Душа альбатроса 4 часть. Щит для спасения души

Не дождавшись ожидаемой реакции собеседника на столь длинную сентенцию, граф Гурьев внимательно взглянул на Бобровского, погружённого в свои личные переживания.

– Не желаете ли отдохнуть с дороги, день-то был у вас долгим и утомительным. Завтра в обратный путь, – весьма вовремя предложил радушный и заботливый хозяин дома, заметивший безучастность и отстранённость во взгляде гостя.

– Да, пожалуй, прикажите камердинеру принести мне перо и чернил с бумагой. Хочу, пользуясь возможностью, быстрее ответить на полученную нынче корреспонденцию. Завтра почта не работает. Могу ли я просить вас о небольшой услуге, поручите кому-нибудь в понедельник сходить в почтовое отделение и отправить мои письма утренней почтой.

Оставшись один в гостевой спальне, Пётр Петрович хотел, было, сесть за ответ издателю Суворину, но, вовремя вспомнив, что ещё не дочитал письмо от его сына Алексея, с любопытством достал распечатанный второй конверт, припрятанный на самом дне дорожного саквояжа. Чем внимательнее граф Бобровский читал предложение друга отправиться в ближайшее время в крепость Порт-Артур в качестве корреспондента новой либеральной ежедневной газеты «Русь», уже начавшей выходить в Санкт-Петербурге, тем больше радовался открывшейся возможности уехать далеко, далеко, на край света. «К тому же мы повидаемся с младшим братом Борисом. Только ради этого стоит согласиться на эту работу. Конечно, Суворин знает все мои пристрастия в публицистике и писательском деле… Новая российская крепость на Жёлтом море… Новые люди и их тайны… Новые повороты судьбы!» – восторженно думал Пётр Бобровский. Он не стал писать длинные письма в ответ. А просто сообщил Сувориным, отцу и старшему сыну, что лично прибудет в столицу через несколько недель, как завершит повесть. И сам же её и доставит.

Встреча с мадемуазель Джессикой к удивлению самого Петра Петровича, привыкшего «прожигать время» в компании весёлых француженок за долгие годы пребывания во Франции, поразила бывшего, ещё не совсем остепенившегося «повесу». Юношеские гусарские замашки при виде прекрасного пола мгновенно давали о себя знать, едва на горизонте появлялся новый «объект для проявления безудержной страсти». Но мадемуазель Сент-Клер с первого взгляда окатила его таким холодом, от которого между ними тотчас же вырос непреодолимый ледяной барьер, что Бобровский покорно сел на своё место, сказав пару дежурных фраз, и промолчал до самого дома, делая вид, что задремал в пути…

«Вон оно как быват! Не ожидали мы со Снегуркой этакой тишины. Я-то уж надеялся, мабуть, барин с мамзелей по-хранцузки балакать зачнут. Ан, нет! Молчат, как бирюки!» – подумал кучер и также тихонько приободрил белоснежную лошадку:

– Ты, голубушка моя, чуток бы порезвей поддала, и тада повеселей и тебе, и мене станет! – прикрикнул ласково Макарка и чуть в воздухе хлыстнул вожжами, не коснувшись до крупа своей любимицы.

***

… Удивительное, умное сердце у княгини Бобровской! Ни дать, ни взять – сердце-вещун! Не подвело оно её и на этот раз, когда Катерина Александровна пригласила в имение мадемуазель Сент-Клер. Самое главное, что они подружились с Пелагеюшкой.

– Если б ты знала, Пелагея, как меня смущает мой французский акцент! К примеру, слушаю, как плавно и нежно льётся речь из твоих уст. Александр Сергеевич Пушкин, описывая образ Царевны Лебедь, в «Сказке о царе Салтане» фактически представлял девушку, похожую на тебя. Вот послушай:

«А сама-то величава, выплывает, будто пава;

А как-речь-то говорит, словно реченька журчит» …

Джессика, действительно, неплохо выучила русский язык, но пока говорила с легким нажимом на звук «r». Слова «речь» и «реченька» звучали очень мило, но Джесс нервничала всякий раз, когда грассировала и картавила. Тогда переспрашивала Пелагеюшку, хорош ли её русский, или она безбожно коверкает слова? Почитай теперь ты, Пелагея, а я послушаю и поучусь у тебя, дорогая. Пелагеюшка улыбалась, как румяное солнышко. Порой по просьбе учительницы девочка тактично её поправляла, советуя, как лучше проговаривать разные слова. Так они учились друг у друга.

