Полная версия:
Душа альбатроса 4 часть. Щит для спасения души
– А знаете, дорогая княгиня, я ведь вам могу помочь … уверенно скажу, что готов рекомендовать подходящую учительницу для Пелагеи…
Начав разговор, Александр Дмитриевич вдруг поймал себя на странном ощущении, что испытывает ранее неведомые ему отцовские чувства. Вот только граф пока ещё не совсем понял: то ли к Пелагеюшке, то ли к такой же сироте – Джессике Сент-Клер? Но ему от всей души захотелось поучаствовать в судьбах обеих.
– Я всегда говорила мужу, что вас, граф, нашей семье послал сам Господь Бог. Я вся во внимании! Поскольку вы обладаете удивительной способностью рассказчика, уверена, что сейчас услышу из ваших уст что-то очень интересное. Верите ли, даже сердце затрепетало! – искренне призналась княгиня.
Расписывая в ярких красках положительные стороны и всяческие достоинства будущей гувернантки и учительницы для маленькой княгинюшки, граф Гурьев подробно рассказал Катерине Александровне об этой милой француженке. Во-первых, его удивил сам факт места встречи с приезжей мадемуазель. Они познакомились несколько лет назад на публичной лекции «О происхождении слова «Сибирь» профессора Флоринского2 в Российской Императорской Академии Наук, где присутствовал и сам Его Величество Николай II. Тогда Джесс гостила в российской столице на летних каникулах у своих дальних родственников по материнской линии. Они были вхожи в дом дочери профессора – Ольги, проживающей в Казани и прибывшей в столицу сопровождать уже пожилого отца. Джессика обрадовалась полученному гостевому Приглашению, так как с юных лет мечтала посетить Россию. Ей хотелось ближе познакомиться с древней славянской культурой, дабы лучше узнать свои исконные родовые корни.
– Вы представляете, дорогая княгиня, мадемуазель Сент-Клер призналась мне, что специально изучала русский язык, чтобы прочитать широко известную в российских и зарубежных научных кругах работу профессора Флоринского «Первобытные славяне…»3!
– Кто же не знает знаменитого российского врача-акушера?! Мне моя свекровь Дарья Власьевна рассказывала, что рожала своего единственного сына – моего будущего супруга, именно в столичной клинике Флоринского! В семейной библиотеке есть немало его трудов. Свекровь скупила все его изданные Лечебники по народной медицине, до последнего часа она пила травяные настои, заваренные по рецептам Флоринского. Так он ещё и увлекался историей и археологией? О, мне известно, что Его Величество является уже более десяти лет Почётным членом Императорского Томского университета и всячески покровительствует профессору Флоринскому, назначив его Попечителем ЗападноСибирского учебного округа…
– Катерина Александровна, восхищаюсь вашей осведомлённостью и образованностью! – воскликнул граф.
– Я-то – что? Нынче молодёжь удивляет своими разносторонними познаниями. Конечно, похвально, что молодая француженка столь увлеклась древней славянской историей. Вы говорите, что она является урождённой гражданкой Франции, но с русскими корнями? Надо будет посоветовать девушке прочитать труды Геродота, Плиния и Ломоносова о загадочной северной стране – Гиперборее. – С удовольствием поддержала тему разговора Катерина Александровна, всё больше проникаясь симпатией к будущей гувернантке для Пелагеи.
На несколько секунд задумавшись, княгиня вспомнила о приезде Михаила Павловича Бобровского из Парижа и его восторженных впечатлениях от поездки в Европу:
– Граф, однако, вы сейчас вспоминаете совсем недавние времена, когда Россия и Франция духовно и политически были весьма близко связаны друг с другом. Возможно, во многом и оттого именно Париж был избран местом проведения Всемирной выставки, после которой прошло всего-то три года. Помнится, мы всей семьёй тогда восхищались достижениями империи на международной арене. Но расскажите же, как и когда вы вновь встретились с Джессикой?
