Заметки на полях

Валя бросил на меня взгляд — не просто тревожный, а предостерегающий, словно я стоял на краю обрыва, не осознавая глубины пропасти под ногами. Его пальцы сжали мой рукав так сильно, что ткань натянулась, грозя разорваться.

— Вань…

Он будто уже видел, во что это выльется — видел меня, разбитого, исключённого, но всё равно упрямо лезущего напролом.

— Что? — я развёл руками с наигранной невинностью, но ладони уже покрылись липкой испариной, а висках стучало, будто кто-то молотком выбивал ритм моего же собственного безумия.

Он провёл рукой по лицу, и я заметил, как дрожат его пальцы.

— Ты…

— Я ничего не сделал, — перебил я, нарочито медленно перелистывая учебник. Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в чёрные мушки, но я всё равно делал вид, что читаю — только чтобы не смотреть ему в лицо.

— Вань, серьёзно, — встрял Глеб, его обычно спокойные, чуть сонные глаза теперь сверкали тревогой.

Он наклонился ближе, и запах его дешёвого геля для волос ударил в нос — сладковатый, химический, как сигнал тревоги.

— Прекращай, что бы ты ни задумал.

Я прикусил губу, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под рёбрами, что-то ёкнуло — то ли страх, то ли азарт.

— Ты же знаешь — я никогда не упускаю своего.

Мои губы растянулись в ухмылке, но в груди что-то болезненно сжалось, будто кто-то сжал сердце в кулаке.

Валя притянул меня ближе, его горячее дыхание обожгло ухо, а голос прорывался сквозь зубы, хриплый и сдавленный:

— Вань, ты вообще вменяемый?

Пауза.

— Это же учительница, блять!

Его слова ударили в висок, но я только закатил глаза, притворяясь, что это меня не касается.

— Ты что, совсем…

Я не ответил. Не мог ответить.

Потому что она собирала книги, и снова этот жест — лёгкое движение пальцев, поправляющих заколку. Её волосы, золотистые под люминесцентными лампами, выскользнули из-под зажима, и она с лёгким раздражением откинула их назад. В этом движении было что-то невыносимо интимное — будто я подсматривал за чем-то личным.

— Елена Николаевна!

Мой голос сорвался с губ громче, чем нужно, резко, почти истерично, будто кто-то вырвал это восклицание прямо из груди.

Класс замер — даже самые отчаянные болтуны оборвали фразы на полуслове, повернув головы в мою сторону. Почуяли драму.

Она не обернулась сразу — сначала медленно, с какой-то невыносимой грацией, закончила складывать бумаги, проведя пальцами по краям листов, выравнивая их. Потом подняла голову, и солнечный луч из окна скользнул по её скулам, оставив на коже тёплый отсвет.

—Да?

Её голос был ровным, но в глазах — предостережение. Я почувствовал его кожей — будто лёгкий ожог, оставляющий после себя покалывание.

— А домашку как-то особенно оформлять?

Слова вылетели сами собой, глупые, неуместные, но других не нашлось — язык будто онемел, а в голове стучало только одно: «Не уходи. Ещё секунду. Ещё взгляд.»

Она смотрела на меня. Секунду. Две. В классе стало так тихо, что я слышал, как у кого-то падает ручка, как за окном каркает ворона, как Валя затаил дыхание рядом.

—Просто убедитесь в том, что она сделана.

Наконец она ответила, и в уголке её губ дрогнула улыбка — мимолётная, почти неуловимая, но я увидел. Увидел и запомнил.

И направилась к двери.

Но я уже вскочил с места, опрокинув стул. Грохот разнёсся по классу, эхом отразившись в моих висках.

— А если вопросы будут? Можно после уроков подойти?

Где-то сзади раздался тихий свист. Настя ахнула, прикрыв рот ладонью — её глаза стали огромными, будто она видела что-то запретное.

Елена Николаевна остановилась у двери. Не обернулась.

—Моя дверь всегда открыта... В образовательных целях.

И ушла.

А я стоял, и в груди — бешеная дробь, будто я только что спрыгнул с крыши. Руки дрожали, а в горле стоял ком — горячий, плотный, мешающий дышать. Но где-то глубже, под рёбрами, что-то зажглось.

Что-то опасное.

— Ты… Ты совсем ёбнулся, — Валя схватил меня за плечо, его пальцы впились в кожу почти до боли.

