
Полная версия:
Мелодия дождя
— Ваалейкум ассалам. Хава больше здесь не работает. Вчера вечером, сразу после окончания смены, она написала заявление и уволилась с работы по собственному желанию. Забрала вещи и ушла. Где она сейчас, мы не знаем.
Аслан и Тимур переглянулись. Внутри всё похолодело. Они вышли на парковку и тут же набрали Амира, который в этот момент находился на строительном объекте, силой заставляя себя проверять отчеты прорабов.
— Амир, плохие новости, — глухо сказал в трубку Тимур. — Мы искали Хаву, но не нашли. Она уволилась с работы. Линдина тетя сработала на опережение. Видимо, Хава вчера в панике рассказала ей, что мы приходили к ней в торговый центр. Тетя поняла, что девчонка — слабое звено и может расколоться, поэтому они её просто спрятали. Заставили уйти с работы и, скорее всего, увезли куда-то из города. Ключ к нашей правде исчез.
Амир стоял посреди шумящей строительной площадки, оглушённый новостью об исчезновении Хавы. Капкан захлопывался со всех сторон. Тётя Линды действовала с пугающей, профессиональной быстротой.
Но это было ещё не всё. Едва Амир успел попрощаться с ребятами и опустить телефон, как на экране высветилось новое сообщение от Аслана, который продолжал собирать информацию через свои каналы:
«Брат, ещё кое-что. Из Москвы утренним рейсом экстренно прилетела мать Линды. Тётя сразу вызвала её из-за реанимации. Она уже в больнице, сейчас сидит рядом с дочерью в палате. Теперь эта алчная женщина тоже здесь, и они с тётей координируют каждый шаг. Будь готов к худшему».
Амир тяжело опёрся о бетонное ограждение, чувствуя, как внутри закипает глухое бессилие. Прилёт матери Линды означал только одно: штаб заговорщиков укомплектован полностью. Эта женщина, которая в Москве мерила его исключительно деньгами и статусом, теперь вцепится в него мёртвой хваткой. Защищая «честь» дочери и свои корыстные интересы, она костьми ляжет, но заставит Ислама довести дело до конца. Линда была под надёжным прикрытием матери и врачей, Хава надёжно спрятана, а Ислам заблокирован их коллективной ложью .
Амир понимал, что время работает против него.
Оставаться больше на работе он не мог. Всё вокруг давило, бетонные стены строящегося объекта словно сжимались, лишая воздуха. Амир сел в машину и поехал, пока сам не зная куда. Ему нужно было ещё раз всё обдумать, остаться наедине с гулом мотора и своими мыслями, вдали от чужих глаз.
Так он ехал очень долго, безцельно петляя по проспектам и выезжая на окраины Грозного. Город за окном Камри жил своей привычной, суетливой жизнью, а внутри Амира рушился целый мир. Наконец он затормозил и остановился у обочины на какой-то пустынной улице.
В салоне воцарилась тишина. Амир положил голову на руль, чувствуя, как дикая, свинцовая усталость наваливается на плечи. И вдруг впервые в его голову закралась страшная, капитулирующая мысль: может, Тимур и прав? Может, действительно стоит пойти на поводу у этой лжи, фиктивно жениться, а потом тихо развестись, когда этот кошмар утихнет? Потому что сейчас, со всей своей мужской логикой и принципами, Амир просто не видел выхода из этой ситуации. Хава исчезла, мать Линды прилетела, Ислам ослеплён яростью, а его честное слово весило слишком мало против их слаженного, грязного спектакля. Бороться дальше казалось безумием — он бился головой о глухую стену.
Но как только он на секунду допустил мысль о согласии, перед его глазами вдруг возник образ Мархи.
Он вспомнил тот самый первый вечер в полупустом кафе. Вспомнил её — мокрую от проливного дождя, в тяжёлом тёплом свитере, с длинными густыми волосами, с которых капли падали на пожелтевшие клавиши. Вспомнил, как она, прикрыв глаза, израненной душой выплёскивала в старый инструмент свою неистовую, пронзительную мелодию дождя. Вспомнил её чистый, строгий взгляд и тот тонкий, едва уловимый шлейф жасмина, который окутал его на солнечной аллее сквера всего пару дней назад.
Сердце Амира болезненно сжалось от дикой боли и несправедливости этого мира.
