Я дождусь тебя в этом мире

Сана задумалась. Это было странно, непостижимо и одновременно тревожно. Она аккуратно взяла Люсиль на руки, держа девочку близко к себе, чтобы защитить от любого резкого движения.

Тем временем, прошли почти сутки с момента, как Сана и Иниса начали поиски капсулы. Капсула внезапно начала мягко светиться изнутри – это был сигнал, что пора возвращаться на свою планету.

Свет капсулы усилился, обволакивая всех мягким сиянием. Через мгновение они исчезли с Земли, направляясь обратно на свою планету, чтобы безопасно завершить миссию и обеспечить младенцам спокойное возвращение к их миру.

Глава1

На рассвете в небольшом доме у подножия гор, на Западе, солнце мягко освещало деревянный двор. Мужчина и женщина стояли на крыльце, прислонившись друг к другу. В руках они держали младенца – необычного мальчика с ярко-голубыми глазами и черными, как смола, волосами.

«Он… он такой особенный», – тихо произнесла женщина. Её голос дрожал от радости и волнения. «Я чувствую, будто боги услышали наши молитвы. Наконец-то у нас есть ребенок».

Мужчина улыбнулся и погладил младенца по мягкому лбу.

Он обвел взглядом комнату – простую, но уютную, где маленькая кроватка стояла у окна, а солнечный свет касался яркой ковровой дорожки на полу.

Мальчик был необычным не только внешне. В его маленькой голове уже жили воспоминания взрослого человека – ум, опыт, ощущения, которых ни один обычный младенец не мог иметь. Он смотрел на родителей с тихой любопытной улыбкой, словно понимал каждый жест, каждое слово.

Первые три года прошли спокойно, но насыщенно. Каждое утро отец учил его держать голову, держать игрушки, пробовать садиться, пытаться ползти. Мать занималась тем, чтобы малыш учился ходить, подталкивая его к первым неуверенным шагам.

По вечерам они укладывали его в кроватку, мягко прижимая к себе, пока он засыпал. Он смотрел на их лица, на их тепло, но в мыслях у него уже было слишком много понимания – понимания мира, людей, себя.

«Смотри, он сегодня снова сделал несколько шагов!» – радостно воскликнула мать, когда малыш, держа баланс на двух ногах, прошел несколько метров к игрушке.

«Да, наш звездный мальчик», – ответил отец, с улыбкой наблюдая за тем, как его сын открывает для себя мир шаг за шагом.

Мир вокруг него был простым и безопасным, наполненным запахом дерева и свежего хлеба, смехом и нежностью. Но внутри маленькой головы Онисамы уже рос взрослый человек – умный, наблюдательный, готовый к испытаниям, которые однажды придут.

И каждый вечер, когда солнце клонилось к закату, родители прижимали мальчика к себе и шептали ему сказки о звездах, о богах, о чудесах. Мальчик слушал, кивал, но уже понимал больше, чем они могли себе представить.

Так начиналась жизнь Онисамы на Земле – жизнь, в которой он должен был расти как обычный ребенок, но помнить и ощущать все, что было у взрослого человека.

Родители дали мальчику имя Дмитрий. Они любили его и растили с трепетом, обучая всему, что знали сами, и готовя к тому, что он станет будущим правителем их небольшой страны.

Каждый день был наполнен заботой: отец учил его ходить и держать равновесие, мать – говорить, распознавать цвета, запоминать простые правила поведения. Они следили за каждым его движением, радовались каждому новому слову, каждому шагу.

Но по вечерам, когда Дмитрий оставался один в своей комнате, когда не было занятий и игр, он садился у окна. Его маленькие руки опирались на подоконник, а глаза смотрели в бескрайнее небо. Внутри же в голове, в мыслях взрослого человека, звучали совсем другие вопросы:

Где ты, Люсиль? Что с тобой случилось? Как я оказался здесь, на Земле, среди людей? На Земле ли ты, Люсиль?

Он понимал, что сейчас он всего лишь ребенок – его тело ограничено возрастом, сила скрыта, но разум не спит. Он знал, что должно пройти его седьмое лето, чтобы истинные способности пробудились. И тогда он сможет выбраться из-под опеки людей, использовать то, что он уже помнит и знает, и начать свои поиски Люсиль.

