Заметки на полях

Я перечитал текст, усмехнулся своей собственной сентиментальности — криво, беззвучно — и аккуратно сложил лист пополам, ощущая, как бумага сопротивляется, пытаясь разогнуться.

Ну, Елена Николаевна, посмотрим, что вы на это скажете.

***

На следующий день я задержался после звонка, пока последние ученики не высыпали из класса, оставив после себя смятые бумажки и запах школьного завтрака. Она сидела за учительским столом, погруженная в проверку тетрадей, и даже не подняла головы, когда я подошёл. Луч солнца играл в её волосах, превращая их в жидкое золото.

— Принёс сочинение, — протянул я листок, и мои пальцы слегка дрогнули, когда бумага коснулась её кончиков пальцев.

— Неожиданно.

Её голос звучал ровно, но в уголках губ пряталась тень улыбки.

— В хорошем смысле?

Я опёрся о край стола, чувствуя, как дерево впивается в ладонь.

— В смысле, я думала, вы снова принесёте пустой лист.

Она наконец подняла глаза, и я увидел в них неожиданную теплоту — словно лёд наконец-то начал таять под весенним солнцем.

— Творческий кризис прошёл.

Моё сердце бешено заколотилось, когда она взяла бумагу, её пальцы медленно развернули лист, и я заметил, как на левом запястье снова мелькнула та татуировка — “Per aspera”.

Я наблюдал за её лицом, за каждым микроскопическим изменением. Сначала — лёгкое недоумение, когда брови чуть сдвинулись. Потом — одна бровь поползла вверх, оставляя на лбу едва заметную морщинку. И наконец...

— Оригинально. — Она отложила листок, и я увидел, как её пальцы на мгновение задержались на бумаге, будто не решаясь отпустить. — Это не совсем то, что я задавала.

Её голос звучал не так строго, как должно было.

— Вы же сказали — никаких “London is the capital”.

Я ухмыльнулся, чувствуя, как адреналин разливается по венам.

Она скрестила руки на груди, и я заметил, как тонкая ткань блузки натянулась на её плечах.

— Не ожидала такого от вас.

Я пожал плечами, чувствуя, как под рубашкой по спине пробежали мурашки, а мышцы спины напряглись.

— А что вы ожидали?

—«Я мечтаю пропустить школу и выпить пива с друзьями.»

Её губы дрогнули, выдавая подавляемую улыбку.

Я рассмеялся, и звук получился каким-то странно звонким в пустом классе.

— Это не мечта. Это план на пятницу.

Она улыбнулась по-настоящему, и в этот момент у её глаз появились крошечные морщинки — смешные, несовместимые с её обычно строгим выражением лица. А в классе сразу стало как-то светлее.

— Ладно, зачёт.

— То есть «пять»?

Я наклонился чуть ближе, уловив лёгкий аромат её духов — что-то древесное с горьковатыми нотками.

— То есть вы выполнили минимальные требования.

Её голос слегка дрогнул, когда наша дистанция сократилась.

— А что нужно для «пяти»?

Моё дыхание участилось, когда я заметил, как зрачки её глаз расширились.

Она задумалась, потом медленно подняла глаза, и в них отразился солнечный зайчик, сделав взгляд почти прозрачным.

— Удивите меня.

Я почувствовал, как сердце резко ударило в грудную клетку.

— А если я уже начал?

Мой взгляд на мгновение задержался на её губах — бледно-розовых, слегка потрескавшихся от школьного сухого воздуха.

— Ты всегда так… избегаешь правил?

Её голос стал тише, и это внезапное «ты» ударило по мне, как электрический разряд.

— Не все. Но те, что мешают жить — да.

— Например?

— Например… — я наклонился ещё ближе, улавливая, как она задержала дыхание на секунду, — правило, которое запрещает ученикам приходить к учителям после уроков.

Елена Николаевна посмотрела на меня так, будто я только что объявил, что Земля плоская. Но в уголках её глаз всё ещё дрожал тот самый солнечный зайчик, а грудь поднималась и опускалась чуть быстрее обычного.

— Киселёв, — ответила она наконец, и её голос звучал как шёпот осенних листьев под ногами, — если ты думаешь, что такие выходки сделают тебя интересным в моих глазах, то ты ошибаешься.

— А что сделает? — Мои пальцы сами собой сжались в кулаки.