Он отчетливо понял: если он сейчас сдастся и наденет кольцо Линде, он своими руками растопчет то самое святое и чистое, что только что нашёл в Мархе. Она никогда не простит ему этого. Он потеряет право даже просто дышать с ней одним воздухом в этом городе.
Предать Марху ради спасения собственной шкуры от Ислама было выше его сил. Амир поднял голову, крепко, до хруста в суставах, сжал руль раненой рукой и посмотрел вперёд. Назад дороги не было. Нужно было идти до конца, чего бы это ни стоило.
Глава 8
Пока Амир метался по городу в поисках выхода, Марха переживала эти дни так, словно внутри неё медленно гас разгоравшийся свет.
Всё воскресенье она провела в звенящей тишине пустой квартиры. Телефон молчал. Обида, смешанная с глубоким женским разочарованием, жгла её изнутри. Её строгая девичья гордость бунтовала против этой неопределённости. Зачем нужно было караулить её у гимназии, так бережно просить разрешение на звонки, а потом просто исчезнуть, оставив её один на один с собственными мыслями? Мархе казалось, что с её чувствами безнаказанно поиграли.
В воскресенье вечером, устав от этого мучительного ожидания, она решительно достала телефон и написалато самое короткое сообщение: «Амир, ассаламу алейкум. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Больше не беспокою».
Отправив его, она твёрдо решила, что больше не будет думать ни об Амире, ни о его нерешённых делах и загадочных проблемах. Мужчина, который по-настоящему заинтересован в девушке, не заставит её сомневаться и ждать сутками. Прошлое с Тимуром уже научило её быть осторожной, и наступать на те же грабли Марха не собиралась. Когда ночью от Амира пришёл ответ про «сложные обстоятельства», она лишь устало покачала головой — для неё это прозвучало как очередная попытка потянуть время.
С самого утра в понедельник Марха с головой включилась в работу. Чтобы полностью вытеснить Амира из своего разума, она пошла на сознательный шаг — взяла дополнительно ещё двух учениц на частные уроки после работы. Те три часа, что она теперь проводила с девочками, разучивая сложные гаммы и ставя им правильную позицию пальцев на клавишах, требовали от неё предельной концентрации.
Марха загрузила свой распорядок дня до предела. Домой она теперь возвращалась поздно, уставшая и измотанная, но это было именно то, чего она так отчаянно искала. Она сделала всё, чтобы у неё физически не оставалось времени думать о всяких глупостях, чужих тайнах и парне, который так стремительно ворвался в её жизнь под проливным дождём и так же быстро исчез в тумане своих непонятных проблем. Музыка и дети снова стали её надёжным щитом от несправедливости внешнего мира.
На следующий день Амир, зная, что Марха работает до четырёх , подъехал к гимназии чуть раньше и стал караулить её на своей новой чёрной «Камри». Он не собирался к ней подходить, ведь ему, запутавшемуся в паутине чужой лжи, по-прежнему решительно нечего было ей сказать. Он просто хотел увидеть её — хотя бы издалека, поймать взглядом её светлый палантин, чтобы заглушить ту дикую, невыносимую боль, что рвала его сердце.
Но ни в четыре, ни в пять часов Марха так и не вышла из дверей гимназии.
Амир сидел в салоне машины, крепко сжимая руль забинтованными пальцами, и внутри него росла глухая тревога. «Что же произошло?» — лихорадочно думал он. Мысли одна за другой сменяли друг друга. Может, что-то случилось с её бабушкой в селении, к которой уехала её мама? Ведь Марха сама говорила, что пожилая женщина сильно приболела.
Простояв у ворот гимназии ещё долгие полчаса, Амир не выдержал. Он завёл двигатель и поехал к её дому. Подъехав к знакомому подъезду, он поднял взгляд на второй этаж — в окнах квартиры света не было. Марха ещё не возвращалась. Оставлять её двор Амир уже не находил в себе сил. Он просто сидел в машине и смотрел на её тёмные окна, укрывшись в вечерних осенних сумерках Грозного.
Он не знал, сколько времени прошло. Стрелки часов неумолимо двигались вперёд, город вокруг затихал, а он всё сидел в полумраке салона, абсолютно опустошённый, зажатый в тиски между реанимацией Линды и своей чистой, но теперь такой недосягаемой мечтой.