Пока же он сидел у окна, тихо наблюдая за солнцем, уходящим за горизонт, и за звездами, которые медленно загорались на темном небе, словно шепча ему о том, что всё еще впереди – всё, что он потерял, и всё, что он должен найти.

У отца Дмитрия был брат – человек амбициозный, властолюбивый. У него уже был сын, Сиэль, и именно на него он возлагал надежды наследника, будущего правителя. Но с появлением Дмитрия всё усложнилось.

Отец (Сижля) постоянно настраивал Сиэля против двоюродного брата. Когда они учились стрелять из лука, Сиэль невольно целился то в Дмитрия, то в стороны, словно пытаясь его ранить, даже если не осознавал это полностью. Дмитрий же оставался спокойным. Он понимал: здесь не детская игра, а борьба за власть. Его собственная цель была совсем другой – найти Люсиль и понять, как вернуться к ней.

Сиэля раздражало то, что двоюродный брат, такой холодный и невозмутимый, смотрит на него свысока, хотя ростом был ниже. Это же раздражало и его отца. Он не раз напоминал брату – отцу Дмитрия, что мальчишка неродной и, следовательно, никогда не сможет быть правителем.

На это отец Дмитрия отвечал просто, но твёрдо: «Если боги послали этого младенца сюда, значит, ему суждено править этой страной». Так, в доме царила тихая напряжённость: воспитание, обучение, тренировки – всё было окрашено скрытой борьбой за власть, за наследие, за право называться будущим правителем.

Дмитрий же в такие моменты всё чаще уходил в свои мысли. Он видел, как мелкие интриги и амбиции взрослых переплетаются с детскими играми и соперничеством

Сиэль зашёл в комнату Дмитрия, держа в руках небольшой кинжал. Ему было тринадцать лет, он уже начинал осознавать, что скоро станет наследником трона, и чувствовал себя вправе проверять всех вокруг. Дмитрию же было всего шесть, но в его глазах и поведении уже читалась зрелость взрослого человека, опыт и холодная рациональность, которой Сиэль не мог даже подозревать.

– Давай дружить, – сказал Сиэль, выставляя нож напоказ, – я научу тебя бросать ножи. В дерево.

Дмитрий лишь пожал плечами. Он знал, что это не просто игра. Вся эта «дружба» была маской для проверки, попыткой навредить.

Они вышли на двор. Солнце освещало ограду, в землю были воткнуты старые, потрескавшиеся доски – идеальная мишень. Сиэль делал вид, что показывает технику, но его движения были слишком резкими, слишком хитрые. В один момент нож пролетел слишком близко от ноги Дмитрия, другой раз – отскочил и вонзился в землю чуть в сторону от него.

– Ты чужой, – говорил Сиэль между бросками. – Ты не наш. Тебе здесь не место.

Дмитрий молчал, наблюдая, как мальчик злится всё сильнее. Он понимал мотивацию: Сиэль хотел власти, хотел отторжения Дмитрия, хотел почувствовать себя сильнее.

И вот, когда нож уже почти задел его, Дмитрий резко встал. Он взял Сиэля за руку, в которой тот держал кинжал, и с необычайной твёрдостью сказал:

– Не беспокойся. Меня скоро здесь не будет. Ты получишь власть и всё, что хочешь… только оставь меня в покое.

Сиэль замер на мгновение. Его глаза загорелись от возмущения – такой маленький мальчишка говорил, словно взрослый человек. И чем дольше он смотрел на Дмитрия, тем больше его бесило: дерзость, холод, осознание собственного превосходства в разуме, а не в возрасте.

Дмитрий просто отвернулся и ушёл. Сиэль остался стоять на месте, сжимая кинжал, зубы сжав в злой гримасе. В этот момент в его сознании возникло чувство тревоги и непонимания – кто же на самом деле этот ребёнок, который говорит и думает как взрослый?

Вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом и мягкий свет лампы наполнял комнату, дверь открылась, и мама Димы тихо вошла. Она подошла к кровати, где сидел мальчик с черными волосами и голубыми глазами, и обняла его.

– Знаешь, моя звездочка… – начала она мягким голосом, – я видела, что Сиэль сегодня жестоко играл с тобой. Он… он пытался тебя ранить ножом.