— Уважение. Хорошие оценки. И хотя бы капля здравого смысла.

Я ухмыльнулся, чувствуя, как горячая волна поднимается к щекам, а губы дрожат от напряжения.

— Первый пункт ещё куда ни шло. А вот с остальным…

Она задумалась, потом неожиданно спросила, и её голос стал мягким, почти тёплым:

— А что для тебя «настоящее»?

Я почувствовал, как пульс забился в висках, а внутри всё сжалось в тугой узел.

— То, что нельзя подделать. То, от чего бьётся сердце.

— Например?

— Например… вы. — Я не планировал говорить этого, но слова вырвались сами.

Она замерла, и я увидел, как зрачки её глаз снова расширились, поглощая тот самый солнечный зайчик. Потом медленно, будто в замедленной съёмке, она убрала непослушную прядь волос за ухо, и её пальцы слегка дрожали.

— Ты опасный, Киселёв. — Её голос звучал странно — будто она одновременно и пугалась, и восхищалась этим.

— Это комплимент? — Я чувствовал, как потеют ладони.

— Ты вообще понимаешь, зачем нужен английский? — Она резко сменила тему, но её глаза всё ещё блестели.

— Чтобы понимать, о чём поётся в песнях? — Я попытался шутить, но голос подвёл.

— Чтобы иметь выбор, — сказала она тихо, и её голос вдруг стал каким-то хрупким, а словах звучала какая-то особенная грусть. — Чтобы однажды, если ты захочешь уехать из этого города, у тебя не было преград. Чтобы ты мог говорить с миром на его языке.

Я замер, ощущая, как что-то тяжёлое и тёплое разливается в груди. В горле вдруг стало сухо.

— Вы говорите так, будто уверены, что я захочу уехать.

— Я уверена, что ты ещё не решил, чего хочешь, — она сложила мой листок с такой аккуратностью, будто это древний манускрипт, и сунула его в учебник. — И именно поэтому английский — это не просто предмет. Это твой билет.

Я молчал, и впервые за этот разговор слова застряли у меня в горле комом.

Она встала, и стул тихо заскрипел под ней. Когда она подошла к окну, солнечный свет обнял её фигуру, сделав блузку почти прозрачной, а силуэт — невесомым.

— Ты знаешь, почему я стала учителем?

Я покачал головой, не в силах оторвать взгляд от её профиля, освещённого солнцем.

— Потому что в четырнадцать мне попался учебник английского с кассетами. — Её пальцы слегка постукивали по подоконнику. — Старый, потрёпанный, с чьими-то пометками на полях. И там была запись — песня, которую я не понимала. Ни слова. Я месяц расшифровывала её по словарю, (тогда у меня ещё не было свободного доступа к интернету и различным переводчикам), а когда наконец перевела…

Она обернулась. В её глазах было что-то живое, почти детское, что заставило моё сердце снова сделать сальто в груди.

— Оказалось, это была банальная попса про любовь, но в тот момент мне казалось, что я взломала код.

Я рассмеялся, но смех получился каким-то сдавленным.

— И что, это вдохновило вас на педагогику?

— Нет. — Она сделала шаг ко мне, и я почувствовал тот самый древесный аромат. — Это вдохновило меня купить билет в Лондон через год после школы. Я мыла там посуду, жила в комнате с тараканами и слушала, как говорят люди. Настоящие люди, а не голоса из заданий по аудированию.

Я перестал улыбаться, ощущая, как что-то сжимается в горле.

— А потом?

— Потом я поняла, что хочу, чтобы другие тоже почувствовали эту свободу.

Она вернулась к столу, и когда брала мой листок, её пальцы слегка дрожали.

— Перепиши.

— Что?

— Ты написал о чём-то «настоящем». Но использовал шаблонные фразы. «Горит как спичка», «голос, который не лжёт»… Это красиво, но не твоё.

Я нахмурился, чувствуя, как раздражение поднимается к вискам.

— А откуда вы знаете, что моё?

— Считай это интуицией. — Её губы дрогнули.

Я ощутил, как сжимаются кулаки, ногти впиваются в ладони.

— Ладно. А если я скажу, что «настоящее» — это вот это? Сейчас? Этот разговор?

Она замерла, и я увидел, как её зрачки снова расширились. Потом она медленно опустила руку с листком.

— Тогда докажи.

— Как?

— Скажи это по-английски. Без подготовки.