И вдруг в свете редких дворовых фонарей он увидел знакомый силуэт. Это была Марха. Она шла медленно, уставшая после тяжёлого рабочего дня и двух дополнительных уроков, о которых Амир даже не подозревал. Она сильнее куталась в свой плащ от прохладного ночного воздуха, держа в руках сумку с нотными тетрадями.
В этот же миг сердце Амира забилось очень быстро, совершив бешеный, оглушительный кувырок в груди. Вся его напускная холодность и расчетливая мужская сдержанность рухнули перед этим простым, живым присутствием. Она была так близко — всего в нескольких метрах от него....и так далеко одновременно.
Марха вдруг замедлила шаг перед самым крыльцом, остановилась и, запрокинув голову, посмотрела в темное осеннее небо. Легкий ночной ветерок шевельнул края ее светлого палантина. Сверху, кружась в холодном воздухе, лениво опускались первые редкие и крупные хлопья мокрого снега — предвестники скорой зимы.
Одно из них упало прямо ей на щеку, и Марха едва заметно, грустно улыбнулась, словно этот первый снег напомнил ей о чем-то безвозвратно утерянном. Она стояла так около минуты, дыша прохладой, абсолютно одна в безмолвном дворе, и в этой ее хрупкой, застывшей фигуре было столько глубокого, величественного одиночества, что у Амира перехватило дыхание.
В этот момент он с пронзительной, режущей ясностью осознал, насколько чудовищно несправедлива вся его жизнь. Вот она — девушка, ради которой он готов перевернуть Грозный, стоит в десяти шагах от его машины. Но невидимая стена из московской лжи, реанимации и Ислама делала ее недосягаемой, словно они находились на разных планетах.
Марха вздохнула, опустила голову и потянулась к ручке тяжелой двери подъезда.
Амир больше не мог контролировать себя. Рассудок, твердивший «уезжай, тебе нечего сказать», отключился, уступив место бешеному стуку сердца. Он резко толкнул дверцу новой «Камри» и вышел в холодную ночную темень двора. Подошвы его ботинок глухо хрустнули по первому мокрому снегу.
— Марха, — тихо, но отчетливо позвал он. Его бархатистый голос прозвучал в тишине двора почти умоляюще.
Девушка вздрогнула и застыла у самой двери. Она медленно обернулась на голос, и ее чистые, серьезные глаза встретились с его воспаленным, полным боли взглядом. В тусклом свете дворового фонаря Марха увидела Амира — статного, бледного, с растрепанными ветром волосами и забинтованной правой рукой, которую он судорожно прижимал к груди.
Вся та броня из дополнительной работы и строгих решений «больше не думать о нем», которую Марха так усердно выстраивала последние два дня, дала глубокую трещину.
Марха стояла неподвижно, затаив дыхание, и просто смотрела на него. Весь мир вокруг них словно застыл, покрываясь первыми хлопьями мокрого снега. Человек, ради которого только и могло теперь биться её сердце, стоял прямо перед ней, в её дворе, в этой холодной ночной темноте. Все её строгие запреты, обиды и попытки загрузить себя уроками до изнеможения рассыпались в прах от одного его взгляда. Она понимала, что обманывала саму себя — вычеркнуть его из души было невозможно.
Амир сделал полшага вперёд, бережно сохраняя между ними расстояние, и ещё раз тихо назвал её имя:
— Марха…
Но она почти не расслышала своего имени. В её ушах, заглушая свист осеннего ветра, вдруг явственно зазвучали звуки музыки.
Это не была обычная мелодия. В её сознании, рождаясь откуда-то из глубины пережитого за эти дни неведения, заиграла та самая неоконченная пьеса, которую она сегодня тщетно пыталась вызвать в пустой квартире. В этих воображаемых аккордах больше не было бушующей ярости ливня, как в кафе . Теперь музыка лилась тяжело, тягуче, наполненная пронзительной грустью, недосказанностью и какой-то щемящей, благородной болью.
Марха смотрела на его осунувшееся, бледное лицо, на бинт, скрывающий правую руку, и её музыкальное сердце безошибочно подсказывало: Амир не играет с ней. Ситуация, в которую он попал, действительно разрывает его на части, и эта музыка в её голове была отражением его собственной израненной души.
Она медленно опустила руку с ручки двери, сделала шаг навстречу и посмотрела на него своим чистым, серьёзным взглядом, в котором сквозь девичью гордость проступило глубокое, бесконечное понимание.