Дима молчал. Его взгляд был спокойным, почти взрослым, и никак не выдал внутреннего волнения.

– Мы тебя очень любим, – продолжала мама, гладя его по голове, – но ты всегда молчишь, отвечаешь коротко, иногда загадочно. Мы хотели бы побольше узнать о тебе, чтобы быть ближе.

Дима тихо взглянул на неё, потом опустил глаза.

– Скоро я должен уйти, – сказал он ровным, спокойным голосом, – когда мне исполнится семь лет.

Мама сделала шаг назад, сжимая ладони:

– Куда же ты уйдешь? Ты же всего семилетний мальчик… Я не отпущу тебя.

– У меня есть дела, – ответил Дима спокойно. – И я извиняюсь… за то, что так вышло, за то, что не смог стать настоящим сыном. Но я сделаю вам один подарок, когда мне исполнится семь лет, в знак благодарности за все, что вы для меня сделали.

– Подарок? – переспросила мама, встревоженно нахмурившись.

– Да, – сказал Дима, тихо улыбнувшись, – но пока рассказывать не буду.

Мама попыталась его отговорить, попыталась вложить в слова страх и тревогу:

– Но есть же вещи… разве нельзя подождать?

– Нет, – сказал он твердо, – есть вещи, которые гораздо важнее всего на свете.

Она посмотрела на него, её глаза наполнились слезами, но она понимала, что спорить бесполезно. Мама наклонилась, поцеловала его в лоб и тихо вышла из комнаты, направляясь к комнате отца.

Дима остался один, лег на кровать и посмотрел в темное окно. Внутри него тихо бурлили мысли о будущем, о том, что должно произойти, о Люсиль и о делах, которые ждали его. Он глубоко вздохнул и, словно сдерживая целый мир эмоций, закрыл глаза, погружаясь в сон. Снаружи медленно падал снег, укрывая землю мягким белым покрывалом. В доме воцарилась тихая, почти праздничная атмосфера: свечи на столе горели, их мерцающий свет отражался в стеклах окон, создавая ощущение тепла и уюта. Завтра Диме должно было исполниться семь лет, и мысли родителей были заняты подготовкой к его дню рождения.

В зале, за большим деревянным столом, они сидели напротив друг друга. Мать аккуратно перебирала маленькие серебряные шкатулки с драгоценностями, а отец задумчиво глядел на мерцающие огоньки свечей.

– Думаю, – начала мать тихо, – мы подарим ему фамильную драгоценность. Подвеску на шею, очень дорогую… Чтобы помнил, что он часть нашей семьи, что он важен для нас.

Отец нахмурился.

– Подвеску? – переспросил он с недовольным оттенком в голосе. – Ты серьезно? Он ведь скоро уйдет, как ты сама говорила два месяца назад!

Мать вздохнула, слегка опустив глаза.

– Я знаю… Он тогда сказал мне, что когда ему исполнится семь лет, он уйдет. Я пыталась что-то сказать, но… Ты знаешь, он даже не слушает. Он живет в своем мире, в своей голове.

– Ну и что? – отец поднял голос. – Ты хочешь просто отпустить его? Это твой сын! Никуда он не пойдет, и точка. Я ни за что не позволю.

– Я не говорю, что мы должны просто стоять и смотреть, – мягко ответила мать, – но мне кажется, что в этой ситуации, каким бы ни был наш контроль, он уйдет сам. И если мы попробуем удерживать, – она сделала паузу, – он просто сбежит.

Отец стукнул ладонью по столу:

– Слушай, я не хочу слышать этого! Он наш сын, и здесь, под нашим кровом, он останется. Я не позволю, чтобы какая-то его тайная прихоть разрушила все, что мы строили.

Мать посмотрела на него, словно пытаясь найти правильные слова:

– Ты думаешь, что есть польза говорить с ним? – тихо произнесла она.

– Я его остановлю, – твердо сказал отец. – Каким бы он ни был внутри, я буду рядом.

– Я просто… – мать замялась, слегка поникла, – я люблю его. Мы оба любим его. И я хочу, чтобы он был счастлив. Если он уйдет, если он уйдет ради того, что ему нужно… я знаю, что ему это важно.

