом. Она была в лёгком пальто, которое ещё не успела снять — значит, только пришла. Её удивлённый взгляд лишь усилил смятение.

— Киселёв? Вы рано.. — её бровь поползла вверх, а губы слегка приоткрылись от удивления.

Я сглотнул, горло было сухим, как пустыня. Теперь назад дороги не было.

— Насчёт вчерашнего… — начал я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Я должен понять, что вы имели в виду?

Она прикрыла дверь почти до конца, оставив лишь небольшую щель. Её пальцы сжимали её край.

— Вы о чём?

— Про тех, кто исчез.

Тень пробежала по её лицу. Она отвела взгляд, ресницы дрогнули, будто от внезапного порыва ветра.

— И сколько вариантов вы придумали? — её голос звучал ровно, но в уголках губ дрогнула едва заметная улыбка.

— Много, — я провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы — И теперь боюсь, что ни один из них не верен.

Она рассмеялась — звонко, искренне, и в этом смехе было столько тепла, что все мои тревоги на мгновение растаяли, как снег под солнцем.

— Наверное, ещё и криминал вообразили? — она покачала головой, и прядь волос выскользнула из-за уха. — Не переживайте, в моих словах не было никакого подтекста

Я замер. Воздух вокруг вдруг стал густым, тяжёлым, будто застыл в лёгких. Возможно, я и правда всё усложнил.

Тишина повисла между нами, густая и неловкая. Я чувствовал, как жар поднимается к щекам — от досады, от стыда, от того, что выгляжу полным идиотом.

— То есть… это была просто шутка? — спросил я, сжимая кулаки.

— Скорее совет. — Она скрестила руки на груди, и в её взгляде появилась твёрдость. — Или просьба. Воспринимайте, как хотите.

— О чём?

— О том, что не стоит переходить за рамки. — Её голос стал тише, но каждое слово било точно в цель.

Я почувствовал, как что-то холодное пробежало по спине.

— И что будет, если я всё же перейду? — я сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию.

Она посмотрела на меня долгим, пронизывающим взглядом, и в её глазах читалось что-то неуловимое — то ли предупреждение, то ли вызов.

— Пожалеешь.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут прозвенел звонок, резкий, оглушительный.

— Иди на урок.

Я не стал спорить, развернулся и пошёл прочь. Но в груди уже разгоралось сопротивление, горячее и упрямое.

«Пожалеешь.»

Её слова продолжали звучать у меня в голове, даже когда я шёл по коридору.

Ещё посмотрим.

***

Последний урок. Кабинет английского.

Я ворвался в класс, с разбега швырнув рюкзак на парту. Он с глухим стуком приземлился среди разбросанных учебников, а я развалился на стуле, откинувшись назад так, что передние ножки оторвались от пола.

— Точность — вежливость королей.

Она стояла у окна, в том самом пиджаке, который уже стал для меня символом её недосягаемости. Солнечный свет пробивался сквозь жалюзи, рисуя полосатые тени на её лице. Волосы собраны в тугой узел — ни одной непокорной пряди.

— Я не опоздал. Технически...

Она резко повернулась, и свет скользнул по её скулам, подчёркивая линию челюсти.

— Технически, Иван, вы играете с огнём.

Класс затих. Даже Кудинов, обычно невозмутимый, замер с открытым учебником, его пальцы застыли на странице, будто боясь перелистнуть.

Я медленно поднялся с места. Стул скрипнул, протестуя против моего движения. Шаги гулко отдавались в тишине, когда я шёл к доске.

— Может, просто любопытно, кто кого переиграет?

Её брови чуть приподнялись. В глазах — не гнев, а что-то более опасное: интерес.

— Это вызов?

— Это вопрос.

В классе кто-то сдавленно ахнул. Настя прикрыла рот ладонью, а Глеб сделал вид, что у него случился внезапный приступ кашля.

Елена Николаевна сделала шаг вперёд. Её юбка слегка колыхалась, а каблуки чётко отстукивали по полу, будто отмеряя секунды до взрыва.