В голове Амира в этот миг образовалась абсолютная, звенящая пустота. Всё его красноречие, все аргументы и те немногие слова, которые он так мучительно подбирал, колеся по осеннему городу, бесследно исчезли. Разум словно отключился, оставив лишь одно-единственное знание. Он не мог больше вспомнить ни одного слова, кроме её имени, и губы его дрогнули, когда он почти в третий раз чуть не произнёс: «Марха…»
Но звук замер, так и не сорвавшись с губ.
Так они и стояли молча под падающим мокрым снегом, просто глядя друг на друга. Между ними оставалось несколько метров холодногo ночного воздуха, но взгляды сплелись так прочно, что никакие слова им уже были не нужны. Марха слушала свою безмолвную, горькую музыку, рождавшуюся в её сердце, а Амир тонул в чистоте её глаз, чувствуя, как вся накопленная за эти дни грязь, ложь Линды и угрозы Ислама отступают перед этой минутой.
В этом глубоком чеченском молчании, полном строгой сдержанности и одновременно оглушительной, звенящей нежности, было сказано гораздо больше, чем в любых самых громких признаниях. Они стояли на виду у засыпающего двора, два человека из совершенно разных миров, которых судьба намертво связала под проливным дождём.
И этот первый, крупный снег, ложащийся на её светлый палантин и его тёмную куртку, казался единственным свидетелем их негласного, чистого договора — верить друг другу вопреки всему.
Очнувшись наконец от этого оглушительного безмолвия, Амир с трудом вернул себе голос.
— Я напишу… прости, — хрипло, едва слышно выговорил он.
Больше сдерживать себя он не мог. Боясь окончательно выдать свою слабость и сломать ту невидимую, чистую дистанцию, которая их разделяла, он резко развернулся. Быстро, почти бегом Амир дошёл до своей чёрной «Камри», прыгнул за руль, нажал на газ и уехал, скрывшись в пелене первого мокрого снега.
Марха ещё долго стояла на крыльце, проводив его взглядом до тех пор, пока красные габаритные огни машины полностью не растворились в ночной мгле двора. Ледяной ветер пробирал до костей, но внутри неё всё горело. Тонкая, пронзительная и величественная музыка в её голове всё ещё звучала, с каждым мгновением обретая всё более чёткие, завершённые формы. Марха встрепенулась и поспешила в подъезд, почти взлетая по ступеням на свой второй этаж, — ей нужно было успеть сесть за инструмент, чтобы по горячим следам перевести эту рождённую под снегом мелодию в ноты. Её неоконченная пьеса наконец нашла своё истинное, выстраданное завершение.
Зазвонил телефон это была Линда, она просила приехать срочно к ней, что она хочет ему все рассказать.
Амир быстро закрыл за собой дверь палаты, мгновенно вытащил из кармана телефон и, не привлекая внимания, незаметно включил диктофон. Каждый шорох и каждое слово сейчас имели цену его жизни. Он подошел ближе к кровати, глядя на её бледное лицо.
— Говори быстро, Линда. У нас почти нет времени, — тихо, но со стальной твердостью произнес он.
Линда тяжело сглотнула, её глаза наполнились настоящими, горькими слезами:
— Моя мама… она полностью разорена, Амир. Всё, что мы демонстрировали в Москве — наши дорогие вещи, поездки, статус — всё это уже полгода как в долгах. Мама ввязалась в одну очень плохую строительную аферу, доверилась не тем людям и потеряла абсолютно все наши сбережения. На квартиру в Москве наложен арест. Нам не на что возвращаться.
Амир застыл, а Линда, торопливо дыша, продолжала сдавать свой штаб:
— Когда ты уехал в Грозный на этот колоссальный, многомиллионный объект, мама поняла, что ты — наш единственный билет на спасение. Твои перспективы, твоё имя, твоя будущая карьера... Она знала, что твоя семья обеспечена. Мама созвонилась с тётей здесь, в Грозном, и они всё разработали. Тот ужин...
Хава ничего не знала сначала, её просто попросили уйти. Это тётя добавила тебе в чай сильное успокоительное, которое ей прописал врач от бессонницы. Они знали, что ты отключишься, и специально рассчитали время, чтобы тётя устроила этот крик перед Исламом. Они использовали его горячий нрав, чтобы связать тебя обязательствами чести.