На самом деле Пелагее, действительно, нравилось получать знания. Особенно по географии. Вот, когда снова пригодился Борин глобус, подаренный старшим братом.

– А вот моя родина, город Леон, – показывала учительница точку на маленькой модели земного шара. – Покажи мне, где мы сейчас находимся, нужно найти Орёл…

Пелагея крутила глобус и всякий раз радовалась, когда не только находила, но и уже довольно бойко могла прочитать названия городов, рек и морей.

– А теперь найди Кавказ. Найди город, в котором ты родилась. Умница, Владикавказ правильно нашла. А где же столица империи Санкт-Петербург? Верно! Ищи Жёлтое море. Там в крепости Порт-Артур сейчас находится твой брат Борис Петрович… Сначала найди Китай, потом Жёлтое море. Ну, да, смотри, как далеко от нас! Даже на маленьком глобусе видно, что это – далеко-далеко. Поэтому Тихий океан называют ещё Великим океаном.

Иногда на занятия мадемуазель Сент-Клер забегала Маняша. И тоже училась находить на глобусе города и страны, удивляясь всё больше и больше необъятным размерам Российской империи…

– Вот же, живём мы здесь, в Бобровке, много чего о самих себе думаем. А на самом деле мы песчинки в таком огромном мире, – восхищаясь, говорила Маняша.

Она чувствовала себя в этот момент почему-то всегда неуютно, пытаясь представить, что где-то в Африке, к примеру, живут чернокожие люди, у которых из одежды только пальмовые листья с таких же деревьев, как в барском зимнем саду. Или, что на Северном и Южном полюсах круглый год зима, и там совсем не тают мощные льды…

Следуя известной мудрости «Век живи – век учись», даже милейший Спиридон Степанович нашёл и для себя пользу в общении с француженкой и брал у неё уроки разговорного французского языка…

Едва наступив, лето красное быстро докатилось до своей макушки. И вот уже август стучался в окна спелыми яблоками и грушами. После коротких дождей разворачивалась на всё небо радуга-дуга, и бобровские крестьянки возвращались домой из леса с полными корзинками белых грибов…

– Как успехи в учебе, Маша? – спросила как-то в конце лета Катерина Александровна, приметив, что Маняша стала задумчивой и изменила даже свою походку.

– Ох, барыня, боюсь, не осилить мне всей этой «политесной»5 науки! Вот, не зря говорят, что учить да воспитывать следует, пока дитё поперёк лавки лежит… Столько всяких мудростей надо запомнить! Столько правил! Ей Богу, мне никогда не осилить! Останусь я, видать, неучем-деревенщиной!

– Полно, полно так убиваться! Что же ты не в силах уразуметь? Может быть, я тебе смогу чем помочь? – поинтересовалась княгиня.

– Ох, я и пересказать-то не сподоблюсь! Ну, вот, к примеру: приличной девице ни зевать, ни чихать, ни хлопать себя по ногам да бедрам никак нельзя…А я-то, коли рассмеюсь, так не то что по ногам себя хлопнуть могу, могу и ещё кое-чего натворить… Вот в детстве, помнится, сидели мы как-то рядком на дровах возле сарая, а дед Фёдор покойный сказки разные и быль рассказывал. Я на верхнем ряду сидела, а братец Ванюшка внизу, аккурат у моих ног. Так я так расхохоталась, что со всего маху, как согнусь, да как шарахну Ване передними зубами по макушке. Ваня – брык с бревна на землю, и по его щеке кровища так и потекла! Все хохочут, а я реветь белугой… Вот такой случай со мной был. Неудержимая я, коли смех на меня нападёт. Вот и не знаю, как же удержаться-то, ежели смешно?

– Смеяться можно, Маша, но прилично, сдержанно. А ещё что тебя смущает?

– А ещё? Девушка должна иметь невинный вид, но не глупый. Она должна научиться краснеть «по произволу», это значит, когда что-то неприлично, и не краснеть, когда прилично, – к примеру, коли услышит что-нибудь двусмысленное. В таких случаях велят делать «деревянное лицо». А как в раз-то сообразить, в какое время деревенеть? Не указано! Нет, барыня Катерина Александровна, не осилить мне эту науку! Бог с ним и с доктором! Не по Сеньке шапка! Жила столь годов без всякого «политеса», Бог даст, и дальше проживу, – Маняша вдруг заплакала горько и прикрыла лицо передником.