— Я ничего не сделал, — мой голос дрожал, предательски выдавая волнение, которое клокотало внутри, как шторм в стакане воды.

— Ничего? — Настя подошла ближе, её духи — сладкие и удушающие — въелись в ноздри, заставляя слегка морщиться.

Она склонила голову набок, и её тёмные локоны упали на плечо, блестя под люминесцентными лампами.

— Ты только что на глазах у всего класса…

— Спрашивал про домашку! — я ухмыльнулся, но внутри всё горело — адреналин разлился по венам, горячий и опьяняющий, как крепкий виски.

— Ребят, — шептала Ульяна, широко улыбаясь. Её глаза смеялись, сверкая озорными искорками. — Вы видели, как она на него посмотрела?

— Как? — хором спросили мы, наклоняясь к ней, как заговорщики, готовые поделить добычу.

Она ухмыльнулась, довольная произведённым эффектом, и приподняла бровь, драматично затянув паузу:

— Как на мину, которая вот-вот рванёт.

Валя простонал, закрыв лицо руками, его плечи содрогнулись от немого отчаяния. Глеб закатил глаза так, что стали видны только белки, и шумно выдохнул, словно в его груди лопнул воздушный шар.

А я уже знал, что сегодня после уроков буду дежурить у кабинета английского. Совершенно случайно.

И я добьюсь её внимания, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой школе.

Примечание: английская речь обозначена курсивом.

Глава 2. Ваня

Перемена.

Шумная, как и всегда в этой школе, но для меня весь этот гам — лишь далекий фон. Где-то рядом кричали, смеялись, стучали дверьми, но в моих ушах — только собственное дыхание, чуть учащённое, неровное.

Я стоял у окна, кусая карандаш до щепок, что дерево трещало на зубах, и смотрел в пустой коридор. Солнечный свет лился через грязные стёкла, рисуя на полу длинные полосы, а мне чудилось, что вот сейчас — за этим поворотом — появится она.

Может быть, сейчас она пьёт кофе в учительской, откинув голову назад, чтобы эти чёртовы непослушные пряди наконец перестали лезть в глаза…

— Ты вообще вменяемый? — Валя схватил меня за плечо и встряхнул так, что позвонки хрустнули. Его пальцы впились в кожу, горячие и влажные от нервного пота. — Это же учительница!

— Ну и что? — я медленно повернулся к нему, чувствуя, как уголок рта сам собой поднимается в той самой ухмылке, которая всегда сводила его с ума. — Разве в правилах школы написано, что нельзя… интересоваться педагогическим составом?

Мои слова звучали нарочито легко, но внутри всё сжалось в тугой узел.

— Как бы твой интерес не вышел всем нам боком, — усмехнулся Глеб, но в его глазах — не смех, а напряженная тревога, будто он уже видел, как я лезу в петлю.

Я собрался парировать, но в этот момент коридор взорвался шёпотом.

Она. Шла всё так же не спеша, слегка отстранённо, будто окружена невидимым барьером, который отталкивает суету. В одной руке — термос, в другой — та самая потрёпанная книга, корешок которой она нервно поглаживала большим пальцем. На этот раз волосы распущены, и солнечный свет играл в них, как в утреннем тумане — переливаясь, мерцая, ослепляя — и я вдруг понял, что стиснул зубы так сильно, что аж челюсть свело.

Валя снова схватил меня за локоть, его ногти впились в кожу даже через ткань:

— Вань, я тебя умоляю, просто заткнись и стой смирно…

Но я уже делал шаг вперёд.

— Елена Николаевна! — мой голос звучал нарочито громко, эхом разлетаясь по коридору. Несколько учеников обернулись, их глаза округлились от любопытства.

Она остановилась, повернулась. И снова этот взгляд — будто лёд и пламя одновременно, пронизывающий, прожигающий насквозь.

— Иван, — кивнула она, и в её голосе не было ни тени раздражения, только лёгкая усталость, будто она уже знала, что я задумал. —У вас есть, что добавить к нашему уроку?

— Всё зависит от вас, — я ухмыльнулся, чувствуя, как Валя за спиной буквально излучает панику, его дыхание стало частым, прерывистым. Но это только подстёгивало. — Например, можно добавить… кофе? — указал на её термос. — Я знаю, в учительской он — дерьмо. А у Кудиновых за углом — как в Италии.

В коридоре кто-то ахнул. Глеб закатил глаза так, будто уже видел мою будущую эпитафию: «Погиб из-за тупой бравады».