Она судорожно схватила Амира за край куртки своей слабой, дрожащей рукой:
— Но я не знала, что они зайдут так далеко! Они запугали Хаву, заставили её уволиться и уехать к родственникам в горное село, потому что Хава плакала и хотела всё рассказать Исламу. Мама сейчас прилетела, чтобы лично дожать твоего начальника через Ислама и объявить о свадьбе. Амир, я очень боюсь… Моё сердце не выдержит этого позора, если Ислам узнает, что его собственная мать сделала его посмешищем и заставила угрожать невиновному человеку. Пожалуйста, забери меня отсюда, я хочу уехать во Францию к отцу, он обещал помочь с лечением, но мама не пускает меня…
Линда надеялась, что это ее оправдает в глазах Амира.
В этот самый момент в коридоре за дверью послышался стук каблуков и знакомый, уверенный женский голос, разговаривающий с врачом. Мать Линды возвращалась в палату.
Амир плавно отступил от кровати, быстро нажал кнопку сохранения на диктофоне и спрятал телефон в карман. На его лице больше не было растерянности. Теперь у него в руках было то самое сокрушительное оружие, которое могло в один миг разбить весь этот фальшивый московский заговор.
Дверь палаты распахнулась, и на пороге появилась мать Линды. Увидев Амира, она на секунду застыла, а на её лице отразилось искреннее удивление — она никак не ожидала застать его здесь, в отделении интенсивной терапии. Её проницательный, цепкий взгляд мгновенно переместился на бледное лицо дочери, на котором ещё не остыли следы недавнего страха и слез, а затем перевёлся куда-то в сторону, задержавшись на верхней полке медицинского шкафа у стены.
Амир, сохраняя предельное внешнее спокойствие, сухо поздоровался:
— Ассаламу алейкум. Я просто хотел узнать, как чувствует себя Линда, поэтому заскочил к ней на минуту.
Он вежливо, но холодно пожелал Линде скорейшего выздоровления, развернулся и быстрым шагом вышел из палаты, надеясь, что его диктофонная запись осталась в тайне.
Однако мать Линды была слишком опытной и хитрой женщиной, чтобы поверить в этот «случайный визит». Сердце её бешено заколотилось от дурного предчувствия. На ходу вытаскивая из сумочки свой мобильный телефон, она стремительно вышла вслед за ним в коридор. Проводив взглядом его статную фигуру, пока он не скрылся за углом у лифта, она тут же опустила глаза к экрану смартфона и запустила специальное приложение.
Мать Линды включила звук и услышала абсолютно всё, что только что наговорила её дочь: и про долги в Москве, и про снотворное в чае, и про несчастную Хаву, которую они силой упрятали в горах. Её лицо мгновенно исказилось от дикой, бешеной злости, а пальцы до белизны сжали корпус телефона.
Она не зря тогда, заходя в палату, посмотрела в сторону шкафа. Перед тем как уйти к главврачу, эта расчетливая женщина тайно установила там скрытую мини-камеру, подключенную к её телефону, чтобы полностью контролировать всё, что происходит вокруг её больной дочери. Она хотела обезопасить свой план от любых случайностей, но в итоге её собственная дочь сдала Амиру весь их заговор с потрохами. Камера записала не просто разговор — она зафиксировала, как Амир держал в руках телефон, а значит, у него теперь тоже есть эта запись.
Мать Линды стояла посреди больничного коридора, тяжело дыша. Весь их идеальный московский капкан, который они с тётей так тщательно выстраивали вокруг Амира и Ислама, теперь висел на волоске от сокрушительного краха. Если Амир покажет эту запись Исламу, их обеих ждёт не просто позор — их ждёт страшный гнев обманутого парня.
Мать Линды стояла в коридоре, буравя взглядом пустой поворот, где только что скрылся Амир. Её звали Айза, и в определённых кругах это имя когда-то знали очень хорошо.
Ещё в бурные годы своей молодости Айза занималась далеко не легальными вещами. Она начинала с крупной контрабанды золота и ювелирных изделий, перевозя ценности через границы по поддельным документам. В её характере всегда доминировали ледяной расчёт, хитрость и полное отсутствие страха перед законом.
Собственно, именно по этой причине много лет назад от неё ушёл муж — интеллигентный чеченец, который не смог выдержать её криминальных авантюр. Он забрал свои документы и уехал во Францию, навсегда оборвав с ней связь и оставив Линду на воспитание матери.