– Ну, перестань, милая! Что ты так часто плачешь? Нашла из-за чего страдать и от счастья отказываться. Может быть, ему и не нужен политес вовсе? С чего ты вдруг решила, что именно это для Сергея Ивановича Макарова – самое важное? Он тебе об этом сказал? – барыня, пытаясь успокоить Маняшу, измученную науками, и представить себе не могла, что творилось в девичьей душе на тот момент.

– Нет, барыня, он ничего не знает. Он думает, будто я с Пелагеей Петровной как няня на уроки хожу, – тихонько всхлипывая, ответила Маняша.

– Понятно. Ну, вот что, всё, что ты мне тут рассказала, всё это, конечно, нужные знания. Однако для жизни намного важнее знать и уметь еду приготовить, здоровеньких деток родить и выкормить! Сейчас же успокойся и прекращай ходить на эти уроки. Ты и так всё это давно знаешь, и я за всё время нашего сегодняшнего разговора тебе не сделала ни одного замечания! Даже на Кавказ тебя с собой компаньонкой брала. Как думаешь, взяла бы я тебя, если бы ты была совсем без царя в голове? Вот! То-то и оно! А ты проявила себя с лучшей стороны, аккуратная, внимательная, степенная… Лишнего, опять же, никогда не говоришь, цену себе знаешь. Пойди, умойся студёной водицей и будь сама собой! Помни, если уж мужчина тебя приметил и выбрал, то он тебя такой будет помнить и представлять всю свою жизнь. Так уж у них заведено. Будь приветлива с ним, и вот увидишь, как всё сразу изменится к лучшему.

– Ох, барыня, благодарствую! А то я уж и есть перестала, и жить стало тошно мне…

– Вот и зря! Ступай-ка, приготовь мне чего-нибудь вкусного. Знаешь ведь, как я люблю твою стряпню!

– Ой, да я зараз! Сей момент, приготовлю! Всё, как вы любите, Катерина Александровна: и гренки румяные, и пирожков настряпаю, – Маняша повеселела, будто её подменили.

«Бедняжка, это же надо так себя истязать и мучить?! Ох, уж эти девичьи глупости!» – улыбнувшись своим мыслям, княгиня открыла новую книгу и углубилась в чтение.

Слава Богу, что про девичьи слёзы и страдания Марии Павловны доктору Миронову было неизвестно! Сергей Иванович был основательно погружён в свою работу, которой был непочатый край. Что и говорить, крестьянство, веками находившееся без медицинского обслуживания, было недоверчиво и к докторам, и к лекарствам. «Не жива та душа, что по лекарям пошла» – говорили в народе.

Российские власти и представители высшего общества до середины XIX века и знать не знали, чем болеет крестьянство, которое составляло в ту пору девяносто процентов всего населения. Вплоть до отмены крепостного права огромная часть подданных империи совершенно не знала медицинской помощи. Крестьяне занимались самолечением или обращались к знахарям и повивальным бабкам. До отмены крепостного права крестьян не обслуживали в городских больницах даже для бедных по той причине, что заботиться об их жизни и здоровье должен был помещик. Но редкий барин строил в поместье больницу, а потому крестьяне шли к знахарям и костоправам, а то и не лечились вовсе. И лишь в конце 1860-х годов с приездом в российскую глубинку земских докторов открылся весь ужас ситуации. Кроме повсеместного незнания элементарных правил гигиены и способов лечения простых болезней, доктора столкнулись со стороны крестьян с недоверием и предрассудками.

– Что же вы не отправили мать в больницу? – спросил как-то Сергей Иванович дочь умершей больной.

– Да разве ж такую, как наша маманька, можно в больницу-то? «То ж на верную погибель!» – так батянька сказал! Покойница была у нас телесами дюже сырая, да и жирнющая. Так они, дохтора-то, сморили бы её ради жиру. Мази-то свои они, вишь, из человечьего жиру делают. А порошки – из человечьих костей толкут и перетирают… Уж это нам доподлинно известно!

В своем медицинском журнале Сергей Иванович отметил:

«Одними из самых частых болезней в деревнях являются инфекционные. Сам образ жизни крестьянина и есть причина большинства болезней. К примеру, плохая одежда: вечно промокающие лапти, дырявые сапоги. Сходить босым до колодца, даже осенью или ранней весной – обычное дело. В избе – постоянные сквозняки от открывающейся двери, а, если избы топят по-чёрному, их надо периодически ещё и проветривать! Крестьяне от такой системы обогрева и вентиляции не только простывают, но и угорают.