– О, мадам, нас вновь свёл господин Случай. У неё недавно умер отец, бывший военный, кавалер Ордена Почётного Легиона. А принадлежность к этой организации и её награды являются высшим знаком официального признания заслуг перед Францией. Это даёт возможность детям легионеров за счёт государства учиться в престижных закрытых заведениях. И, как выяснилось, мадемуазель Сент-Клер с отличием завершила учёбу в своём Лионском колледже-интернате для одарённых девочек из родовитых, но обедневших французских семей. Кроме российских родных, у неё никого больше нет. Вот мы снова и встретились в Петербурге. …Я прогуливался вдоль новой гранитной набережной Невы и неожиданно увидал там печальную Джесси. Она искренне обрадовалась, что повстречала знакомого человека. Девушка явно нуждалась в добром отеческом покровительстве. Рассказывая мне вкратце свою судьбу, Джессика призналась, что вдруг поймала себя на мысли, будто Санкт-Петербург по своей архитектуре и тонкому восприятию души напомнил ей родной Лион…
– Согласна с ней! Лион стоит вдоль рек Рона и Сона, где десятки красивых мостов перекинуты с одного берега на другой, а вдоль каменистого берега набережных построены многоэтажные каменные дома, храмы и дворцы. Как и столица Российской империи, Лион – один из древнейших городов мира, – Катерина Александровна обожала Францию…
– Во время этой недавней встречи Джесика и сообщила мне, что ищет работу няни или гувернантки с проживанием в приличном дворянском доме. Я расспросил, по какой программе она занималась? И был весьма удовлетворён ответом, что её обучение в колледже было построено на основе опыта некогда знаменитой французской Школы Сен-Сир4.
– Мне помнится, в Смольном институте применяют такую же методу обучения, – подметила княгиня, увлеченная рассказом графа.
– Да, но не только, пожалуй, везде в Европе, – предположил Александр Дмитриевич Гурьев. – Основное внимание в подобных учреждениях обращено на изучение нескольких языков, Закон Божий, историю и географию, математику, музыку и танцы, рисование и светские манеры. Девочки изучают к тому же и домоводство. Но в нашем современном и грешном мире – всё-таки не менее важно нравственное воспитание, я считаю!
– О, граф, как тут не согласиться с вами… Существует практика личного примера. Мне важно, чтобы Джессика относилась к моей Пелагеюшке не столько, как к воспитаннице, сколько как к младшей подруге. К тому же и судьбы их в чём-то схожи…
После столь подробных рекомендаций княгиня Бобровская, испросив у графа Гурьева адрес мадемуазель Сент-Клер, тут же пригласила француженку на работу, приложив к своему письму небольшой чек на приобретение железнодорожного билета и на необходимые расходы для переезда…
***
– Тпрру, краля моя! Приехали. Вот, барин, и пошта! Мне тута ожидать прикажите, али сразу к дому графа катить? Во-оон ихние хоромы, тут недалече, по леву руку, посередь улицы… Мы с гурьевским-то кучером Стяпаном давно знакомство завели. С энтих самых пор, как ваш батюшка – барин наш Пётр Василич – впервой к графу пожаловать изволили. Конюшня и выезд у Гурьева – боже мой, каков! Самый, што ни на есть лучий в уезде, а то, мабуть, во всёй Орловской губернии.
– Здесь, Макар, подожди, – ответил молодой барин доброжелательно и спокойно.
Зайдя на почту, Пётр Петрович Бобровский пробыл там совсем недолго. Однако вышел, улыбаясь, держа в руке два конверта. Вновь врождённая интуиция его не обманула. Конверт, размером поменьше, содержал положительный ответ от Алексея Сергеевича Суворина. Столичный издатель предложил Петру Бобровскому публиковаться на его выбор. В зависимости от объёма произведения: либо в нескольких номерах подряд на страницах популярной общественно-политической и литературной газеты «Новое Время», либо – отдельным изданием в новой экспериментальной серии для широкого круга читателей разных сословий «Дешёвая библиотека», где приличными тиражами печатаются увлекательные произведения классиков и современников. Суворин попросил Бобровского прислать рукопись не позднее конца сентября, так как он уже включил её в план издательства. То были самые приятные новости для писателя. Прочитав первое письмо прямо на крыльце почтового отделения, взглянув на кучера, Пётр Петрович тут же распечатал второй конверт. Наблюдавший за барином Макар Дунчев обратил внимание, что, начав читать второе письмо, тот явно чему-то сильно удивился, однако тут же сложил листы обратно в конверт и поспешил сесть в бричку.