Я открыл рот — и понял, что не могу. Что фразы в голове рассыпались, как замок из песка.

— I…

Она ждала, и в её взгляде было что-то мягкое, почти поощряющее.

—Я думаю, что настоящее это... когда ты забываешь о правилах.

Глупо.

Но она не засмеялась.

—Продолжай.

—Когда ты... слышишь чей-то голос и понимаешь, что это не просто шум.

Я видел, как её пальцы слегка сжали край стола.

—И?

—И ты не хочешь убегать.— Эти слова вырвались сами, без моего разрешения.

Тишина повисла между нами, но не тяжёлая.

Потом она глубоко вдохнула.

— Вот видишь, ты можешь. Когда не притворяешься.

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, делая кожу горячей.

— Это засчитается как сочинение?

— Нет. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то новое — не учительское, а очень личное. — Это засчитается как начало. Но учти, Киселёв, я теперь знаю, что ты способен на большее. Так что в следующий раз — никаких послаблений.

Я кивнул, забирая листок, и наши пальцы снова едва коснулись друг друга, и от этого пробежали мурашки.

— Елена Николаевна…

— Да? — Она смотрела на меня, и в её взгляде было что-то неуловимое.

— А если мне понадобится помощь… вне уроков?

Она приподняла бровь, и в уголках её глаз снова появились те самые смешные морщинки.

— Библиотека открыта до восьми.

— Я имел в виду…

— Я знаю, что ты имел в виду, — она перехватила мой взгляд, и её глаза вдруг стали серьёзными, почти печальными. — И ответ — нет.

Я усмехнулся, но улыбка получилась кривой.

— Вы хотя бы подумаете?

— Нет. — Её голос звучал твёрдо, но не жестоко.

— Почему?

— Потому что ты не ищешь учителя. — Она отвела взгляд. — Ты ищешь приключений.

Я хотел возразить, но дверь распахнулась — в класс ворвалась стайка семиклассников с воплями «Можно мы тут посидим? У нас физра, а мы забыли форму!».

Елена Николаевна вздохнула, и в её взгляде появилось что-то похожее на облегчение.

— Выходите, Киселёв. У меня теперь урок.

Я задержался у двери, обернулся, ловя её взгляд:

— А если я останусь? Ну, просто… у меня есть ещё вопросы. По домашке.

— Киселёв…

— Да? — Я замер, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди.

— Если не исчезнете в ближайшие пять секунд, ваше следующее сочинение будет на тему«Почему преследование — плохая идея».

Я ушёл, но перед тем как дверь закрылась, услышал, как она добавила:

— И приходите завтра. С новым сочинением.

В её голосе снова появилась та самая хрипотца, от которой у меня по спине пробежали мурашки.

***

На следующий день я пришёл раньше всех.

Школа была ещё пуста — только вахтёрша вяло водила шваброй по полу, оставляя за собой влажные зигзаги, а из столовой тянуло сладковатым ароматом свежей выпечки. Я поднимался по лестнице, и сердце колотилось так сильно, что его стук отдавался в висках. В руке — листок с сочинением, слегка помятый от того, что я слишком крепко сжимал его всю дорогу.

«Почему я люблю английский язык» — тема, от которой вчера вечером хотелось рвать на себе волосы. Но я написал. О том, как странно бывает, когда чужие слова вдруг становятся своими. Как будто кто-то перевернул их наизнанку — и ты видишь не парадную сторону, а изнанку, ту, что обычно прячут.

Кабинет английского ещё закрыт. Я прислонился к стене рядом с дверью, чувствуя, как прохладная поверхность впивается в лопатки. В кармане джинсов бессознательно сжимал кулак — ладони слегка влажные. Проходящие мимо одноклассники бросали любопытные взгляды, но я лишь прикусил губу, не отрывая глаз от конца коридора.

— Киселёв, тебя что, под дверью дежурить поставили? — хохотнул кто-то сзади.

Я лишь пожал плечами.

И вот — она.

Сегодня её волосы собраны в тугой хвост, который колыхался в такт шагам, строгий пиджак подчёркивал линию плеч. Она шла быстро, почти стремительно, перелистывая какие-то бумаги — губы слегка шевелились, будто что-то повторяла про себя. Но когда подняла голову и заметила меня, её шаг на мгновение сбился — едва заметное колебание, которое я бы пропустил, если бы не следил так пристально.