В этот момент дверь столовой открылась, и Дима тихо вошел. Его маленькая фигурка на фоне свечей казалась хрупкой, почти незаметной. Он медленно прошел между столом и стеной, словно осознавая напряжение, которое витало в комнате.

– Дима, – сказала мать, поднимаясь с кресла, – мы тут только обсуждали твой день рождения…

Дима молча подошел к столу, его глаза, голубые и глубокие, смотрели прямо на родителей. В его взгляде было что-то взрослое, непостижимое для двух обычных людей.

– Завтра мне будет семь, – сказал он тихо, ровно и спокойно, – и есть вещи, которые я должен сделать.

Отец нахмурился и сделал шаг вперед, но мать мягко положила ему руку на плечо, как будто хотела смягчить напряжение.

– Мы любим тебя, Дима, – сказала она снова, – и хотим быть рядом, чтобы помочь… Но что бы ни случилось, знай, что для нас ты всегда будешь нашей звездочкой.

Дима кивнул, не прерывая взгляда.

– Я знаю, – сказал он тихо, – и я благодарен. Но есть дела, которые важнее всего на свете.

Мать слегка вздохнула, а отец сжал кулаки, чувствуя противоречие между любовью к сыну и желанием удержать его здесь.

Дима спокойно повернулся и направился к окну, где падал снег, и его маленькая фигура на фоне зимнего пейзажа казалась одновременно хрупкой и сильной.

Его лицо оставалось спокойным, почти безмятежным, но в глазах появилась тяжёлая решимость – та, что никогда не бывает у обычного ребёнка.

– Есть ещё коечто, – сказал он тихо.

Родители одновременно подняли головы.

– Завтра я… перерожусь, – объяснил он ровным голосом. – В новую сущность. Так устроена моя природа. Когда мне исполнится семь лет, во мне проснутся силы, которые сейчас спят.

Отец нахмурился, мать будто побледнела.

– Что ты имеешь в виду, Дима? – спросила мать, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Дима подошёл ближе.

– Завтра у меня поднимется температура. Я буду чувствовать жажду… крови. И чтобы не случилось жертв, я прошу вас заранее принести мне кровь животного. Любого. Это поможет мне удержать себя и не навредить никому.

Слова повисли в воздухе тяжёлой тишиной.

Мать медленно опустилась на стул, прижав ладонь к губам.

Отец замер так, словно перестал дышать.

– Кровь?.. – прошептала мать. – Но… Дима… ты же… Ты наш мальчик…

– Я и есть ваш мальчик, – спокойно кивнул он. – Но моё тело – не человеческое. Я не смогу изменить того, что должно произойти. Я просто хочу предупредить и защитить вас.

Дима посмотрел на них с той странной смесью детской внешности и взрослой мудрости, что всегда пугала и одновременно притягивала.

– Но есть и другое, – продолжил он. – Я могу сделать вам подарок. Единственный подарок, который способен дать.

Родители переглянулись, всё ещё пытаясь осознать услышанное.

– Какой… подарок? – спросил отец глухо.

– Я могу сделать так, чтобы вы никогда не болели, – сказал Дима, – и чтобы вы жили… столько, сколько сами захотите. Долго. Очень долго.

Мать невольно встала.

– Это невозможно…

– Возможно, – мягко перебил он. – Но взамен вам придётся иногда пить кровь живых существ.

Он сделал шаг к ним, маленький, но уверенный:

– Если вы хотите такой судьбы – я завтра готов одарить вас вечной жизнью.

Родители стояли в полной тишине.

Снег падал за окнами.

Свечи тихо потрескивали.

А между ними стоял шестилетний мальчик с глазами древнего существа, предлагая им бессмертие.

Ночь была тихой, за окном снег медленно опускался на землю. Огонь в камине потрескивал, бросая тёплый свет на стены, но холод, который пронзил их сердца после слов сына, не уходил. Мать села у окна, скрестив руки на коленях, отец стоял у камина, держа подбородок в ладони, как будто пытался согреть мысли.

– Ты понимаешь, что он сказал? – прошептала мать, не отводя взгляда от тёмной улицы за окном. – Он… предлагает нам… бессмертие. И при этом требует… кровь. Живых существ.

