След пророчества

— Мы не покинем Тебя, — прошептали они, но Творец видел, как сильно серебряным душам хочется отправиться в путешествие, и молвил:

— Идите, дети мои.

— Нет-нет, мы останемся с Тобой. — Слишком любили они Творца, чтобы оставить одного.

Золотые души возвращались, рассказывая о битвах, страстях и чудесах. Их истории звучали, как песни, а серебряные, слушая, чувствовали, как в груди разгорается тоска.

Серебряные тоже мечтали спуститься, но они боялись путешествовать по Земле.

— Страшно, — признались они. — Мы заблудимся.

— Тогда идите по двое, — предложил Отец. — Я свяжу вас нитями, что ярче Млечного Пути. Вы узнаете друг друга даже в кромешной тьме, а любовь станет вашим щитом.

Так и случилось. С тех пор, когда две серебряные души встречаются на Земле, между ними вспыхивает сияние — знак того, что Отец сдержал обещание. Их называют парной магией, а их связь — нерушимой, ибо она рождена из вечности».

Монахиня вела нас лабиринтами коридоров, наконец, мы вышли на просторную площадку, повернули направо в другой коридор, и вот тут она остановилась возле дубовой двери. Постучала дважды — коротко, замерла на пару секунд и только после этого открыла дверь.

— Отец настоятель, вы просили Агнешку к вам зайти, с ней… Арина Волкова, — пожилая женщина говорила по-немецки, видимо, чтобы я поняла, о чем. Монахиня распахнула дверь пошире. — Входите.

Я вошла первая, Агнешка — за мной. Воздух в кабинете казался густым от дыма ладана и чего-то еще… горького, как полынь. Настенные свечи в бронзовых канделябрах освещали комнату неровным светом, а их отсветы дрожали на стеллажах с книгами в древних переплетах. На полках между фолиантами стояли странные предметы: стеклянный шар с мерцающей дымкой внутри, серебряные весы с чашами в виде черепов.

Сам настоятель сидел за массивным дубовым столом, покрытым резьбой, похожей на переплетенные виноградные лозы — символ терпения и власти. Мужчине на вид около пятидесяти пяти, но морщины у внешних уголков глаз выдавали возраст, он был старше. Короткая седая стрижка, безупречно ровная на затылке, холодно серебрилась на фоне черной сутаны. Фиолетовый пояс — знак ученой степени, на груди — крест с гербом, на котором был изображен щит и два перекрещенных ключа. Желтоватые глаза настоятеля проницательно разглядывали меня.

«Убедитель!» — мелькнула мысль, и я тихо порадовалась, что приняла стикс. Я всегда считала убедителей самыми опасными магами. Ментальное воздействие — страшная сила, способная поставить на колени любого. Не зря в прошлом убедители всегда стояли у власти, место настоятеля слишком низкое для их статуса, только если это не просто настоятель… что ж, скоро пойму.

— Здравствуйте, пани Волкова, — голос у настоятеля оказался приятным, глубоким, но немецкие слова резали слух. — Садитесь.

Он указал на два стула с готическими спинками, обтянутые красным бархатом. Я присела на краешек, положив сумку на колени.

— Ксендз Марек Ковальский, — представился настоятель. — Родион Алексеевич что-нибудь говорил обо мне? — спросил он, откинувшись на спинку кресла, и свет от витражей упал на его лицо, окрасив кожу в сине-красные пятна.

— Нет, — тихо ответила я, ощущая, как внутри разрастается нехорошее предчувствие.

— Хм, понятно, видимо, посчитал, что это будет лишней информацией, — криво усмехнулся Ковальский. — Я связался с Мишаниным сегодня утром, потому что знал о вашем прибытии и послал пани Каминскую вас встретить. Боюсь, агент Гром не сможет с вами завтра утром отправиться на поезде. Вместо него поедет наш человек.

Глаза убедителя опасно блеснули. Отказывать ему было нельзя, это я сразу поняла. А не могли Трофимова специально отправить в трактир, чтобы я осталась без провожатого?

— Благодарю вас за оказанную помощь моему напарнику и мне, — произнесла я, заставляя губы сложиться в вежливую улыбку. Грубить и что-то требовать — опасно. — Могу я связаться с Мишаниным?

— Конечно, он позвонит ближе к вечеру, вас пригласят, — кивнул Ковальский, он потянулся к книге на столе, толстому фолианту в кожаном переплете. — Идите, отдыхайте, пани Волкова.