А она… рассмеялась.

Негромко, едва слышно, но её губы дрогнули, а в глазах мелькнула искра — не то раздражения, не то тайного интереса.

— Часто в Италии бываете? — наконец спросила она, приподнимая бровь, и, не дожидаясь моего ответа, продолжила. —Я предпочитаю своё… «дерьмо», как вы выразились.

И прошла мимо.

— Всё, — Валя схватил меня за рукав, его пальцы сжали ткань так, что швы трещат. Такими темпами он точно что-нибудь мне порвёт. — Ты официально мёртв. Директриса тебя сожрёт за харассмент.

— Какой харассмент? — я развёл руками, но губы сами растянулись в улыбке. — Я просто предложил кофе!

— Ага, прямо из Италии, — хихикнула Ульяна, подмигивая. Её глаза блестели неподдельным восторгом.

— Сам лично привёз? — подошла Настя, кусая губу, чтобы не рассмеяться.

— Ой, да ну вас, — я отмахнулся от них, но в груди разгорался жар, будто от проглоченного уголька.

— Если ты сейчас пойдёшь за ней — я тебя прибью своими руками, — Валя схватил меня за руку, когда я сделал шаг в сторону. Его голос дрожал от бессилия — он действительно напуган.

Но я только усмехнулся, поправляя рюкзак на плече.

— Расслабься, я просто... погуляю.

Ульяна фыркнула, закатывая глаза:

— «Погуляю». Ага. Прямо до кабинета 205, да?

Я сделал вид, что не слышу, но в груди уже разливалось это знакомое, сладкое безумие — то самое, что всегда толкало меня на самые идиотские поступки.

И я знал — сегодня я не уйду, пока не услышу её голос снова.

***

Я случайно оказался у нужной двери как раз перед звонком на урок. Не то чтобы специально вычислил её расписание — просто так совпало.

Шум школы уже стих, оставив после себя лишь приглушённое эхо — где-то вдали хлопнула дверь, скрипнули половицы под шагами уборщицы, из учительской донёсся сдавленный смех, тут же оборвавшийся.

Я стоял у окна, притворяюсь, что разглядываю что-то на улице, но боковым зрением ловил её. Она шла по коридору — пиджак слегка помялся после уроков, волосы выбились из заколки (лучше бы оставила их распущенными), пара непокорных прядей касалась щеки, но ей это даже к лицу. Добавляло какой-то тёплой, человечной нотки.

Она приближалась, перекладывая стопку тетрадей в левую руку, а правой пытаясь нащупать ключ в сумке. Не замечала меня. Выглядела уставшей, но не раздражённой — скорее, слегка рассеянной, будто мысли её уже далеко отсюда.

— Вам помочь?

Я появился перед ней внезапно — так, что она вздрогнула, и ключи выскользнули из её пальцев, звякнув о пол. Она приглушённо ахнула, наклонилась, но я был быстрее. Поднял, намеренно задержав в пальцах на секунду дольше необходимого — металл холодный, но сохранивший остаточное тепло её кожи.

Глаза встретились. В её взгляде — не испуг, не раздражение, а мгновенная, холодная оценка.

— Спасибо, — голос с лёгкой хрипотцой, будто она только что пила кофе.

Дверь открылась. Она зашла, я — шагнул следом, будто так и было задумано.

— У вас сейчас английский?

— Внезапно появилось желание подтянуть знания — ответил я, чувствуя, как губы сами растягиваются в ухмылке.

Она вздохнула, но глаза смеялись — тёмные, почти чёрные в полумраке кабинета.

— Уверена, ваш преподаватель, чей урок стоит в расписании, будет против.

— А вы?

Повисла пауза.

— Я ещё не решила, — наконец сказала она. — Так что, вам лучше идти в свой класс.

— У меня окно.

— Как удобно, — она усмехнулась, опираясь о край стола. Руки скрещены на груди, пальцы слегка постукивают по локтю. — И что ровно в это окно привело вас сюда? Только ли желание выучить язык?

— Просто хотел посмотреть, как новый преподаватель осваивается.

— И как, впечатлены?

— Пока не решил.

Она замерла на секунду, потом взяла журнал и начала небрежно листать страницы, будто ища что-то:

— Кис… Киселёв, да?

— Вы уже запомнили мою фамилию? Я тронут.