«Видать, молодой барин чавой-то обдумать хорошенько решил, али растревожилси, мабуть, от чавой-то.» – Макар молча натянул вожжи и, слегка их дёрнув на себя, дал понять послушной лошади, что пора трогаться… Красавица Снегурочка, встрепенувшись и взволнованно приподняв роскошный хвост, лёгким аллюром последовала вперёд знакомым ей маршрутом…
Лакей, вышедший на крыльцо встречать экипаж Бобровского, сообщил Петру Петровичу, что в данный момент граф Гурьев примерно час назад «отправился на променад». Передав ему саквояж, Бобровский добавил, что, раз уж представилась такая возможность, он и сам с удовольствием пойдёт прогуляться по городу, благо наступающий предпраздничный вечер радует приятной погодой.
– И ты отдыхай, Макар, до встречи поезда ещё много времени. Будем здесь ночевать.
– Барин, коль ноня канун Троицы, дозволь и мне до Покровского военного храма прогуляца? Это, вишь, моя полковая церковь, можа, кого из сослуживцев повидать удастся…
– Ступай, Макар, считай, что свободен до завтрашнего дня… Да и я пройдусь, посмотрю, как изменился город за то долгое время, пока меня тут не было. Может, дойду до своего Орловского Бахтина кадетского корпуса, вдруг тоже повстречаю знакомых…
Они расстались. Тем временем, Макар Дунчев, заботливо поставив Снегурочку в графскую конюшню, распряг её, а затем, обтёр чистой тряпицей, убрав дорожную пыль и пот. Насыпав овса в дубовую кормушку, налил полное ведро свежей водицы и, оглядевшись по сторонам, сказал:
– Ты не боись, краля моя, я и сам знаю, как на чужом месте неспокойно быват. Ишь, ты, как гурьивския-то глазом водють! Почуили красавицу! – кучер усмехнулся, глядя на молодых гнедых жеребцов, которые от неожиданного возбуждения таращили глаза и тянули шеи, фыркали и ржали, нетерпеливо топчась и норовисто колотя передними копытами по дубовому полу своих загонов. – Нет, не обиссуття, лохмачи, не для вас эта краля, хлопчики! О, никак Стёпа пожаловал…
Поздоровавшись с гурьевским кучером, Макар на прощание подошёл к своей Снегурочке.
– Не скучай, малышка, я, можа, тебе гостинчик какой принесу. Жди… Жди и отдыхай. Завтра к вечеру, бог дасть, уж дома будем. Поцеловав на прощанье кобылку в узкий ганаш, (расстояние между щеками – примеч. автора), из-за которого Снегурочка никак не могла ходить в парной упряжи или тройке, но как раз этим самым и казалась особенно изящной и по-девичьи кокетливой, Макар улыбнулся и, поправив картуз, отправился по своим делам.
Путь его лежал недалече, в сторону железнодорожного вокзала, где на Московской улице располагалась военная Покровская церковь расквартированного в Орле 51-го драгунского Черниговского полка 2-ой отдельной кавалерийской бригады. Макар, как и его отец, да и многие жители Бобровки, в своё время служили срочную службу и в большинстве своём принимали участие в военных кампаниях, нередко под командованием покойного генерал-лейтенанта Василия Тимофеевича Бобровского. Военный храм в Орле в своё время построили быстро при поддержке Царской семьи. Макар искренне гордился, что Августейшим Шефом его полка была сама Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна, старшая сестра Российской императрицы Её Величества Александры Фёдоровны. За время службы Макара Дунчева царственная гостья несколько раз вместе с супругом Великим Князем Сергеем Александровичем приезжали в Орловскую губернию. Вспомнил он и майский полковой смотр 1899-го года, когда Великая Княгиня Елизавета Романова, стоя на плацу в женском драгунском мундире, лично принимала парад шести эскадронов.
В Покровском храме хранились все военные трофеи и полковые святыни: наградные знамёна, Георгиевские штандарты и шесть Георгиевских серебряных труб, многочисленные знаки отличия, Высочайше пожалованные защитникам Отечества за участие в различных кампаниях на протяжении нескольких столетий. По дороге к церкви Макар Дунчев, вспоминая годы службы, подумал с некоторым сожалением: «Эх, не довелось мне повоевать за Расею-Матушку, оттого как – в мирное время служить пришлось!» Вспомнил он и как его 5-й эскадрон участвовал в усмирении революционно настроенных рабочих на Брянском рельсопрокатном заводе, учинивших беспорядки против самодержавия.