— Что на этот раз? — спросила она, роясь в ключах. Голос звучал ровно, но пальцы слегка дрожали.

— Новое сочинение, — протянул ей листок листок. Бумага слегка колыхалась в моих пальцах.

— Неужели? — её голос звучал сухо, но в уголках глаз собрались мелкие морщинки — возможно, начало улыбки.

— А вы сомневаетесь во мне?

Она не ответила, только прикусила нижнюю губу, когда ключ наконец повернулся в замке.

Дверь открылась, и я последовал за Еленой Николаевной внутрь. Бросил взгляд на стол: аккуратные стопки тетрадей, кружка с остатками кофе, закладка с выцветшими нитками, торчащая из учебника.

Она поставила сумку на стол и протянула руку:

— Ну, давай.

Взяла листок, не глядя, прижала к папке с тетрадями. Её пальцы — длинные, с коротко подстриженными ногтями — на секунду задержались на бумаге.

— Зайди после уроков. Проверю при тебе.

— А нельзя сейчас? — мой голос звучал нарочито беззаботно, но внутри всё сжалось.

— Сейчас у меня первый урок, — она провела языком по нижней губе, будто смакуя моё нетерпение, и я заметил, как на мгновение блеснула влага на её губах. — Или ты хочешь, чтобы другие ученики видели, как я тебя экзаменую?

Во рту пересохло.

— Может, я именно этого и хочу?

Она закатила глаза, но по её щекам пробежал лёгкий румянец. Будто она не учитель, а девушка, которую я только что застал врасплох.

— После уроков, Киселёв. Не опаздывай.

Дверь закрылась, я остался в коридоре, сжимая в кармане кулаки. В груди — странное тепло, смешанное с предвкушением.

***

Последние уроки тянулись мучительно долго. Каждая минута — как год. Я барабанил пальцами по парте, ловя на себе недоуменные взгляды учителей, но мне было всё равно. Чтобы хоть как-то скоротать время, перебирал мысленно каждое слово, каждую интонацию нашего утреннего разговора. В голове только одна мысль — что она скажет. Что будет в её глазах, когда она прочитает то, что я написал на самом деле.

И вот, наконец, звонок.

Школа быстро пустела. Из открытых окон тянуло вечерней прохладой, смешанной с ароматом скошенной травы.

Я постучал в дверь её кабинета — два чётких удара костяшками пальцев.

— Войдите.

Она сидела за столом, перед ней — моё сочинение, пальцы медленно барабанили по столу, оставляя едва заметные следы на пыльной поверхности.

— Ну что, — поднимает на меня взгляд, — готов к разбору полётов?

Я прикрыл дверь и сделал шаг вперёд. В кабинете тихо — только тикают часы на стене.

— Готов ко всему.

Она развернула листок, пробежалась глазами по первым строкам — и вдруг задержалась на одном месте. Губы её слегка приоткрылись.

— Это…

— Это правда, — сказал я, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди.

Она подняла на меня взгляд. В её глазах — не оценка, не строгость, а что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ты написал, что английский — это язык, на котором молчат.

— Да.

— Почему?

Я сделал шаг ближе. Между нами теперь было меньше метра, и я чувствовал её дыхание — ровное, но чуть учащённое.

— Потому что иногда важнее то, что не сказано.

Она закусила губу и отложила листок в сторону. Её пальцы дрожали — совсем чуть-чуть, но я это заметил.

— Это пятёрка?

— Для пятёрки нужно не опаздывать на уроки.

Я ухмыльнулся, чувствуя, как адреналин разливается по венам.

— Тогда я завтра приду раньше.

— Завтра у меня нет твоего класса.

— А у меня есть свободное окно.

— Ты вообще собираешься воспринимать учёбу всерьёз?

Я сделал шаг ближе. Теперь между нами только край стола.

— Зависит от того, что вы поставите мне за это сочинение.

Она подняла бровь. В её взгляде — вызов.

— Это что, намёк?

— На что?

— На то, что ты ожидаешь особого отношения.

— А разве не все его ожидают?

Она вдруг улыбнулась — не той сдержанной улыбкой, что на уроках, а настоящей, чуть насмешливой, но в то же время тёплой. От этой улыбки у меня перехватило дыхание.

— Послушай, — она отодвинула тетради, и я заметил, как её грудь поднялась в глубоком вдохе. — Я не знаю, что ты задумал, но...