Настоятель склонил голову, погружаясь в чтение. Разговор был закончен. Я поднялась, Агнешка тоже, но когда мы подошли к двери, Ковальский тихо сказал:

— Пани Каминская, останьтесь.

Агнешка бросила на меня быстрый взгляд и вернулась к столу. Я же вышла в коридор, где ждала монахиня, неподвижная, как статуя в нише. Дверь прикрылась, но не до конца. Из щели тут же донесся низкий, стальной голос Ковальского. Он говорил на непонятном мне языке — вероятно, по-польски. Некоторые слова казались знакомыми, но все равно понять речь было практически невозможно, однако резкая интонация не оставляла сомнений — это был приказ. И одно знакомое слово врезалось в уши как выстрел: «Россия».

Потом — короткая, покорная реплика Агнешки. И снова голос Ковальского, на этот раз тише, но оттого еще страшнее. Послышалось щелкающее слово «артефакт», почти одинаково звучащее на многих языках, и ледяная фраза, в которой было только одно знакомое слово: «… цена».-

Я замерла, прислонившись к холодной стене. Мое сердце бешено заколотилось. Теперь было ясно все. Ковальский нарочно отстранил Трофимова, чтобы подсадить ко мне своего агента. И этот агент получил приказ, в котором сквозила такая угроза, что кровь стыла в жилах.

Монахиня снова повела меня по лабиринтам собора, и вскоре мы оказались возле двери кельи, похожей на ту, в которой лежал Трофимов.

— Располагайся, — бросила зрячая, поворачиваясь к двери.

— Мне, что же… сидеть здесь? — остановила я ее вопросом. — Я бы хотела прогуляться… Есть у вас сад?

Оставаться в маленькой комнатке с узким окошком не очень-то хотелось.

— Тебя никто не держит, — пожала плечами монахиня и пошла дальше по коридору, слегка шаркая ногами.

— Отлично, — прошептала я вслед зрячей. В сумке из ценных вещей были только документы и карты, поэтому я взяла их с собой, а сумку бросила на узкую кровать. Таро — подарок бабушки, реликвия, завернутая в вышитый платок с запахом мяты. Старинные карты украшала позолота по краям, а на рубашке — всевидящее око в треугольнике, окруженное лавровым венком. Бабушка рассказывала, что ее матери карты отдала одна европейская аристократка, которая приехала в Россию вслед за мужем. «Она подарила их моей матери за то, что та с помощью трав спасла ее сына от лихорадки», — вспоминала бабушка, перебирая карты дрожащими пальцами... С тех пор они передавались по наследству старшей дочери.

— Гадание — это наш хлеб, — любила говорить бабуля, раскладывая карты на выцветшем бархате. — Знатные дворянки, купчихи, мещанки, даже крестьянки — все хотят знать: будет ли их мужчина верен, родится сын или дочь. Страх делает женщин сговорчивыми, и мы легко им даем нужные ответы. А они платят за сладкую ложь золотом и серебром.

Бабушкин голос, хриплый от самокруток, звучал как скрип старых дверей. Она учила меня читать не карты, а людей: «Видишь, как дама теребит кольцо? Значит, измена мужа не сон, а явь. А если молится, прежде чем задать вопрос, — боится не будущего, а кары Творца».

Бабушка умерла до того, как меня забрали у матери. Я обязательно бы вернулась в табор, нашла бы способ сбежать из приюта, только мамин подарок — кулон — не показывал мне путь, а это значит, мамы… тоже больше не было.

Я вышла из комнатки и отправилась искать выход. Спустилась по лестнице, которую обнаружила в конце коридора. На первом этаже встретила двух монашек, они и подсказали, как пройти в сад.

Прохладный воздух ласково овевал кожу, и я после мрачного коридора с удовольствием подставила лицо солнечным лучам. Каменные стены навевали неприятные воспоминания о приюте, а здесь, под голубым небом, я чувствовала себя свободной.

Сад оказался ухоженным: дикий виноград красиво оплетал ограду, ветви яблонь склонялись под тяжестью плодов. Я шла по узкой дорожке, укрытая тенью , и вдыхала сладковатый аромат растущих на газонах цветов. Тропинка привела меня к каменной скамье возле фонтана с пастушкой. Она держала урну, из которой тонкой струйкой бежала вода. Я села, разложив карты на камне.