Отец тяжело вздохнул, повернулся к ней:

– Я понимаю, что он не обычный ребёнок. Я это понимал с того дня, как впервые его увидел. Но это… Это слишком. Сколько жизней мы должны будем нарушить, чтобы это принять?

– Он сказал – любых существ. – Мать подняла глаза, в которых бликовал страх и любовь одновременно. – Он хочет, чтобы мы жили.

Мать закрыла глаза, пытаясь усмирить тревогу, что свивалась в груди змейкой:

– Я люблю его. Но всё это настолько странно, непостижимо. Как принять, что мой сын, шесть лет всего, способен дать нам вечность, но… – она замолчала, стиснув пальцы.

– Я думаю… – отец глубоко вдохнул. – Я думаю, что это шанс. Не просто жить долго. Не просто бессмертие. Но шанс быть рядом с нашим сыном, несмотря ни на что.

– Значит… завтра мы дадим ему согласие, – прошептала мать, сжимая руки, – и будем с ним рядом.

Отец взял её за руки, мягко, но твёрдо:

– Пусть это будет нашим выбором.

И они сидели вместе, слушая треск огня, затаив дыхание, словно мир вокруг замер в ожидании того, что принесёт утро. Их сердца были полны тревоги, но и готовности принять невероятное. Они знали – завтра их жизнь изменится навсегда.

Он проснулся от жара.

Не просто жара – огня, будто всё внутри него воспламенилось. Лоб горел, дыхание было рваным, а кожа покрылась испариной. Дима медленно открыл глаза: потолок поплыл в тумане, стены казались слишком яркими, а удары сердца – слишком громкими.

Воздух пах поновому. Сильнее. Слишком сильно.

И среди всех запахов – один, самый притягательный, самый нужный: кровь.

Он резко сел, но тело пошатнулось. Родители сидели рядом – всю ночь не отходили – и сразу подались к нему.

– Дима… – прошептала мать, тревожно касаясь его плеча. – Ты… как ты себя чувствуешь?

Он не ответил. Только посмотрел на неё – и понял, что слышит её сердце. Каждый удар. Каждую вибрацию крови в венах.

Ему стало страшно: не за себя – за них.

Отец тихо выдохнул, словно собираясь с силами, и сел ближе, почти на край постели.

– Я вижу, – сказал он хриплым голосом, – что тебе… тяжело. И понимаю, что тебе нужна кровь.

Он посмотрел на жену, она кивнула, побледнев, но уверенно.

– Дима… возможно… моя кровь подойдёт лучше, чем кровь животного.

Мать вскрикнула тихо, но не возразила.

Дима поднял взгляд – глаза были уже не совсем человеческие, янтарные, глубоко светящиеся.

– Если я укушу тебя… – произнёс он медленно, будто боялся каждого собственного слова, – пути назад не будет.

Он сжал пальцы в простыне.

– Либо ты умрёшь от потери крови… либо мне придётся обратить тебя. И тогда ты… изменишься. Это будет уже другая жизнь.

Отец посмотрел ему прямо в глаза. Твёрдо. Спокойно. И в его взгляде не было страха – только решимость.

– Мы с твоей матерью поговорили, – сказал он. – Долго. И решили… что готовы.

Он протянул руку, положил её на плечо сына.

– Мы принимаем твой дар. Мы хотим жить рядом с тобой. Как можно дольше.

У матери дрожали руки, но она села рядом с Димой, обняла его за спину, притянула к себе.

– Ты наш мальчик… – прошептала она. – Наш звёздный мальчик.

Она прижалась лбом к его виску.

– Если это твоя судьба – то и наша тоже. Мы сами выбираем идти рядом. Не бойся.

Дима закрыл глаза. Он чувствовал их любовь – слишком ярко, слишком честно. Это больно. Это сладко. Это страшно.

– Хорошо… – прошептал он, голос дрогнул. – Тогда… я сделаю это.

Он поднял взгляд на отца:

– Но вы оба должны знать: после этого вы не будете прежними.

– Мы уже не прежние, сын, – сказал отец. – С того дня, как ты появился.

Дима вдохнул глубоко – и жажда крови рванула в груди, словно зверь, срывающийся с цепи. Он наклонился к шее отца…

И мир вокруг замер в тишине.