— Тогда вот вам ответ — проиграете.

— Потому что вы учитель, а я ученик?

— Потому что я знаю правила игры.

Я наклонился ближе, понижая голос так, чтобы слышала только она:

— А если я играю без правил?

На её губах появился намёк на улыбку.

— Тогда вам точно не выиграть.

Внезапно прозвенел звонок, но никто не пошевелился.

— Проверка домашнего задания, — она сложила руки на груди, пальцы слегка постукивали по локтю, — отвечайте прямо сейчас.

— Я?

Голос прозвучал глупо, даже для меня самого. В классе кто-то с явным трудом подавил смешок.

— Ну, вы же уже вышли к доске, — её глаза блестели, будто она только что поставила мат в шахматах, — а я не могу противиться желанию ученика показать свои знания.

Класс замер. Даже Уля, обычно готовая спасти меня саркастичным комментарием, сидела, уставившись в учебник, будто внезапно обнаружила там древние руны.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как ладони становятся влажными. Домашнее задание. Чёрт. Если бы я его вообще делал…

Я пытался лихорадочно соображать. Последнее, что мы проходили — это… Conditionals. Да.

— Итак, — я намеренно медлил, проводя пальцем по краю доски. Мел оставлял на коже липкую белую пыль. — Вы хотите, чтобы я рассказал об… условных предложениях?

— Third conditional, — уточнила она, скрестив руки, — И не пытайтесь выкрутиться общими фразами.

Я чувствовал, как капля пота скатилась по спине, и воротник прилип к шее. Third conditional. If + Past Perfect, would have + V3. Формула каким-то чудом всплыла в памяти.

— Хорошо, — я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Third conditional используется для гипотетических ситуаций в прошлом. То, что могло бы случиться, но не случилось.

Она кивнула и слегка наклонила голову. В её взгляде — вызов.

— Пример.

—Если бы я учился усерднее, я бы не завалил тест.

Губы Елены Николаевны чуть дрогнули — то ли от улыбки, то ли от раздражения.

— Оригинальнее.

Я прикусил губу. В голове мелькнула мысль — рискнуть.

—Если бы вы не посмотрели на меня так вчера, — я сделал паузу, чувствуя, как в классе нарастает напряжение, — я бы не провел всю ночь, думая об этом.

Валя закатил глаза так, будто я только что подписал себе смертный приговор.

Елена Николаевна медленно направилась в мою сторону, её каблуки отстукивали чёткий ритм по полу. И остановилась в полушаге.

— Грамматически... верно, — произнесла она тихо, так, что слышал только я. — Но в учебной программе не предусмотрены... персональные примеры.

Я резко повернулся к доске, схватил мел. Ладонь оставила влажный отпечаток на тёмной поверхности.

—Если бы она не бросила мне вызов, — писал я с преувеличенной театральностью, — я бы сейчас не потел, как грешник в церкви.

Взрыв смеха. Даже Кудинов фыркнул в кулак. Но в следующее мгновение класс снова затих — она молча подошла ко мне вплотную, и вдруг её пальцы закрыли мою руку на меле.

— Пунктуация, — её дыхание обожгло шею. — Запятая после придаточного. — Она вела мою руку, исправляя ошибку. Мел скрипел. — И вот это... — её ноготь впился в мою кожу, оставляя белый след на суставе, — ...называется past perfect, а не perfect disaster.

Я повернул голову. Мы так близко, что я разглядел ресницу, которая норовила попасть прямо в глаз. Внутри появилось странное желание убрать эту ресницу, чтобы ей не стало больно из-за неё потом.

—Если бы вы не стояли так близко, — прошептал я, — я бы не заметил, что ваши духи пахнут неприятностями.

Её ресницы дрогнули. Над нами трещала люминесцентная лампа.

Вдруг её пальцы забрали мел у меня из рук. На секунду наши пальцы соприкоснулись — холодные, как её тон.