— Запомнила, — закрыла журнал с лёгким щелчком. — Потому что вчера, проверяя сочинения, заданные прошлым преподавателем, я наткнулась на единственный пустой лист, подписанный вашей фамилией.

— А, ну так это… творческий кризис.

— Или кризис мотивации, — парировала она. — Так что вот ваше наказание: завтра приносите работу. И если в ней будет хоть одно слово про «не успел» или «забыл» — будете переписывать до тех пор, пока не появится уважение к языку.

Я прикусил губу, чтобы не засмеяться.

— А если я напишу что-то… слишком хорошее?

Она смотрела на меня — пристально, будто пыталась разгадать, где тут ложь, а где просто дерзость.

— Для начала, — сказала наконец, — напишите это сочинение и принесите его на урок.

— А нельзя принести его вне уроков?

— Вне уроков, — она поправила заколку в волосах, и прядь снова выскользнула, — вы вряд ли меня застанете.

За её спиной распахнулось окно, в класс ворвался ветер — и стопка листов с её стола взметнулась в воздух.

— Чёрт!

Я поймал один лист прямо перед её лицом. Наши пальцы снова соприкоснулись, на этот раз — дольше.

— Вот и застал, — прошептал я.

Она задержала дыхание. Зазвенел звонок.

— Уходите, — приказала она, но в голосе уже не было прежней твёрдости.

— А если я останусь?

— Тогда поставлю вам «н» за прогул уже на своём уроке.

— Стоит того.

Она рассмеялась — неожиданно, искренне, как будто не могла сдержаться.

— Идите уже, если не хотите, чтобы я заподозрила вас в нездоровом интересе к кабинету английского.

Я задержался у двери, обернулся:

— А если здоровый?

Она не ответила, но я видел, как её плечи вздрогнули — то ли от смеха, то ли от вздоха.

— До завтра, — бросил я на прощание.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, но её смех — лёгкий, чуть охрипший — ещё звенел у меня в ушах.

Я шёл по коридору, но не в класс, а к окну недалеко от её кабинета. Прислонился к подоконнику, достал телефон, делая вид, что чем-то занят, но всё моё внимание было приковано к той двери, за которой она сейчас.

Через минуту из соседнего кабинета вывалилась шумная толпа десятиклассников — у них физра, они галдели, толкались, смеялись. Один даже случайно задел меня плечом, бросил: «Опа, извини» — и понёсся дальше. Но я даже не услышал.

Потому что её дверь снова открылась.

Она вышла — уже с другой стопкой тетрадей, на ходу что-то помечая в блокноте. Солнечный луч упал на её шею, и я заметил, как там дрожит тонкая цепочка, почти невесомая. Она шла быстро, но вдруг — будто почувствовав мой взгляд — замедлила шаг. Повернула голову, и наши глаза встретились.

Я не отвёл взгляд, не спрятал улыбку.

Она замерла на секунду, потом подняла бровь:

— Вы всё ещё здесь? — но уголки её губ подрагивали.

Я сделал вид, что снова уткнулся в телефон, но краем глаза видел, как она покачала головой и ушла. Её каблуки тихо стучали по полу, а следом — лёгкий шорох юбки, будто шёпот.

Я ждал, пока её фигура не скроется за поворотом, и только тогда выдохнул. В груди — странное тепло, будто я только что выпил чего-то крепкого.

***

На следующий день я снова оказался у её кабинета, когда школа уже начинала затихать после уроков.

Тени становились длиннее, растягиваясь по полу коридора, как чьи-то осторожные пальцы. Где-то вдалеке скрипели мокрые тряпки уборщиц, их голоса сливались в монотонный гул. Из кабинета физики доносился сдержанный смех девятиклассников, задержавшихся на дополнительные занятия. Я крался по коридору, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху, будто вор, пробирающийся в запретную зону.

Дверь нужного кабинета была приоткрыта.

Из щели между дверью и косяком лился мягкий желтый свет. Изнутри доносился лёгкий стук клавиш ноутбука — чёткий, ритмичный, как сердцебиение. Я замер у косяка, краем глаза заглядывая внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Она сидела за учительским столом, сняв пиджак и закатав рукава блузки. Обнажившиеся предплечья были бледными, с едва заметными голубыми прожилками вен. И на левом запястье — татуировка, которую я не видел раньше: тонкими, почти изящными буквами — «Per aspera».

Через тернии.

Интересно.

— Вы можете войти, Иван, — раздался её голос, ровный, без намёка на удивление, но с лёгкой хрипотцой, будто она давно не пила воды. — Или вы предпочитаете прятаться в дверных проёмах?