Так, не торопясь, он дошёл до красивого каменного здания храма, построенного в форме креста и увенчанного деревянным восьмигранным куполом. С двухъярусной Покровской колокольни вдруг послышался праздничный перезвон. Подняв голову, Макар перекрестился и вошёл в церковь, где уже начиналась торжественная служба, которую вёл бессменный настоятель и полковой священник – отец Митрофан Сребрянский…
В этот светлый вечер Пётр Петрович наслаждался прогулкой по знакомым с детства улочкам города. Постоял возле кадетского корпуса, куда поступил, будучи ребенком десяти лет от роду. Вспомнил яркие моменты учебы… И тут ему нестерпимо захотелось выпить холодного густого орловского варенца, да с пеночкой, вкус которого он помнил с тех самых давних пор. Улыбаясь, он поспешил на рынок, уже сворачивающий свою работу. «Успел, слава Богу, успел!» – как дитя, обрадовался граф Бобровский. Купил себе сразу две кружки и выпил обе, чуть ли не залпом. Оглянувшись, не видит ли его кто из знакомых за этим занятием, Бобровский вздрогнул от неожиданности! Прямо у него за спиной стояла, улыбаясь, красавица цыганка Шукар… Пётр Петрович вдруг почувствовал, что от удивления не может выговорить ни слова.
– Ну, здраствый, здраствый, барин! – в голосе Шукар почувствовалась грусть и глубокая печаль. – Давненько жду тибя, уж глаза мои тибя высматривать устали. А ты – вот где!
Заметив блестевшую полоску, оставленную варенцом над верхней губой графа, застывшего от неожиданной встречи, Шукар достала из лифа своего платья белоснежный платок с вышитыми инициалами-вензелями «Б.П.П.». Затем уверенным скорым жестом вытерла перепачканные варенцом губы Бобровского. Как будто, действительно, знала заранее, что сегодня, на этом самом месте, увидит своего давнего обидчика и тайного возлюбленного, которого не раз звала в ночи и по которому втайне тосковала…
– Здравствуй! Это ты, Шукар? Глазам не верю! Какая ты стала красавица! Откуда у тебя мой платок? – приходя в себя, спросил Пётр Петрович.
Ему хотелось провалиться сквозь землю, убежать, сломя голову, лишь бы не видеть этих огромных и жгучих чёрных глаз. Но ноги его не слушались, они, словно вросли в эту остывающую от полуденного зноя булыжную мостовую.
Взглянув в сторону дома графа Гурьева, Бобровский приметил, что заходившее за горизонт солнце, озарив прощальным алым цветом всё вокруг, в том числе и его лицо, спешило на покой. Бобровский почувствовал непонятный прилив жара и головокружение…
– Вижу, вижу, яхантывый, что не рад ты нашей встрече… Аха-ха! – громко рассмеялась цыганка, покачивая головой, – а помнишь, как посмеялся ты над юной Шукар?! Вовек мне не забыть таво пазора! Хатела жизни тибя лишить, наказать хатела, но ни смагла! Думала я, как же мне тибя наказать, штоб в раз на сердце палегчало… Силы не дозволили. Сказали помощники мои, что по судьбе нам с тобой эти муки. Я одна, и ты один. И быть нам вовеки врозь – неприкаянными по свету бродить, как атшельникам! Не в то время мы родились и не в тех родах. Вижу в твоих глазах тоску и пичаль, знать, и ты маялся, ох, как маялся! Што ж, всему своё время! Нет типерь в моём сердце обиды на тибя! То была молодость и глупость, зря я так осерчала… Искал своё щастье, да не нашел. Найдёшь типерь, прощает тибя шувани! Ступай с миром! Типерь ты мне ничего не должен, и я тибе ничего не должна! Я свободна, и ты – свободен! Пращай, барин, ни паминай Шукар лихом! – взмахнув рукой, словно прогоняя кого-то невидимого, цыганка замолчала. Затем, достав из-за пояса трубку и раскурив её, гордо и неспешно пошла своей дорогой, оставляя за собой голубовато-белые кольца приятного вишнёвого табака, который тут же расплывался в воздухе бесформенным облаком и исчезал, подхваченный летним бризом. Ни цыганки, ни дыма… И только в этот момент Пётр Петрович почувствовал, что к нему, наконец, вернулась сила, и он может двигаться…