— А теперь, — она начала писать рядом с моим примером:

«Если бы ты не прервал мой урок, мы бы сейчас не тратили время впустую.»

В классе раздался сдавленный смешок.

— То есть это... mixed conditional? — я нарочито медленно провёл пальцем по её строчке.

— Очень наблюдательно, — её голос звучал почти как комплимент, но глаза говорили: Попробуй ещё раз.

— Тогда вот вам обратный пример, — я наклонился и дописал ниже:

«Если бы вы чаще улыбались, класс не был бы так напуган.»

Где-то сзади Валя тихо застонал. Елена Николаевна замерла, потом медленно положила мел на доску и повернулась ко мне.

— Мистер Киселёв, — её голос теперь напоминал лезвие, прикрытое шёлком. — Кажется, вы нашли способ... разнообразить урок.

— Я старался.

— Тогда вот ваше новое задание, — она сделала шаг назад, скрещивая руки. — К завтрашнему дню — 20 примеров mixed conditionals. И чтобы ни один не повторял сегодняшние.

— Легко.

— И ещё, — её взгляд стал ледяным. — Без намёков на моё настроение, методы преподавания или внешний вид.

— Оу. А если они непреднамеренные?

— Тогда, — она наклонилась чуть ближе. — Вам придётся доказать это. А теперь садитесь.

Я хотел поспорить, но она в ту же секунду отвернулась от меня и вызвала Пашу, который плёлся к доске с видом мученика перед казнью.

До конца урока она не смотрела на меня, пока я пытался придумать, как вывести её на эмоции.

***

Звонок на перемену раздался как выстрел, резкий и оглушительный, заставив вздрогнуть даже самых невозмутимых.

— Класс свободен, — её голос звучал ровно, но пальцы сжали мел так, что он раскрошился в пыль. Взгляд, наконец, упал на меня, и в нём читалось что-то между раздражением и… любопытством? — Кроме вас, Иван.

Дверь закрылась, оставляя нас одних.

— Ну что, — Елена Николаевна села на край стола, перекинув ногу за ногу, и я не мог не заметить, как тонкая ткань юбки натянулась на её бёдрах. — Начнём с объяснений?

Я ухмыльнулся, чувствуя, как адреналин разливается по венам, а сердце колотится где-то в горле.

— А что, правда нужно?

Её губы сжались в тонкую линию, а ногти впились в край стола, оставляя на лакированной поверхности едва заметные царапины.

— Вы действительно думаете, что эта игра вас выведет победителем?

Я сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной.

— Я думаю... что вам интересно.

— Ошибаетесь.

— Тогда почему вы меня не выгнали?

Она замерла, и я увидел, как зрачки её расширились, несмотря на холодный тон. Потом она медленно поднялась и подошла к окну, оставляя между нами дистанцию. Но я слышал, как участилось её дыхание.

— Потому что, — её голос теперь тише, но от этого только опаснее, — я предпочитаю разбираться с проблемами... лично.

Солнечный свет скользил по её профилю, и я вдруг заметил то, что раньше не видел — лёгкую дрожь в пальцах, нервное подрагивание ресниц.

Она не просто злится.

Она заинтересована.

—Моя, как море, безгранична нежность. И глубока любовь…— я бросил слова, как вызов, чувствуя, как сердце колотится в горле.

—Чем больше я тебе даю, тем больше остаётся, — неожиданно продолжила она, обернувшись. — Шекспир, акт второй, сцена вторая. Если уж цитировать — то до конца, Иван.

Я замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Можешь идти.

Но я не двигался, впиваясь взглядом в её губы.

— Я хочу остаться.

Глаза её вспыхнули, зрачки расширились, а губы слегка приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Это последнее предупреждение, Киселёв.

Голос низкий, с опасной дрожью, но в нём нет прежней твёрдости.

— Хорошо.

Я медленно отошёл, но не к двери — а к окну, распахнул его. Холодный воздух ворвался в кабинет, развевая её волосы.

— Не фанат простых выходов.

Её пальцы впились в спинку стула.