Плюс ко всему – скудное и однообразное питание: хлеб, крупы и овощи – приводит к нехватке животных белков и витаминов. Голод, чаще всего, приходится на весну, когда запасы продовольствия у крестьян иссякают. В это время, особенно, в посты, крестьяне страдают от цинги и «куриной слепоты» (ухудшения зрения из-за нехватки витаминов).

То же самое и с гигиеной! В крестьянском быту её нет почти никакой. Колодцы часто соседствуют со скотными дворами и уборными. В пруду или речке рядом с деревней одновременно набирают питьевую воду, моют посуду, стирают бельё, купаются сами, поят и моют лошадей…

Люди ходят в одной и той же одежде неделями, стирают редко, к тому же одежда не отстирывается по причине отсутствия мыла, которое для крестьян слишком дорогое. Одну и ту же одежду часто носит несколько членов семьи. Утираются одним полотенцем на всех, едят ложками из одной кастрюли, посуду моют при крайней необходимости. Пол в избе моют редко, как правило, перед большими церковными праздниками.

Если крестьяне моются, то чаще без мыла – в лучшем случае, щёлоком (настоем золы – примеч. автора). Неудивительно, что одной из самых распространенных болезней в деревнях является чесотка.

На всю зиму в одной единственной теплой комнате скучиваются до десяти, а то и больше членов семьи, впуская в избу на холодное время животных и птицу. Обычным делом является и наличие в избе жужжащих и ползающих насекомых.

Больше всего от такой антисанитарии и невежества родителей страдают маленькие дети. Новорожденного ребенка обыкновенно тут же несут в баню, слабого окуривают, парят в горячем духу, правят, трясут головой вниз, натирают тело солью, поят ромашкой, квасом, соками моркови и другими средствами. Часто ребенок первое время живёт с роженицей в бане, подвергаясь всем колебаниям температуры. … После всех этих «передряг», очевидно, ему вовсе нелегко начать полным здоровьем свою юную жизнь. Никого никогда в деревне не смущало, что младенцев чуть ли не раньше, чем к молоку матери, начинали приучать к взрослой пище – жёваному хлебу. Как говорили: «чтобы «желудок обтерпелся» и «грызью не страдал». Считалось, что от хлеба ребёнок быстрее окрепнет».

Доктор, продолжая свои наблюдения, записывал: «Тотчас после рождения почти в каждой семье, даётся новорожденному соска-тряпка с завёрнутым в неё жёваным хлебом. … Мочат иногда соску в молоке, постном масле, сахарной и медовой воде, а порой обмакивают в сусло, брагу и квас, что особенно развито в семьях, не имеющих коров. При этом всюду нянька перед кормлением смачивает соску своей слюной».

Выводы Сергей Иванович сделал следующие:

«Неудивительно, что большая часть крестьянских детей умирает в возрасте до одного года. Самой распространенной причиной смертности детей в крестьянских семьях являются инфекционные заболевания. Умер «от поносу» – так и записывается в книгах учёта. Методы лечения, порой, бывают не менее экзотичными, чем диагнозы. За неимением лекарств, в дело идут травы, насекомые, животные и подручные материалы. Почти все болезни стараются лечить баней, молитвами и чесноком («от духа чеснокового всяк гад сбегает»). Особый врачебный эффект приписывают «четверговой соли» (смешанной с ржаным мякишем и перекалённой в печи в Чистый четверг Страстной недели)».

«Иногда мужики сомневаются в пользе лекарства, представляя его действие самым примитивным образом! – отмечал ординатор Миронов в рабочем журнале наблюдений. «К примеру, даёшь пить лекарство от головной боли – мужик не понимает: «Ну, зачем он мне пить дал, когда голова болит? Надо что-нибудь к голове, а это в животе останется». При головной боли врач велит горчичники приставить к ногам – мужик опять недоумевает: «Голова болит, а он к ногам велит становить, какой же тут будет толк?». Наблюдаются десятки случаев, когда больные, получив от врача лекарство на неделю, выпивают его в два-три приёма или сразу, в надежде, что таким образом они скорее «проймут хворь».

…В один из дней в самом конце августа доктор получил вызов от профессора Вельяминова: как можно скорее явиться в Петербург! Собрав свои научные записи, которых набралось два журнала и толстая тетрадь, Сергей Иванович уведомил Катерину Александровну поутру – в день Усекновения главы Иоанна Предтечи – двадцать девятого числа по старому стилю, что готовится в сентябре отбыть на станцию в город Орёл. И далее – через Подольск и Москву, в Санкт-Петербург.