Я вошёл, стараясь сохранить хотя бы подобие небрежности, но сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже ей, а ладони стали влажными.

— А как вы догадались? — я кивнул на дверь.

Она не подняла глаз от ноутбука, только пальцы её на секунду замерли над клавиатурой.

— Вы ходите, как слон.

— Я думал, что был тихим.

— Для слона — да.

Я фыркнул, уселся на стул перед её столом, чувствуя, какое дерево холодное даже сквозь ткань джинсов.

— Вы принесли работу?

— Нет.

— Тогда что привело вас сюда? — наконец она подняла взгляд. В свете настольной лампы её глаза казались ещё прозрачнее — как лёд под зимним солнцем, сквозь который видно тёмную воду. —Кроме очевидного.

—Очевидного?

— Очередная попытка проверить границы дозволенного, — она отодвинула ноутбук, и экран погас, отразив на секунду её лицо. —Типичное поведение подростка.

Я наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, чувствуя, как напрягаются мышцы спины.

— А если я скажу, что не справляюсь сам и мне нужна помощь с английским?

— Тогда я спрошу, почему именно сейчас, — она взяла кружку с кофе, сделала глоток. Я видел, как горло её слегка содрогнулось от горечи.

— Внезапное озарение.

—Озарение обычно выглядит менее... обдуманно.

Где-то за окном закричала ворона, звук её голоса был резким, заставил невольно вздрогнуть. Кофе в кружке Елены Николаевны остывало, но она не торопилась.

— Вы всегда так... — я искал слово, чувствуя, как оно ускользает.

— Как «так»?

— Будто играете в шахматы, а все вокруг — в шашки.

Впервые за весь разговор её губы дрогнули в почти-улыбке. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут дверь кабинета с грохотом распахнулась.

— Ванечка, ты жив?! — Ульяна ворвалась внутрь, волоча за собой Настю под руку. За ними, красный от ярости, топтался Валя, а замыкал всю процессию ухмыляющийся Глеб.

Елена Николаевна медленно подняла бровь.

— У вас в школе принято врываться без стука?

Валя, задыхаясь, пытался объясниться:

— Мы думали... то есть я...

— Они думали, вы уже приковали меня наручниками к батарее за невыполнение задания, — невозмутимо пояснил я, наслаждаясь тем, как друг готов был провалиться сквозь землю.

Ульяна, не смущаясь, объяснила:

— Ставка была — не выдержит и пяти минут! А он тут уже десять!

В кабинете повисла неловкая тишина.

Елена Николаевна откинулась на спинку стула:

—Позвольте угадать. У вас спор?

— Тысяча на то, что он сбежит, — включилась Настя. — Две — что его вынесут в бессознанке. Пять — что он вас доведёт до нервного срыва.

— А ставки на то, что это я его доведу до срыва — не принимались? — учительница невозмутимо поправила рукав.

Одноклассники замерли с открытыми ртами.

— Бля... — выдавил из себя Валя.

— Валентин, попрошу не выражаться в моём кабинете.

— Простите, Елена Николаевна, — покрасневший ещё сильнее друг схватил меня за ворот и потащил к выходу. — Мы больше не будем, и он не...

— До завтра, — бросил я через плечо, цепляясь за дверной косяк.

Она взяла в руки красную ручку и с лёгким щелчком сняла колпачок:

— Не опаздывайте, Иван. И не забудьте написать сочинение.

Дверь захлопнулась.

— Я в шоке — Уля подпрыгнула на месте. — Она мне уже нравится.

— Что вы тут вообще устроили? Какие ещё ставки? — я прищурился, наблюдая за друзьями.

— Надо же было хоть какую-то пользу получить от твоего помешательства на англичанке. — Ульяна пожала плечами и протянула руку Вале в ожидании своего выигрыша.

Он молча достал кошелёк и отсчитал пятьсот рублей под смех Насти и Глеба.

Глава 3. Ваня

Я сидел на кухне, уставившись в девственно чистый лист бумаги, будто ожидая, что слова сами проступят сквозь белизну.

Рядом лежал учебник английского, раскрытый на главе «Эссе: структура и стиль» — страницы были испещрены моими неровными пометками, которые с каждым часом становились всё агрессивнее, и слегка помяты по углам от моих нервных перелистываний.