Сердце его билось так громко, что казалось, будто оно перекрывает весь мир. Он чувствовал каждую каплю крови, пульсирующую в венах отца. Аккуратно, почти бережно, он приложил свои губы к шее – и прокусил кожу.

Отец вздрогнул, но не от боли – от ощущения, которое проникало в него полностью, меняло суть. Дима почувствовал, как кровь начала смешиваться с его собственными силами. Он втягивал её медленно, контролируя каждое мгновение, чтобы не причинить вред.

– Дима… – выдохнул отец, но голос его звучал уже поновому, глухо, словно из глубины.

Когда Дима отступил, он сделал паузу, затем повторил то же с матерью. И снова – осторожно, размеренно, как будто читал дыхание жизни, а не просто пил кровь.

После второго укуса он аккуратно приложил запястье к своим губам и дал им свою кровь, чтобы силы распределились обратно, чтобы преобразование стало полным и безопасным.

Сначала родители лежали неподвижно. Потом глаза их начали мерцать – красное свечение появилось в зрачках. Свет становился ярче, пока полностью не окрасил их радужки.

– Мы… – начала мать, но слова были пронзительно чужими, почти мистическими. – Мы видим… весь мир иначе…

Отец поднял руку и коснулся лица сына: свет от его глаз отражался в комнате, окрашивая стены в огненный оттенок.

– Ты сделал нас… другими, – сказал он низко, но в голосе звучала благодарность и уважение одновременно.

Дима стоял у кровати, чувствуя, как в комнате постепенно оседает напряжение. Красный свет, мерцающий в глазах родителей, стал мягче – он привыкал к их новому состоянию.

Он медленно повернулся к подушке. Приподнял её.

Под ней – аккуратно сложенная стопка свитков, перетянутая тонкой кожаной лентой. Бумага была желтоватой, плотной. Видно – писалось вручную, долго, старательно.

Он взял свитки, взглянул на них секундой – будто на часть своей души – и протянул отцу.

– Это вам. – Голос его был спокойным, но твёрдым. – Прочтите внимательно. И… прошу вас, не повторяйте моих ошибок. Если вы кого-то укусите, а потом дадите свою кровь… этот человек тоже станет таким, как вы. Никогда не делайте этого бездумно. Не превращайте всех подряд. Человечество и так… хрупкое.

Отец сжал свитки так, будто держал судьбу в руках.

– Мы понимаем, – тихо сказал он.

Мать стояла рядом, глаза её мерцали мягким красным светом.

– Дима… что это за записи? – спросила она.

Дима выдохнул и сел на край кровати.

– Я писал их два года, – признался он. – Всё, что знаю о силе. О том, что вы сможете. Об упражнениях, которые помогут вам овладеть собой… о чувствах, которые будут новыми. Это… чтобы вам было легче. Чтобы вы не чувствовали себя потерянными.

Мать коснулась его плеча.

– Ты думал обо всём заранее…

– Думал, – коротко кивнул он. – Я не мог оставить вас без знаний.

Отец взглянул на него внимательно.

– Но зачем ты говоришь так… будто прощаешься?

Дима поднялся.

– Потому что это и есть прощание. Я должен уйти.

Мать резко сделала шаг к нему:

– Нет. Нет! Мы только что стали как ты! Мы думали, ты отдаляешься… потому что мы люди. А теперь – мы такие же. Ты можешь не уходить.

– Вы ошибаетесь, – спокойно ответил он. – Я не ухожу потому, что вы были людьми. И не останусь, потому что теперь вы – как я.

Он отвёл взгляд.

– У меня есть дела.

Отец шагнул ближе, его голос стал твёрдым:

– Тогда мы пойдём с тобой. Мы сильные теперь. Мы можем защищать тебя.

– Мне защита не нужна, – мягко покачал головой Дима. – И я не хочу, чтобы вы подвергали себя риску. Вы только-только стали новыми. Я хочу, чтобы вы научились жить… так. Сами.

Он посмотрел на них с редкой, почти хрупкой теплотой:

– Следуйте правилам. Делайте упражнения. И… живите. Пожалуйста.

Во дворе, под утренним небом, уже стоял осёдланный конь. Отец привёл его.

Дима легко взобрался в седло. Ветер задел его волосы. Родители стояли напротив дома, будто боялись сделать шаг ближе – как будто движение разрушит последние мгновения.