Сколотив на контрабанде огромное, теневое состояние, Айза со временем решила легализоваться. Она переехала в Москву и вложила грязные деньги в крупный строительный бизнес. Но привычки из прошлого никуда не делись — всё законное ей быстро приедалось, казалось слишком медленным и пресным.
Жажда лёгких и быстрых миллиардов снова толкнула её в аферу, которая на этот раз обернулась полным крахом и огромными долгами. И теперь, глядя на экран телефона, Айза понимала: Амир со своей диктофонной записью встал на пути её последнего шанса выжить. Она привыкла решать проблемы жёстко, и правила Грозного её не пугали — она знала, как ими манипулировать.
Айза быстро набрала номер своей сестры (тёти Линды):
— Твоя Хава оказалась права, девчонка нас чуть не сдала! — процедила Айза в трубку, быстрыми шагами возвращаясь в палату к Линде. — Амир только что был здесь. Он записал её бредни на диктофон. Наша дурочка во всём призналась.
— О Аллах, Айза, что нам делать?! — испуганно заприметила тётя на том конце провода. — Если Ислам услышит эту запись, он нас обеих из города вышлет, он не простит нам такой позор!
Айза сбросила вызов и, тяжело дыша от ярости, быстро вышла на лестничную клетку хирургического корпуса, подальше от посторонних ушей. Весь их идеальный брачный капкан висел на волоске от краха. Но Айза не была обычной испуганной женщиной — её криминальное прошлое контрабандистки мгновенно включило холодный, безжалостный расчёт.
Она открыла зашифрованный мессенджер и набрала номер человека, который за долгие годы доказал ей абсолютную, пёсью преданность в выполнении любых, самых грязных поручений, касающихся Чечни. Этот человек выполнял для неё силовые задачи ещё со времён контрабанды золота.
В трубке раздался короткий гудок и низкий, безэмоциональный мужской голос.
— Слушаю, Айза.
— У нас чрезвычайная ситуация, — ледяным тоном, чеканя каждое слово, произнесла она. — Московский архитектор, Амир. Он только что выведал у Линды всю правду и записал её признание на диктофон . У него на руках железобетонная улика, которая уничтожит всё. Его телефон не должен попасть к родственникам. Запись должна исчезнуть.
Она замолчала на секунду, проверяя экран своего смартфона, где через приложение скрытой камеры отображались данные геолокации Амира:
— Я скидываю тебе все его координаты, марку и номер автомобиля. Он только что выехал с парковки больницы. Действуй. Телефон мне нужен чистым.
— Понял. Сделаю, — коротко бросил исполнитель и отключил связь.
Айза медленно опустила руку с телефоном, и на её лице снова появилась та самая маска ледяного, сытого спокойствия. Она знала , что её цепной пёс осечек не выдаёт.
Амир тем временем плавно выехал за ворота больничного городка на своём новом черном седане . На душе у него впервые за эти дни было спокойно — он держал в кармане запись, которая очистит его имя перед Исламом и вернёт доверие Мархи. Он уверенно нажал на газ, направляясь к проспекту, абсолютно не подозревая, что по его следу в эту самую минуту уже пущена тень из криминального прошлого Айзы.
Амир уверенно вёл автомобиль по ночным улицам Грозного. Город постепенно засыпал под редкими хлопьями мокрого снега, неоновые вывески отражались в глянцевом капоте машины.
Он бросил быстрый взгляд на часы на панели приборов и подумал, что уже слишком поздно звонить ребятам. На часах была глубокая ночь. Будить Аслана и Тимура после их тяжёлого дня не хотелось. Он принял твёрдое решение: утром они встретятся и вместе решат, как правильно и мудро использовать эту запись, чтобы раз и навсегда снять все вопросы Ислама.
Амир припарковался у своего дома, поднялся в квартиру и запер дверь. В комнатах стояла тишина, но на этот раз она больше не давила на него. Напряжение, сковывавшее его последние дни, наконец-то отпустило.
Амир заварил себе свежий чай и сел у окна, глядя на кружащийся в свете фонарей снег.
Усталость навалилась на тело, но мысли были удивительно светлыми. Он приехал домой и стал представлять, как уже завтра поедет к Мархе. Представлял, как дождётся её у гимназии , как подойдёт, больше не пряча глаз, и признается ей в своих чувствах.