— Но?

— Но тебе стоит быть осторожнее.

Я наклонился ближе, опёршись руками о край стола. Наши лица оказались на одном уровне.

— Это угроза?

— Предупреждение.

Наши взгляды встретились. В её глазах было что-то... странное. Не страх, не злость — скорее, понимание. Как будто она видит меня насквозь. Как будто она уже видела это раньше.

— Почему? — спросил я тихо.

Она отвела взгляд, её пальцы сжали край стола.

— Потому что я уже видела таких, как ты.

— И чем это закончилось?

Она замерла, потом медленно подняла глаза. В них было что-то неуловимое — то ли грусть, то ли предостережение.

— Тем, что они исчезли.

Я хотел что-то сказать, но вдруг за дверью раздались шаги. Дверь приоткрылась — это была уборщица.

— А, извините, — забормотала она. — Я просто... полы...

— Ничего, — Елена Николаевна встала так резко, что стул скрипнул. — Я уже ухожу.

Она собрала тетради в сумку, даже не глядя на меня. Её движения были резкими, нервными.

Я стоял, чувствуя, как адреналин медленно уходит, оставляя после себя странную пустоту.

Что она имела в виду?

И почему мне вдруг стало так… не по себе?

Но больше всего меня мучил другой вопрос — почему, несмотря на все её предостережения, я уже знал, что завтра снова приду к этому кабинету?

Глава 4. Ваня

Я сидел на подоконнике в пустом коридоре, чувствуя, как холодное стекло давит мне в бок даже сквозь тонкую ткань рубашки. В пальцах дымилась сигарета (хотя это, конечно, было строго запрещено).

Я следил за тем, как силуэт Елены Николаевны растворяется в школьном дворе. Она шла быстро, чуть сгорбившись, будто пытаясь защититься от невидимого ветра, хотя мартовский воздух сегодня был непривычно тёплым и тяжёлым. В правой руке — перегруженная сумка с тетрадями, оттягивающая плечо вниз, в левой — тот самый потрёпанный термос, который я уже узнавал издалека.

«Они исчезли».

Эти слова висели в воздухе, как сигаретный дым, который я сейчас выдыхал. Была ли это угроза? Или что-то более личное — признание, вырвавшееся против её воли?

Пепел с сигареты осыпался на подоконник, оседая мелкой серой пылью. Я провёл пальцем по холодной поверхности, размазывая его в причудливые узоры — может быть, подсознательно пытаясь найти в них ответ. От прикосновения остался грязный след, будто метка, оставленная здесь моими сомнениями.

— Киселёв!

Голос ворвался в мои мысли, как нож в мягкое масло. Я вздрогнул так сильно, что чуть не выронил сигарету. Из-за поворота вынырнула Настя — её обычно аккуратная причёска была растрёпана, на щеках играл нездоровый румянец, а в широко раскрытых глазах читалась смесь паники и ярости. Она дышала прерывисто, словно бежала марафон на физре, но не остановилась и оказалась сейчас передо мной.

— Ты вообще в курсе, что весь класс ищет тебя? — она схватила меня за рукав, её пальцы впились в ткань, а голос дрожал от напряжения. — У нас же пробник!

— А, блин... — я спрыгнул с подоконника, чувствуя, как колени подкашиваются от долгого сидения в одной позе. Окурок с шипением погас под подошвой кроссовок, оставив после себя едкий запах горелого фильтра. — Забыл.

— Забыл, — она фыркнула, скрестив руки на груди. Её голос звучал резко, с металлическими нотками. — Конечно. Потому что ты последние три дня витаешь где-то в облаках. Как будто тебя подменили.

Я не стал спорить. В голове и правда не осталось места для пробников, консультаций и прочей школьной рутины. Только её слова, её взгляд, этот странный момент в пустом кабинете, когда между нами вдруг повисло что-то странное.

— Ты меня слушаешь? — Настя толкнула меня в плечо, и от этого неожиданного касания я вздрогнул. Её пальцы были удивительно холодными даже сквозь ткань.

— А?

— Я говорю, Борис Сергеевич в ярости. — она понизила голос до шёпота, но от этого слова стали только острее. — Если ты сейчас не явишься, он тебя...

Я глубоко вздохнул, в воздухе ещё витал едва уловимый шлейф её духов, смешанный с запахом табака.