— Это второй этаж.

— Третий, если считать с подвала.

Я перекинул ногу через подоконник, чувствуя, как ветер обдувает лицо.

— Иван.

Она произнесла моё имя так, будто это проклятие, но в её глазах мелькнуло что-то ещё — страх? Волнение?

Я обернулся, уже полулёжа на ветру:

— Боитесь, что разобьюсь?

— Боюсь бумажной волокиты, — но шаг, который она сделал вперёд, выдал её.

Я отпустил одну руку, чувствуя, как тело наклоняется назад.

— До завтра, Елена Николаевна.

И упал назад, в объятия холодного ветра.

Последнее, что я увидел перед тем, как земля рванулась мне навстречу — её руку, протянутую впустую, и глаза, полные чего-то, что нельзя было назвать просто гневом.

Страхом?

Или чем-то ещё?

Глава 5. Ваня

Я приземлился на кусты под окном (спасибо, школьные садовники). Ветки хлестали по рукам, оставляя красные полосы, но адреналин заглушил боль.

Я встряхнулся, чувствуя, как капли росы с листьев стекают за воротник, а несколько листьев застряли в волосах. Надо быстрее уходить, пока...

— Ромео вырос эгоистом, вижу.

Голос сверху прорезал воздух.

Она высунулась в окно, волосы вырвались из причёски и теперь колыхались вокруг её лица, золотистые на солнце, как языки пламени.

Я прикрыл глаза от света и крикнул вверх, чувствуя, как смех пузырится в груди:

— Джульетта вообще-то сглупила первой!

— И чем это закончилось? — её голос прозвучал резко, но в нём слышалась тревога.

— Вы предлагаете альтернативный финал?

Пауза. Её пальцы сжали подоконник.

— Может, стоит спуститься и обсудить? — крикнул я, но ветер унёл половину слов.

Она исчезла из окна.

«Ну всё, сейчас выбежит и добьёт меня указкой,» — подумал я, отряхивая колени.

Листья оставляли мокрые пятна на джинсах. Руки дрожали — то ли от приземления, то ли от её взгляда, который до сих пор жёг кожу.

Но дверь школы не распахнулась, вместо этого раздался резкий скрип рамы — окно кабинета английского захлопнулось.

Я стоял среди кустов, мокрый от росы, с адреналином, всё ещё гуляющим в крови. Сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди.

Над головой снова скрип — ставня приоткрылась ровно настолько, чтобы оттуда вылетел смятый листок. Он кружился в воздухе, как осенний лист, и упал мне под ноги.

Я поднял его. Бумага теплая, будто только что была сжата в чьей-то ладони. Раскрыл.

Аккуратным почерком было выведено:

«Conditional:Если бы вы не выпрыгнули из окна, мне бы не пришлось сообщать о пропаже ученика.

Future Simple:Завтра вы вернётесь в класс.

Imperative:Больше никогда так не делайте.»

Внизу, почти неразборчиво, будто добавлено в последний момент:

«P.S. Ещё чуть-чуть — и сломал бы шею.»

Я рассмеялся, чувствуя, как напряжение наконец отпускает. Завтрашний урок будет интересным.

А пока я сунул записку в карман и пошёл прочь, оставляя за собой следы на мокрой траве.

***

Сегодня она выглядела особенно строго. Волосы собраны в тугой узел, не оставляя ни единой непослушной пряди, а на переносице очки в тонкой золотистой оправе, придающие её взгляду ледяную проницательность. Они скользили вниз, когда она наклонялась над тетрадями, и она раздражённо подталкивала их пальцем обратно.

Серьёзная. Строгая. Почти чужая.

«Интересно, она их для вида нацепила?» — мелькнула мысль, пока я наблюдал, как солнечные блики играют на линзах, скрывая её настоящий взгляд.

— Киселёв, — её голос, как всегда, бил точно в цель, заставляя вздрогнуть, хотя я прекрасно знал, что это произойдёт. — Где ваша работа?