Первая карта — прошлое. Я медленно перевернула ее… на потертой поверхности был изображен человек, подвешенный за одну ногу среди серых скал. Его руки были связаны, а взгляд, устремленный вдаль, отражал не столько смирение, сколько тихую ярость. «Повешенный». Карта словно шептала: «Когда ты обрела магию искателя, то зависла между небом и землей. Потерялась в этом мире. Но ты не жертва, ты ждала, пока время выжжет из тебя все лишнее».

Все так и есть. Я стала другой… и пусть приют принес много боли, там я получила знания и стала ближе к своей мечте.

Вторая карта — настоящее. Ладонь невольно дрогнула, когда я открывала ее. «Башня». Черные тучи разорвались вспышкой молнии, осветив каменную громаду, которая рушилась, словно карточный домик. Фигурки людей падали в бездну, их крики застыли в воздухе, смешавшись с грохотом камней. Что может означать эта карта? Предательство? Внезапные перемены? Или мои собственные стены… треснули? Я больше склонялась к переменам. Интуиция подсказывала — Ковальский нарочно отстранил Трофимова, чтобы отправить со мной своего агента. Настоятель — хитрый маг, у него своя игра, интересы… Многие хотят заполучить опасный артефакт. Я считала, что его необходимо уничтожить, чтобы избежать беды в будущем. Жаль, что Мишанин отдал другой приказ.

Третья карта — будущее. Я на мгновение замерла, прежде чем перевернуть ее. «Смерть». Всадник в черных доспехах мчался на белом коне сквозь поле, усыпанное опавшими листьями. Его флаг с черной розой хлопал на ветру, а за спиной, на горизонте, уже всходило солнце — нежное, как лепесток пиона.

«Обещание», — подумала я, и губы сами растянулись в улыбке. Пусть рушился привычный мир и за его обломками ждало неизведанное, но страха я не испытывала. Это как приглашение — сжечь мосты и ступить в реку перемен, где вода холодна, но чиста. Будущее не терпит оков — оно рождается в пламени, где пепел прошлого становится почвой для тех, кто осмелится вырасти снова. Означает ли это, что я вновь обрету пару? Карты, как всегда, дали туманный ответ. Но в нем сквозила надежда. Выбор есть всегда... Я знала.

Я еще недолго посидела в тишине сада, а потом решила осмотреть собор. Монахиня же сказала, что я свободна в своих перемещениях. Поднялась, отряхнула платье, карты убрала в карман к документам и направилась к выходу.

Собор возвышался в конце аллеи под лучами полуденного солнца. Его серые каменные стены, казались почти черными в тени, но на освещенных участках мерцали мелкими кристалликами известняка. Готические арки, устремленные в небо, отбрасывали длинные тени на брусчатку пустой площади, создавая причудливый узор. Витражи играли всеми оттенками радуги, и я поспешила к собору, чтобы увидеть, как солнечные лучи превращают внутреннее пространство в калейдоскоп света.

Химеры над главным входом, с раскрытыми пастями, в дневном свете выглядели не столько устрашающе, сколько величественно. И я задержалась на пару минут, чтобы внимательно их рассмотреть. Детализация скульптур поражала: каждая чешуйка на крыльях, каждый клык в пасти были четко видны.

Дверь собора оказалась массивной и внушительной. На ее поверхности проступили следы времени — небольшие царапины, сколы и трещины. Я прикоснулась к металлической ручке, украшенной готическими узорами, ощутила под пальцами шершавую поверхность, а затем решительно нажала на нее. Дверь тихонько скрипнула и медленно открылась. Я шагнула вперед, и тут же полумрак собора ласково окутал меня запахами воска и ладана.

Внутри дневной свет создавал удивительную атмосферу. Своды, уходящие ввысь, казались еще более грандиозными, а игра света и тени придавала интерьеру мистическую обстановку.

Мои шаги разносились тихим эхом, пока я шла к статуе Творца. Он протягивал руки, будто ждал, чтобы обнять меня и выслушать. Я опустилась перед ним на колени:

— Ты все знаешь… я молю лишь об одном, чтобы мы были вместе. Я не боюсь боли, стерплю все… пусть это будет моей платой…

Перед глазами возник образ Эриха, каким я его запомнила — мальчишкой в грязной, но дорогой одежде, с синяками на лице, а потом образ сменился на фотографию, где на меня смотрел мужчина с черными таинственными глазами.