…Погода на момент отъезда доктора стояла сказочно приятная, называемая с давних времён в народе «бабье лето». Золото осенней листвы уже заливало берёзовые рощи, и лишь красные и пурпурные облака клёнов и бардовые ольховые наряды разбавляли богатство земных чертогов королевы Осени. Серебряные сети паутины, мастерски сотканные из тонких, полупрозрачных нитей, цепляясь за высокие травы и ветки кустарника, радужно искрились на солнце и, подрагивая от дуновения ветерка, настораживали маленьких паучков, стремящихся удалиться, как можно дальше от родительского гнезда, в поисках счастья и желания поскорее познать этот дивный мир…

– Сергей Иваныч, доброго вам утра! – поздоровалась Маняша и улыбнулась открыто, как доброму другу или родному человеку…– Я тут вам на дорожку пирожков испекла. Горячий чай вам в поезде подадут, а вот пирожки не надобно бы у чужих людей покупать! Мало ли, как и кем они печёны?! – сказала девушка, протягивая доктору маленькое лукошко, заботливо накрытое сверху белым батистом.

– Благодарю вас, Мария Павловна! Здравствуйте и прощайте! – принимая гостинцы, сказал доктор.

– Как это – прощайте! Ну, уж нет! Не согласная я! До свидания, только так и не иначе! Я буду ждать вас! Шибко сильно буду ждать, как никого и никогда в жизни не ждала! А вы просто знайте об этом и возвращайтесь ко мне скорее! – Маняша взглянула на Сергея Ивановича глазами, полными слез.

– Милая, милая моя Маша, я не мог и надеяться! Ждите! Я скоро вернусь, вот только сдам свои отчёты и записи учителю. Я вернусь к вам, именно к вам, дорогая моя, Маша! Вы и представить себе не можете, как я счастлив теперь! Всего час назад я был сам не свой, я не знал, что мне делать… Теперь мне ничего не страшно!

– Вот вы вернетесь, и тогда мы… – Маняша застеснялась и потупила взор.

– Это правда? Вы хотели сказать то, о чём я думаю столько времени?

– О чём же вы думаете? – шёпотом спросила девушка.

– Я думаю о нас с вами, о нашем счастливом будущем… – уверенно и тихо ответил доктор. – Мы оба понимаем, что между нами невидимая, но прочная связь, и не замечать её я больше не в силах!

– Я согласна! На все согласна, лишь бы только вы были живы, и я знала, что вы рядом… – ответила Маняша.

– Мне пора! Как только я вернусь, я пойду к вашему батюшке и буду просить вашей руки… Надеюсь, что вы захотите составить моё счастье?

– Бог даст, всё будет хорошо! – ответила Маняша…

– Ваш отец – такого крутого и строгого нрава, всем известно… Я не богат, из мещан, но я много работал и скопил достаточно средств, чтобы обеспечить, наконец, жизнь себе и семье. Теперь я смогу просить вас стать моей женой … самой любимой, самой счастливой женой! – взволнованно сказал он, прижимая её руки к своим губам.

– Как хорошо, что вы сегодня, наконец, решились сказать это! – Маняша посмотрела на Сергея Ивановича полными слёз глазами. – Я уж думала, что этого не будет никогда!

Он страстно привлёк её к себе и горячо припал к её губам. Маняша робкой голубкой затрепетала в его объятиях и как-то обмякла вся, опустив руки и полностью отдавшись долгожданному случаю.

Доктор Миронов уехал…

***

Осень – пора завершения важных дел. Пора отправляться в новую дорогу. Это хорошее время и для начала новой жизни, когда мы с лёгким сердцем решительно оставляем прошлое в прошлом, видя перед собой новые горизонты, и устремляемся к ним без оглядки.

Окончил работу над новой повестью писатель Бобровский. Петру Петровичу далеко не просто было сообщить матушке о своём ближайшем отъезде. «Долгие проводы – лишние слёзы! Уеду, как ординатор Сергей Иванович Миронов, без лишних прелюдий. Получил срочный вызов от дядюшки и был таков», – твёрдо задумал граф Бобровский. Но почувствовал, что на душе нарастает тревога. «Видимо, и я с возрастом, как бы сказал граф Гурьев, становлюсь сентиментальным… – размышлял Пётр о том, что же его так гложет? – С матушкой, конечно, расставаться тяжело, понимая, что её удел – ждать и встречать, и снова провожать, и опять ждать своих сыновей… Мне незачем обманывать самого себя, я с головой уходил в работу всё последнее время. Но сам думал… мечтал о Джесс! Неужели влюбился, как мальчишка?! Влюбился по самые уши, как когда-то говорили друзья-гусары! Вот тебе и «ат-шель-ник!» – снова, вспомнив про цыганку Шукар, усмехнулся Бобровский. – «Ах, Шукар, неужто так сработало твоё прощение?!»