Я медленно поднялся, чувствуя, как под ладонями скользит поверхность парты. Шаги гулко отдавались в тишине замершего в ожидании класса, пока я шёл к её столу. За спиной слышны приглушённые перешёптывания, смешки, но всё это тонуло в гуле крови в ушах.

— Вот, — протянул листок, исписанный неровным почерком, с помятыми краями. — Писал всю ночь. Вдохновение, понимаете ли, пришло.

Она взяла работу, и её пальцы на мгновение коснулись моих — холодные, но мягкие. Брови медленно поползли вверх, но губы оставались плотно сжатыми.

Внезапно она сняла очки — медленно, почти театрально — и положила их на стол. Когда она встала, её тень упала на меня, и я невольно откинулся назад.

— Киселёв, — произнесла она тихо, но так, что слышно каждое слово. — Вы либо сейчас садитесь и пишете нормальный ответ на задание, либо идёте к директору объяснять, почему считаете уместным хамить преподавателям.

Я замер. В её глазах — не злость, а разочарование, и это неожиданно ударило сильнее любого крика. Где-то под рёбрами сжалось что-то тёплое и колючее одновременно.

— Я… — начал говорить, но она перебила, и в голосе её — сталь.

— Так я и думала. Тогда первое: завтра приносите переписанную работу. Без намёков на бунт.

— Иначе? — вырвалось у меня, хотя ответ я уже знал.

Она наклонилась ближе.

— Иначе, — её голос низкий, как шёпот ветра перед штормом, — ты будешь каждый день после уроков переписывать правила школы. На английском. Пока не выучишь их наизусть.

Я наклонился ещё ближе, так что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— А если я скажу, что мне нравится, когда вы злитесь? — прошептал я, наблюдая, как её зрачки расширяются.

Её глаза вспыхнули, но она не отступила:

— Тогда второе: если ты ещё раз перейдёшь черту — я лично отведу тебя в кабинет директора, где мы проложим этот разговор.

Пауза. Воздух между нами наэлектризован.

— Договорились?

Я задержал взгляд на её сжатых губах, на едва заметной дрожи у виска, на пальцах, вцепившихся в край стола.

— Договорились, — наконец ответил я и отошёл к парте, оставляя между нами пространство, наполненное напряжением.

Но ухмылка не сходила с моего лица, потому что я уже знал — завтра принесу новую работу, и она снова будет не такой, как все.

***

Я закуривал у школьного забора, прислонившись спиной к холодным железным прутьям. Сигаретный дым клубился в воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. Внезапно Макеев врезался в меня плечом так резко, что пепел осыпался на мои потрёпанные кеды, оставляя серые пятна.

— Ты совсем ебнулся? — шипел он. Его пальцы вцепились в мою куртку так, что швы затрещали под давлением.

Я усмехнулся, медленно выдыхая дым ему в лицо, но не сопротивлялся — в его глазах горела настоящая тревога, та самая, что появляется, когда он действительно напуган.

— О, папины гены проснулись? — дразнился я. — И ты теперь за правила?

— Не за правила, долбоёб, а за банальную логику! — он резко швырнул свой рюкзак на асфальт, и учебники с грохотом рассыпались вокруг. — Ты вообще понимаешь, чем это может кончиться?

— Чем? — сделал очередную затяжку, стараясь казаться равнодушным.

— Тем, что тебя вышвырнут из школы! — Валя приблизился так близко, что я чувствовал его дрожащее дыхание на своём лице. — Или того хуже — на тебя заведут дело, если она решит, что ты её доёбываешь.

— Ой, да ладно тебе, — отмахнулся я, но он встряхнул меня так, что зубы застучали, а сигарета вылетела из пальцев.

— Это не игра, Вань! — его голос сорвался. — Она учительница, понимаешь? Не одноклассница, не тёлка из бара — учительница. Ты хочешь, чтобы тебя выперли из школы за два месяца до выпуска?

Я резко вырвался, поправляя смятый рукав куртки. Кожа под тканью горела от его хватки.