Шорох сутаны за спиной отвлек от мыслей, и я оглянулась. Монахиня стояла в луче света, ее лицо — бледное, как пергамент, — казалось вырезанным из старой иконы.

— Я не хотела мешать твоей молитве, но настоятель просит твои документы.

— Зачем? — слишком резко спросила я, поднимаясь с колен.

— Чтобы привести их в порядок, и ты смогла отправиться в Берлин, — спокойно ответила монахиня. Затем ее взгляд переместился выше, к чему-то над моей головой. Ее губы беззвучно зашевелились, будто она с кем-то переговаривалась. Зрячих всегда сопровождали души, которые помогали лечить больных, подсказывали в принятии важных решений. Хорошо, наверно, иметь рядом такого советчика…

— Меня попросили передать тебе, чтобы ты слушала свое сердце, когда тебе будет особенно страшно, — синие глаза монахини таинственно блеснули.

— А нельзя рассказать поподробней? — с надеждой спросила я: а вдруг души немного приоткроют завесу туманного будущего.

— Нет, — и тонкие губы пожилой женщины растянулись в улыбке. — Иначе будет нарушено равновесие. Души не имеют права вмешиваться в масштабные события. Слишком опасно… для всех.

— Жаль, — вздохнула я, отдавая документы женщине. Даже если она мне их не вернет, то они бесполезны без печатей таможни.

Я попросила монахиню отвести меня к Трофимову и просидела у кровати не приходящего в себя напарника, пока за мной не пришла молоденькая монашка. Она проводила в кабинет к Ковальскому, где я при нем говорила с Мишаниным по телефону. Он повторил слово в слово, что сказал мне настоятель. Возможно, хотел больше, но не стал, видимо, не доверял польскому убедителю.

Итак, моим новым напарником стала Агнешка, инструкции остались те же. Утром мы отправлялись на поезде в Варшаву.

Глава 4

Тук-тук-тук… Колеса выбивали монотонный ритм, и глаза сами закрывались. Где-то на краю сознания я слышала, как Агнешка шуршит оберточной бумагой, убирая остатки еды в потрепанную кожаную сумку.

…Рано утром, когда первые лучи только касались земли, мы покинули собор и отправились на вокзал Белостока, где сели на поезд до Варшавы. Он ехал пять часов. От скуки я считала столбы за окном,а потом задремала. Агнешка молча вязала что-то из серой шерсти, крючок мелькал в ее руках, как лезвие.

После мы болтались по одному из привокзальных кварталов в ожидании своего поезда до Берлина, и я замечала в витринах магазинов — польские газеты и афиши кабаре с улыбающимися певицами.

У кафе «Под белым орлом» я замедлила шаг: из приоткрытой двери тянуло ароматом свежемолотого кофе и сдобным духом печеного миндаля. С каким удовольствием я бы заглянула сюда, но время уже поджимало, и мы вернулись на вокзал, чтобы сесть на поезд.

В купе второго класса, обитом потертым бархатом, пахло нафталином и пылью. Агнешка расстелила на столике платок и разложила еду: ломти ржаного хлеба, густо посыпанные тмином, копченую колбасу, нарезанную неровными кружками — видно, торопилась. Краковские бублики с маком положила отдельно, как драгоценность. Чай из термоса пах мятой и дешевым сахаром.

В Берлин мы должны были прибыть около восьми вечера. Все зависело оттого, как быстро мы пройдем польско-немецкую границу. Всю дорогу я пыталась скрыть волнение от Агнешки, порой она бросала на меня внимательные взгляды, все-таки чтецы очень проницательны. Хорошо, что мне выдали стикс, и еще двадцать таблеток про запас. Никто не знал, сколько у нас займут поиски артефакта.

А еще я должна спасти троих пропавших агентов Оккультного Бюро. Перед глазами встали фотографии и записи из дела.

Первое фото принадлежало Сергею Потапову, его кодовое имя — Хранитель, немецкое — Ханс Готтлиб. Мужчина тридцати восьми лет с густой темной бородой. На нем был отлично сшитый сюртук, а на левой руке — черная перчатка, под которой скрывался механический протез.