— Ладно, ладно, иду, — пробормотал я, проводя рукой по лицу, пытаясь стряхнуть оцепенение. Кожа была неожиданно горячей на ощупь.

Настя схватила меня за руку и потащила за собой, словно я мог в любой момент сорваться с места, и ей было необходимо проконтролировать, что я следую за ней, именно таким способом. Её ладонь была влажной от волнения.

Но даже когда мы уже бежали по коридору, я не мог не обернуться — туда, где силуэт Елены Николаевны уже исчез.

***

Работу я, конечно, завалил.

Бумага с моими ответами легла в мусорное ведро с тихим шелестом, будто вздыхая от облегчения. Борис Сергеевич, наш алгебраист с лицом средневекового палача, бросил её туда с таким выражением, будто избавлялся от заразы. Его толстые пальцы, испачканные мелом, сжались в кулаки, когда он обвёл класс ледяным взглядом.

— Ноль баллов, Киселёв. Абсолютный ноль, — его голос прозвучал хрипло, словно он сдерживал ярость. — Ты вообще пытался? Или просто нарисовал каракули, пока остальные работали?

Я промолчал, чувствуя, как под рубашкой по спине стекает холодная капля пота. В тетради и правда не было ничего, кроме оборванных формул, перечёркнутых цифр и на полях — строчек, выведенных моей рукой почти бессознательно. Строчек, в которых угадывалось её имя.

— После урока останешься на разговор, — бросил он, швыряя остальные работы на парты, оставляя на листах отпечатки мела.

Валя, сидевший рядом, повернулся ко мне. Его глаза были полны чего-то острого — раздражения, досады, а может, даже страха.

— Это из-за неё, да?

— Из-за кого? — я сделал вид, что не понимаю, но голос дрогнул, выдавая меня с потрохами.

Друг пригнулся ниже, его голос стал шёпотом:

— Не прикидывайся! У тебя как будто крыша поехала. Ты пялишься на неё, как придурок, забываешь домашку, даже на базу перестал ходить. И теперь вот это... — Он кивнул на мусорку, где лежал мой позор.

Я хотел отшутиться, сказать что-то вроде «Просто алгебра — дерьмо», но язык будто прилип к гортани. Вместо этого потянулся за ручкой, будто собирался что-то записать, но пальцы дрогнули, и она со звоном упала на пол, покатившись под парту.

Борис Сергеевич прервал наш шёпот ледяным взглядом, и класс снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь скрипом стульев. Я уставился в окно. Там, за стеклом, маячил тот же школьный двор, пустой теперь.

Когда звонок наконец прозвенел, я задержался в кабинете, наблюдая, как класс рассыпается по коридорам. Друзья заколебались у двери, словно хотели что-то сказать, но в итоге Валя лишь покачал головой, Глеб кивнул, а Ульяна с Настей как-то по-особенному печально на меня посмотрели.

Видеть такой взгляд от них было неприятно.

Борис Сергеевич устроился за столом, достал из ящика пачку сигарет (учителям, видимо, правила не писаны) и закурил, выпуская дым в сторону окна.

А потом сухо поинтересовался:

— Так. Объясни, что происходит.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть беспечно.

— Не знаю.

— Не знаешь, — он затянулся, и дым заклубился в искусственном свете ламп. — А может, это как-то связано с тем, что ты третий день бегаешь за этой... Еленой?

Я резко поднял голову. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен по всему кабинету.

— Откуда вы...

— Школа — это кладезь сплетен, Киселёв. Все всё видят. — Он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое. — Я не буду сейчас говорить о том, что подобное поведение ученика по отношению к преподавателю недопустимо. Прекрасно понимаю тебя в этой ситуации, самому в своё время приглянулась молодая учительница.

Я стиснул зубы так, что челюсть свело.

А он продолжал:

— Так что, пока не происходит ничего противозаконного, я не буду вмешиваться. Но если думаешь, что твои проблемы дают право игнорировать учёбу, ошибаешься.

Борис Сергеевич вдруг вздохнул и неожиданно сменил тон:

— Ладно. Завтра перепишешь. Но если провалишь — будет разговор серьёзнее.

Я кивнул и выскользнул из кабинета, чувствуя, как воздух наконец наполняет лёгкие.

Коридор был пуст, только эхо шагов далёких учеников глухо отражалось от стен. Я задержался у окна, впиваясь взглядом в пустой двор.