***
Троица! Троица-Животворица! На заре в предместьях Бобровки уже во всю свою удаль и мочь соревновались в умениях выводить трели соловьи и иволги, которым вторили бесчисленные пичужки и крупные пернатые, воодушевленные рассветом и озарившими небо первыми солнечными лучами. За окном становилось совсем светло. Ветерок, подувший с Оки, кружил и разбрасывал по аллеям прицерковного сада и всей округе пыльцу и пух с ясенелистного клена и ивы, густо посыпая ими дорожки. Мир просыпался, проснулась и Пелагея по многолетней привычке – вставать с рассветом и приниматься за дела по хозяйству. Осознавая, что все былые обязанности теперь её не касаются, девочка встала с постели, подошла к окну и открыла его настежь. Затем шагнула на балкон и с упоением стала всматриваться в пока ещё непривычный окружающий мир. Вокруг царили умиротворенность и покой. Вдалеке загудел пастуший рожок, извещая хозяек о начале дня и о поре провожать коровушек-кормилиц на пастбища…
Вернувшись с балкона в свою комнату, Пелагея подошла к столу возле постели, куда она поставила миниатюрные портреты своих родителей, и мысленно поздравила их с наступившей Троицей. Душа девочки буквально пела. Да и внешне она приятно изменилась. Пребывая в деревне большую часть времени на свежем воздухе, Пелагея поправилась, разрумянилась, повеселела и стала более доверчивой к приёмной матери, которая однажды пообещала ей, что «время лечит». Ребёнка было не узнать! Словно новорожденный ангел, впервые раскрывший свои неокрепшие крылья, девочка, обретя свободу и покой, вернулась в детство. Она училась радоваться каждому дню и часу. И, оставаясь наедине, неустанно благодарила Бога и свою спасительницу искренне и просто, как умела. Истинно, претерпев страдания и обретя спасение, добрая душа не испытывает усталости от благодарения, а радуется, находя в этом счастье и всеобъемлющий покой.
Глубоко вздохнув, Пелагея подошла к иконам, что висели в правом углу её спальни, зажгла свечу под изображением Святой Троицы. Взглянув на икону Казанской Божией Матери, сложила ладони и вслух прошептала кому-то невидимому свою молитву:
– О, Ты, Божественная Любовь Отца Всемогущего и Всеблаженного Сына Святое Общение, Всесильный Утешитель Дух… Приди и вселися в ны… и спаси души наши… Войди Всемогущею Силой Твоею внутрь сердца моего и мрачные в нём места от нерадения моего освети светом сияния Твоего и изобилием росы Твоей сотвори их плодоносными. Воспламени спасительным пламенем силы ослабевшего сердца моего и, освещая, попали огнём всё греховное в мыслях и в теле. Напои меня потоком сладости Твоей и научи меня творить волю Твою… Благодарю тебя, Матушка Царица Небесная! Я ведь думала, что Ты меня никогда не услышишь и не спасешь! А ты услышала! Благодарю и клянусь быть доброй дочерью и верной помощницей той, которая меня нашла и спасла!
Этажом ниже, возле раскрытого настежь окна, наслаждаясь рассветом в уютном бархатном кресле, в своей спальне сидела Катерина Александровна и смотрела вдаль на прекрасное утреннее небо. Она невольно услышала, как несколько минут назад щёлкнула задвижка и открылось окно в комнате Пелагеи…И вскоре в утренней густой тишине раздались те самые слова девочки…
«Ну и славно! Спаси нас Христос! Пусть всё наладится и будет так, как должно быть! Родитель не только тот, кто произвёл дитя на свет, а и тот, кто его вырастил и воспитал, дал защиту и вселил веру в доброе счастье!» – благостно подумала княгиня, вставая с уютного кресла.
На душе у неё вмиг сделалось легко и спокойно. Катерина Александровна вновь надела на голову ночной чепец и снова легла в свою прохладную постель. Сон тут же смежил её тяжелые от бессонницы веки. Впервые за многие годы она заснула, как в детстве, быстро и безмятежно…
Говорят, что сон на рассвете лечит разум и душу!
***
Общение молодого графа Петра Петровича Бобровского и графа Александра Дмитриевича Гурьева за праздничным ужином было весьма полезным для обоих. Вернувшись не так давно из столицы, любивший званые вечеринки и официальные приёмы в светском обществе, заметно постаревший и погрузневший Гурьев рассказал молодому человеку последние петербуржские новости, некоторые из которых тому было весьма полезно услышать. В столице, как ни в одном другом городе империи, открыто проявлялись враждебные монархии, революционные настроения, в особенности, среди заводских рабочих. Даже в день празднования 200-летия Санкт-Петербурга – вдоль Адмиралтейской набережной, напротив памятника Петру I, на Сенатской площади, по всему Невскому, Литейному и в других общественных местах кто-то ночью успел расклеить прокламации, призывающие к свержению самодержавия, чем добавил немало хлопот градоначальнику Клейгельсу, Министру внутренних дел Плеве и всему ведомству, которое тот возглавлял.