Из досье: маг-создатель, потомок династии военных инженеров. В Германии внедрился в общество «Туле» под видом аристократа-оккультиста. Последняя зашифрованная запись в дневнике: «Колокол звонит в Митте… они кормят его детскими голосами.»

Второй пропавший агент — Лидия Воронцова, кодовое имя — Сиринга, немецкое — Марга Шварц. Симпатичная светловолосая женщина двадцати девяти лет в элегантном платье с вышитыми маками. В руках она держала саксофон с гравировкой в виде нот, а на шее у Лидии висел кулон — двуглавый орел.

Из досье: маг-чтец, дочь замруководителя отдела Оккультного Бюро. Работала в берлинском оркестре. Перед исчезновением отправила шифровку: «Нашли след Ангела-Мучителя. Он здесь, под землей. Верь музыке...»

И третий, Евгений Орлов, кодовое имя — Ртуть, немецкое — Виктор Манн. Темноволосый молодой мужчина двадцати семи лет со шрамом-полумесяцем на правой скуле. Агент был одет в кожаную куртку и держал в руке фотоаппарат.

Из досье: маг-искатель, сирота. Был внедрен в берлинскую газету фотографом. Последнее фото, которое он передал, — табличка «Комната двенадцать».

Если создателя и чтеца я еще могла разыскать по личным вещам, то с искателем дело обстояло сложнее. Как найти мага, которого твоя сила не видит? Но, как ни крути, задание нужно выполнить.

Я знала адреса, по которым жили агенты, знала, что все трое использовали храмы Творца как точки связи. Помочь в сборе информации должен был… Эрих. Стоило подумать о нем, как моя магия довольно заурчала, а по телу прошла волна жара. Я так долго мечтала увидеть пару, что до сих пор не верилось — самый желанный сон сбывался. Подготовленные слова я повторяла про себя снова и снова. Воспоминание о нашей встрече ярким пятном горело в памяти. Те ощущения забыть невозможно, когда ты осознаешь, что встретил серебряную душу. Она ближе матери, родных… дороже всего на свете, даже собственной жизни. Потому что потеря истинной пары равносильна… смерти. Я смогла бороться и выжить только благодаря знанию — Эрих мечтал меня увидеть так же сильно, как и я его.

Через семь часов поезд вполз под стеклянный купол берлинского вокзала. Мы с Агнешкой с тревогой разглядывали людей в потертых пиджаках и шляпах с надломленными полями. Ими буквально кишел вокзал, как муравейник. Ощущалась какая-то тревожная атмосфера, которая проглядывала в хмурых лицах.

На перроне худощавый мальчишка что-то орал, размахивая свежим выпуском газеты с заголовками о столкновениях в Альтоне. Его голос перекрывал грохот колес и свистки кондукторов.

Мы вышли из поезда и направились к выходу. Минуя темный угол, Агнешка остановилась:

— Смотри, — девушка подняла листок, на котором был изображен мужчина. Глаза, лишенные человеческой теплоты, глядели прямо на тебя. Аккуратная узкая полоска усов под носом напоминала черного паука, присевшего на бледную кожу.

— Неприятный тип, — скривилась я.

— Это Фалькмар Вольтбрандт, не слышала о нем? — удивленно взглянула Агнешка. Я успела прочитать на листовке: «Голосуйте за Вольтбрандта — защитника истинных магов!», прежде чем девушка аккуратно сложила бумагу и убрала в карман.

— Он сейчас активно пытается пролезть на место канцлера Германии, — я взглянула на большие часы, которые висели над кассами, стрелки показывали без двадцати четыре. Еще немного набраться терпения, и я встречусь с Эрихом.

— Не просто пытается, прет напролом, — вздохнула чтица.

Агнешка уверенно шла впереди, рассекая толпу, как нож масло. Ее серый жакет сливался с толпой — женщин с узлами из простыней вместо чемоданов, мужчин в мундирах без нашивок с отстраненными взглядами. Они смотрели на плакаты, где улыбался Фалькмар Вольтбрандт. Его портрет висел даже на спине спящего старика, обнявшего табличку: «Инженер. Работаю за хлеб».

Берлин встретил нас удушливым зноем. Жара тут же прилипла к коже, стекая каплями по спине. С каким удовольствием я бы сейчас залезла под холодный душ… Внезапно раздался пронзительный крик. Я оглянулась. Двое в коричневых рубашках с повязками «Серой Лиги» волокли седого торговца. Его коробка с галстуками опрокинулась, и шелк смешался с пылью. Но самое удивительное… Никто из прохожих не двинулся. Все мрачно наблюдали за происходящим. Полицейский у киоска демонстративно отвернулся, жуя колбасу с преувеличенным аппетитом. Кетчуп стекал по его подбородку, как кровь.