В комнате царил полумрак — только настольная лампа отбрасывала тёплый жёлтый круг света, в котором медленно кружились пылинки, словно пытаясь сложиться в нужные предложения.

Из наушников лилась незнакомая зарубежная песня — не потому что я внезапно проникся англоязычной культурой, а из смутной надежды, что где-то между аккордами затеряется нужная грамматическая конструкция, мозг впитает грамматику через ритм, как губка впитывает воду. Басовые ноты отдавались легкой вибрацией в висках, смешиваясь с нарастающей головной болью.

— Бля… — я провёл пальцами по взъерошенным волосам, закинув голову назад так, что позвонки неприятно хрустнули. — Какого чёрта она хочет?

Сочинение. Простое, казалось бы, задание: «Ваша мечта и как ее достичь.» Но проблема была в том, что у меня не было мечты.

Ну, если не считать мечты о том, чтобы она посмотрела на меня ещё раз так, как сегодня у кабинета. И чтобы её пальцы снова дрогнули, когда наши руки случайно соприкоснутся.

Ручка нервно постукивала по столу, оставляя мелкие чёрные точки на краю листа. Я задумался, уставившись в потолочную трещину, которая за годы наблюдений стала мне почти родной.

«Может быть, я мечтаю освободиться. Убежать от этого города, от ожиданий, от будущем.»

Слишком откровенно. Слишком... уязвимо.

«Может быть, я мечтаю снова рассмешить ее.»

Слишком очевидное. Слишком опасно.

Я яростно зачеркнул оба варианта, оставив на бумаге злые, рваные следы от ручки, и шумно выдохнул так глубоко, чувствуя, как горячий воздух обжигает губы, а ребра неприятно заныли.

— Ванёк, ты там не сдох?

Дверь распахнулась с характерным скрипом. Валя замер в дверном проёме, скрестив руки на груди — его тень растянулась по полу, достигнув моих ног. За его спиной маячила Ульяна, с хрустом разгрызая очередную чипсину из разноцветного пакета.

— Он явно ждёт вдохновения, — провозгласила она, метко швырнув в меня солёной картофельной стружкой, которая застряла в моих волосах.

— Нет, я просто пытаюсь придумать, как описать свою «мечту» так, чтобы не выглядеть полным дебилом.

— Серьёзно? — Валя вошёл, уселся напротив и положил свои здоровенные ладони на стол. — Ты, который последние три года писал все сочинения за пять минут перед уроком, сейчас сидишь и мучаешься над домашкой?

— Она не простая, — проворчал я.

— Ага, — друг ухмыльнулся, и в его глазах заплясали чёртики. — И дело тут не в сочинении, да?

Я швырнул в него смятым листком, который жалобно шлёпнулся об его футболку.

— Заткнись.

— О, так оно и есть! — он рассмеялся, и звук этот был таким заразительным, что даже Ульяна присоединилась. — Ванёк, ты реально влип.

— Я не влип.

— Ты пишешь сочинение для училки, которую видел один раз.

— Два, — поправил я, и тут же пожалел, увидев, как брови Вали поползли к линии волос.

— Ещё хуже.

Я резко откинулся на стуле, закинув ноги на стол — старая привычка, которая всегда бесила Макеева, и стул жалобно заскрипел под моим весом.

— Ладно, допустим, я немного заинтересовался. Ну и что?

— Ну и то, что ты играешь с огнём. — Его голос внезапно стал серьёзным. — Она — учитель. Ты — ученик. Даже если она на тебя посмотрит дважды, чем это закончится?

— Чем угодно, зато не скучно.

Он покачал головой, и свет лампы заиграл в его светлых волосах.

— Ты невозможен.

— Это комплимент?

— Это диагноз.

Я закурил, вдохнув дым так глубоко, что он обжёг лёгкие, откинувшись на стуле до предела, и закрыл глаза. В темноте всплыло её лицо — эти прозрачные глаза, едва уловимая усмешка, дрожь в длинных пальцах, когда она поправляла непослушную прядь…

А что, если…

Ручка скользнула по бумаге сама собой, будто ведомая какой-то неведомой силой.

«Я мечтаю найти что-то настоящее. Не просто слова в учебнике, не просто правила, которым нужно следовать. Что-то, что горит. Как спичка в темноте. Как голос, который не лжет. Может быть, это человек. Может быть, это место. Может быть, это просто момент, когда всё сходится. Но я знаю одну вещь: когда я найду это, я не отпущу.»