Бунтовщики, впрочем, этим не успокоились. В городе было несколько попыток посеять панику среди мирного населения. Кто-то стал распускать слухи, что в толпе будут разливать на гуляющих и нарядных людей флаконы с серной кислотой. Кто-то позвонил в Городскую Думу, сообщив, что из Зоосада прямо в толпу выскочили тигры… Нервное напряжение служителей правопорядка, к вечеру достигшее апогея, привело к тому, что была отменена вечерняя феерическая иллюминация, на которую специально приехали взглянуть сотни тысяч желающих.
Все эти известия заставили задуматься Петра Петровича Бобровского о том, что в Российской империи на фоне её державных символов: орлов, гербов, вензелей, штандартов и прочих помпезных триумфальных арок становится весьма неспокойно, именно с политической точки зрения! При дворе было доподлинно известно, что Николай II Александрович открыто весьма негативно высказывался в адрес реформ Петра Великого, который заставлял бояр насильно сбривать бороды, носить им чуждое немецкое платье… Да и простому народу через край перепало дубинок и топориков от царских товарищей и слуг… Привычные устои государства в начале ХХ столетия начинали шататься и трещать по швам.
По поводу личного, охотничьего интереса графа Гурьева тоже наметилось полное понимание. Пётр Бобровский согласился с мнением старинного друга своего покойного отца, что охотхозяйство, как семейный бизнес, нуждается в постоянном грамотном мужском управлении. К тому же мама показывала ему письмо брата Бориса из Порт-Артура, в котором и он советовал ей продать элитную псарню и всё охотничье имущество, пока оно находится в хорошем состоянии.
– Приезжайте, дорогой Александр Дмитриевич, к нам в имение прямо с нотариусом, чтобы юридически закрепить наши договорённости. К тому же матушка Вас всегда счастлива видеть.
– Я искренне рад, Пётр Петрович, не только за себя, а также и за мою протеже Джессику Сент-Клер. Приеду в самом скором времени ещё и для того, чтобы с ней повидаться в Бобровке. А сегодня, как только мадемуазель Джессика сойдёт с поезда, передавайте ей от старика тёплый привет и поклон. Не скрою, граф, Вас ждёт приятный сюрприз: она, просто прехорошенькая! Во всём облике, даже издали, чувствуются европейский стиль и шик, к тому же волосы у милой Джесс огненно-рыжего цвета, этакая рыжая бестия! А глаза! Представьте себе – зелёные, как изумруды! Такой красавице в Европах опасно жить! Не ровен час, сочтут ведьмой – и на костёр! У них в этом опыт богатый. Говорят, за время борьбы с ведьмами более полумиллиона красавиц живьём сожгли… Так что, коли встретите в тех краях красивую девицу, непременно поинтересуйтесь насчет русских корней! – потягивая домашнюю наливку, посоветовал благодушно настроенный граф.
«Атшельники мы, я адна, ты адин!», – пронеслись в голове Петра Петровича недавние слова цыганки Шукар, сказанные со всей горечью, на какую может быть способна лишь одинокая женщина. Граф Бобровский от этих мыслей едва не прослушал многочисленные комплименты в адрес Джессики, которые щедро сыпал Александр Дмитриевич, находясь в легком приятном подпитии.
– За прекрасных дам! – поднял бокал с домашней вишнёвой наливкой граф Гурьев. – Многие из нас часто говорят пышные парадные фразы о любви к Отечеству. Княгиня продемонстрировала силу характера и своё чистое, благородное сердце в материнской заботе к вашей сводной сестре Пелагеюшке… Не думал, что к старости стану столь сентиментальным. По примеру Катерины Александровны, я желаю дать отцовское покровительство юной сироте-француженке, тронувшей меня до глубины души. Вы же знаете, что, в сущности, я абсолютно одинокий человек. К чему богатство, если его некому передать?! Но надо всё тщательно взвесить, обдумать, чтобы, не дай Бог, не обидеть чуткую, трепетную душу девушки…