— Представь, Арина, какая у него власть, если «Серая Лига» средь бела дня похищает людей, — Агнешка сжала мой локоть. — Город уже не тот. Нам надо быть очень осторожными.

Где-то заиграла гармоника. Пьяный голос запел: «Я жду тебя у памятника Фридриху...», но мелодию заглушил гудок паровоза. Люди спешили покинуть город, который вдруг стал слишком опасным для них.

Фалькмар Вольтбрандт уверенно шел к власти, приобретая все большее влияние. Он требовал вернуть чистокровным магам правление. Полукровкам после прохождения определенного теста выдавать разрешение на работу. А вот людям — выделить особое место для жилья, сделать перепись и определить рабочее место. Развлечения, учеба, путешествия — все это людям ни к чему. Они должны служить чистокровным и благодарить их за милости.

Чудовищные идеи выдвигал Вольтбрандт, но маги его слушали, и все больше становилось последователей среди них. «Серая Лига» изначально создавалась как спортивная организация. В ее состав входили бывшие военные, безработные, молодежь. Теперь же она представляла собой настоящую угрозу всем, кто критиковал идеи Вольтбрандта. Среди магов были такие, и пока только благодаря их сопротивлению Германия еще не стала первым государством в Европе, где люди полностью лишались всех прав.

В таком месте опасно вызывать подозрения. Вещатели Вольтбрандта отслеживали все линии будущего, выискивая инакомыслящих. Даже думать не стоило о его свержении.

По легенде, мы с Агнешкой познакомились в Белостоке и вместе поехали на заработки в Берлин. Съемную квартирку для нас уже подготовили, осталось только забрать ключи. Вот мы и направились на улицу Ведекиндштрассе, где возле дома номер четырнадцать нас уже ждал агент.

Жара прилипла к мостовой, смешавшись с запахом угольной сажи. Тощий создатель с длинным носом, щурясь сквозь дым сигареты, протянул ключ на ржавой цепочке.

— Вот, фройляйн. Третий этаж, дверь напротив уборной. Не шумите по ночам, иначе старуха Шульце снизу стучать будет. — Создатель сунул холодный ключ в мою ладонь. Сплюнув под ноги, добавил хрипло: — Только подождите, комнату должны освободить. Жена — полукровка, а муж… — Он фыркнул, обнажив желтые зубы. — Человеком оказался.

Я подняла голову, и взгляд скользнул по фасаду. Грязные окна, затянутые паутиной трещины, стены, где местами осыпалась штукатурка, обнажив кирпичи. На двери дома алел плакат с изображением Вольтбрандта и подписью «Германия, проснись!»

Агент отправился по своим делам, мы двинулись к подъезду.

— В этом доме люди не селятся, только полукровки, — тихо произнесла Агнешка, останавливаясь возле двери. — Сейчас объявлений о съеме «без людей» становится все больше. Никто не хочет, чтобы среди ночи в комнату ввалились бандиты из «Серой Лиги».

— Я не верю, что все это происходит… здесь…, — начала я, но дверь внезапно вздрогнула, распахнувшись с грохотом.

На улицу вырвался мужчина, лицо его было искажено яростью. Одной рукой он держал трехлетнего мальчугана, а в другой сжимал ручку от большого чемодана. За ним семенила взволнованная зрячая.

— Проклятые чистокровные! Уезжать надо, пока не поздно! — рявкнул мужчина, бросив на нас грозный взгляд. Он был человеком, это легко определить: глаза у магов — яркие, насыщенного цвета.

— Тихо, ты, — зрячая схватила мужчину за рукав, обернувшись к нам. Ее голос взволнованно дрожал. — Души говорят… бесполезно бегать. Скоро от них негде будет скрыться…

Зрячая говорила еще что-то, но мы уже не услышали. Семья скрылась за поворотом, а мы вошли в дом.

Лестница противно скрипела под ногами, пока мы поднимались на третий этаж. Я сморщилась от смеси запахов: никотина, бульона, который варили из вонючего мяса. На нашем этаже еще несло от уборной.