— Расслабься, папочка. Я просто развлекаюсь.

— Развлекаешься? — Макеев рассмеялся, но звук этот — нервный, резкий. Неестественный. — Ты видел себя? Ты на неё смотришь, как маньяк на последнюю пачку сигарет в тюрьме.

— Очень поэтично, — пробормотал я, но внутри что-то болезненно кольнуло.

— Вань, — он вдруг понизил голос до шёпота. — Ты же не всерьёз. Скажи, что не всерьёз.

Я молчал. Потому что если открою рот — выльется вся правда: как я не могу перестать думать о ней, как её голос звучит у меня в голове даже ночью, как её взгляд обжигает сильнее любой сигареты.

— Блять. — Друг отшатнулся, будто увидел во мне что-то опасное. — Ты… Ты же понимаешь, чем это кончится? Даже если она… даже если бы она…

— «Даже если бы» что? — я начал наступать на него, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. — Договаривай.

Он запнулся. Впервые за десять лет дружбы — запнулся.

— Расслабься, — бросил я, отводя взгляд. — Она не побежит жаловаться. Ей же интересно.

— ЧТО?! — Валя смотрел на меня, будто я объявил о планах прыгнуть с моста. — Ты вообще слышишь себя? У неё карьера, а у тебя — пиздюлей не хватает!

Я закинул руки за голову и медленно отступал:

— Ну и что? Она молодая, умная, без колечка на пальце...

— Боже... — друг закрыл лицо ладонями, его пальцы дрожали. — Ты реально залип.

— Я не залип, — огрызнулся, но голос дрожал. — Я просто...

— Просто ведёшь себя как последний кретин, — перебил он. — Ты думаешь, она в восторге от твоих клоунских выходок? Да она презирает тебя!

Я замер. Эти слова задели сильнее, чем я ожидал.

— Не правда.

— Ага, конечно. — Макеев язвительно усмехнулся. — Она просто обожает, когда старшеклассники строят из себя крутых парней и портят ей уроки.

Я резко выпрямился, сжимая кулаки:

— Валь...

— Нет, ты послушай, — он перехватил инициативу, его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Ты мой друг, поэтому я скажу тебе правду: ты не герой ромкома, ты сопляк, который позорит и себя, и её. Хочешь испортить ей жизнь? Продолжай в том же духе.

— Ты так говоришь, будто я её преследую, — скрестил руки, чувствуя, как сердце бешено колотится, а гнев поднимается по спине. — Я просто…

— Ничего не просто! — он перебил снова. — Ты строчишь эти свои «сочинения» с намёками, а теперь ещё и на уроках начал!

Друг вздохнул, провёл рукой по лицу. Когда он опустил ладонь, я увидел усталость в его глазах.

— Слушай… Если она тебе правда нравится — отойди, пока не поздно. — Его голос стал мягче. Жалостливее. — Потому что ничем хорошим это не кончится. Ни для тебя, ни для неё. Это не кино, дурак. В реальной жизни так не бывает.

Я ухмыльнулся, но внутри — пустота, как после драки, когда адреналин уже схлынул, а боль ещё не пришла.

— Ага. Потому что в нашей реальной жизни всё такое правильное, да?

— Слушай сюда, ублюдок. — Он внезапно схватил меня за воротник. — Ты мне как брат, но если ты продолжишь этот цирк — я сам тебя сдам.

В его голосе непривычная дрожь. Я замел.

— Ты... серьёзно?

— Да, блять, серьезно! — он оттолкнул меня, провёл рукой по волосам. — Она боится тебя, кретин!

Воздух вышибло из лёгких, будто мне в солнечное сплетение дали.

Друг отвернулся, бросил окурок под ноги и раздавил его каблуком с такой силой, будто вместо него была моя голова.

— Просто отвали от неё. Пока не спалил нас всех.

Он ушёл, оставляя меня стоять с сигаретой, которая тлела около моей ноги.

А из окна второго этажа было видно, как Елена Николаевна торопливо собирает вещи в пустом кабинете.