Напольные старинные часы в гостиной, издав предварительно знакомый, затяжной скрежет, словно раздумывая – бить или не бить? – всё же решили «исполнить свой, предначертанный судьбой долг» и сначала издали первый, по-старчески сиплый звон, затем ударили второй раз, уже – повеселее. А затем зазвучали красивым хрустальным голосом, как когда-то, более полвека назад, наполняя всё пространство своей мелодией, отмечающей каждый час жизни этого большого и красивого дома и его обитателей. Пробило двенадцать часов. Именно к этому времени обещал привезти нотариуса Александр Дмитриевич Гурьев. И вот уже во дворе по каменной дорожке зацокали копыта, заскрипели колёса подъезжающего графского экипажа. Пётр Петрович подошёл к окну, слегка приоткрыв штору, стал наблюдать, как уже постаревший, вальяжный Гурьев, придерживаясь подставленного плеча конюха, медленно выплывал из брички с откинутым верхом. За ним вышел щупленький нотариус и стал с любопытством оглядываться по сторонам.

Матушка в нарядном, тёмно-зелёном кружевном платье встречала гостей. Вдруг она, словно спиной почувствовала, что на неё кто-то смотрит, и, резко обернувшись, подняла голову вверх, проведя взглядом по окнам. От чего Пётр инстинктивно попятился назад. Он уже не увидел, как, слегка нагнувшись к милой Маняше, княгиня еле слышно распорядилась напоить ответственного чиновника чаем с пирожками:

– Проводи господина нотариуса в дом, а мы с графом пройдёмся по имению, обратно будем скоро, приготовь письменные приборы, будем оформлять договор по продаже охотхозяйства. Вели и Пете быть через полчаса в гостиной.

– Разрешите взять вас под руку для сопровождения, – элегантно предложил Гурьев.

И они с княгиней отправились ещё раз перед сделкой осмотреть псарню, охотничьи домики и прочее снаряжение, из которого состоит эта, весьма недешевая мужская забава. Вскоре за разговором заметили шагающего к ним навстречу бывшего титулярного советника Спиридона Степановича Тихонова.

– Светлого дня и доброго здоровья вам, княгиня, и вам, граф! Разрешите высказать свою мечту-идею. Извините, Катерина Александровна, что вот так, на ходу. Только что от деревенских узнал, что в скором времени Александр Дмитриевич Гурьев станет хозяином охотничьих угодий, псарни и этих домиков, коих нынче здесь пустует немало. Вот уже и господин нотариус прибыли. А мечта моя – вон в том, самом просторном доме с флигелем организовать сельскую школу и библиотеку. Своя больница в Бобровском имении уже есть, стало быть, неплохо бы и школу для крестьянских детей здесь открыть. А опыт и связи для развития сего благородного дела у меня имеются. В Мценске оставил я огромную библиотеку, мог бы её передать сюда, чтобы сельские ребятишки и молодёжь просвещались, и был здесь у них свой досуг…

– Что скажете, граф? По-моему, у Спиридона Степановича мечта-идея – просто замечательная! Как она мне самой раньше не пришла в голову. Но тогда на один домик я должна вам продать меньше…

– Полноте, милая княгиня! И дом выкуплю, и сельскую школу вместе с вами помогу организовать самоотверженному Спиридону Степановичу. Класс и библиотеку нужно оборудовать учебными пособиями и всяческими принадлежностями, начиная от школьной доски, парт, стеллажей, столов и прочего инвентаря. Купим тетради, альбомы, краски, учебники, мел, наконец… Благородно! Как важно, нужно и благородно с вашей стороны, любезный господин учитель. Вы истинный подвижник…

– Я рад, господа, что вот так просто разрешился вопрос. Признаться, когда шёл вам навстречу, то сильно переживал. Думал, что огорошу вас этим предложением. А вы тут же меня поддержали! – заметно волнуясь, воскликнул учитель. – Катерина Александровна, голубушка, вы для меня – целая Вселенная! Вы центр Мироздания… А мы лишь тянемся на свет вашего доброго и щедрого сердца. Надумали учить приёмную дочку, а теперь готовы учить деревенских детишек… Я растроган, господа, растроган до слез…