Душа альбатроса 4 часть. Щит для спасения души

Людмила Лазебная

Душа альбатроса 4 часть. Щит для спасения души

«Ты дал мне щит спасения Твоего, и

десница Твоя поддерживает меня, и

милость Твоя возвеличивает меня» …

Псалтирь 17:36-37

С каждым часом приближался долгожданный Троицын день! Один из самых красивых православных праздников на Руси, который почитается как проявление чудесного дарования людям от Иисуса Христа в День Пятидесятницы. Вот так же, когда-то в Иерусалиме Сын Божий явился после Вознесения к своим первым ученикам-апостолам. Все христиане ждали момента свершения таинства, именуемого Божественным схождением в земной мир Духа Святого, чтобы Он, Утешитель, воспламеняя сердца молитвой, наставлял и укреплял народ в соблюдении заповедей Отца Небесного.

Отстояв с субботы на воскресение Великую Вечерю в местной Церкви Первоверховного апостола Петра, жители Бобровки стали потихоньку выходить на свежий воздух, благостно вдыхая ароматы цветущих садов после продолжительной Всенощной службы с троекратным коленопреклонением Богу. Протоиерей Василий, облачённый в зелёные с золотом одежды, стоя на входе в храм, традиционно трижды осенял крестом своих прихожан и приглашал после короткого отдыха на продолжение праздничных торжеств «во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа».

…В эти последние майские дни предвоенного девятьсот третьего года Бобровка, точно невеста, красовалась в бело-розовом кружевном наряде цветущих яблонь, черешен, кустов сирени. В преддверии наступающего лета пахло свежескошенной травой, разложенной по полу церкви. Тонкоствольные молодые берёзки, склонив ветвистые кроны, были основным украшением храма. Бережно пересаженные деревенскими парнями в канун праздника в загодя приготовленные кадки, деревца выглядели свежо и празднично, как на вешней лесной полянке. Бочонки под березки под строгим контролем настоятеля прихода изготовил знатный местный бондарь и мастер краснодеревщик Иван Бобровский, старший сын управляющего имением Павла Лукича… Бобровцы, как и положено, всей деревней готовились к встрече этого важного праздника.

На Троицкую родительскую субботу Пётр Петрович вскоре после завтрака решил поделиться с матушкой своими ближайшими планами. Катерина Александровна, сидя в гостиной, пребывала в благостном расположении духа. «Радостное, счастливое время, – думала она. – Что надобно для души матери? Чтобы дети были живы-здоровы и с ней рядом! А если они и вдали, как мой Борюшка, так это – предназначение, по воле Господа Бога! Боренька, как и большинство молодых людей из дворян, служит Отечеству! И дал бы Бог, чтобы реализовались мужские замыслы моего сына Бориса о достойном продолжении военной династии Бобровских, пусть и на флоте! У моего «Альбатроса» – душа морская… Зато сегодня старший сын мой Петруша рядом, в кои-то веки! Разве могла бы поверить я, что он сгинул? Нет, материнское сердце не обманешь! И Пелагеюшка теперь с нами! Моя милая, милая маленькая княгинюшка!.. Воистину, нам не дано понять или предвидеть, чем могут обернуться некоторые наши сокровенные желания…».

Катерине Александровне вспомнились шекспировские строки из «Гамлета»:

«Как часто нам приходится жалеть

О том, чего мы сами добивались» …

Она снова погрузилась в воспоминания: «О, как много молитв было послано мною к Всевышнему и Богородице с просьбой о рождении дочери! Сколько слёз было пролито и высказано укоров, почему же мне не дают этой материнской радости! А теперь… Забрав Петра Васильевича, Всемилостивый Спас исполнил моё желание о дочери… Почему именно так? Значит, так Ему было угодно…» Её философские раздумья прервал Пётр Петрович. Поцеловав матушку, он сообщил, что хочет отправиться на церковное кладбище и навестить родные могилы.

– Конечно, поезжай, Петруша. Ты ещё ни разу не был на могиле отца. Может, возьмёшь с собой Пелагеюшку?

– Мама, я хотел бы там побывать нынче один. Мне необходимо поговорить с отцом наедине…

– Да будет так! Ну, а с твоей сестрой мы ещё успеем посетить места упокоения усопших членов семьи. Для начала мне надо рассказать ей не только об отце, но и о дедушках и бабушках. Так хочу свозить Пелагею в Вельяминово, тем более, пора проверить нашу старую усадьбу в Пензенской губернии, благо, она не очень далеко, и путешествие туда будет приятным и неутомительным…

– Хорошие планы, мама! Я сегодня намерен поехать в Орёл, получить почту из Петербурга. Ты же знаешь, мы давно сотрудничаем с Алексеем Сергеевичем Сувориным и его сыновьями. Это теперь самые известные издатели в империи, владельцы крупнейших журналов, газет и типографий. Я предложил им опубликовать мою новую повесть, посвящённую Пелагеюшке, над которой сейчас тружусь.

– Конечно, наслышана. Говорят, у них теперь печатаются и переиздаются лучшие российские и зарубежные поэты и писатели. Кстати, взгляни… Недавно в Орле на почте я приобрела вот этот увесистый новый справочник «Весь Санкт-Петербург», тут имеются адреса, телефоны, в том числе и наших столичных квартир, и моего старшего брата. Вон, посмотри сюда – «Бобровские, Вельяминовы…», мы буквально в самом начале указаны. Так… А вот и адрес типографии Сувориных в Санкт-Петербурге… Как интересно!

– Ты сейчас удивишься, мама. У Алексея Сергеевича литературный псевдоним «Бобровский», он родом из Боброва. Вот почему мне пришлось взять себе псевдонимы «Орлович» и «Бобровец», поскольку в отечественной журналистике и литературе «Бобровский» – уже весьма известный и популярный автор. Это имя практически в каждом ежедневном выпуске «Санкт-Петербургских ведомостей…

– Помнится, отец немного обижался и даже сетовал, что ты не подписываешь произведения родовым именем. … Ситуация! Ты уже придумал, как назовёшь новую повесть?

– Пока есть только рабочее название: «В поисках места силы» … Но понравится ли оно издателю? Говорить пока рано. Вообще-то я жду ещё одно письмо от сына Суворина – Алексея Алексеевича. Он мой давний товарищ…

– Делу – время! – сказала княгиня, с материнской гордостью любуясь своим первенцем.

В голове Катерины Александровны, как бы в подтверждении прежних мыслей, невольно промелькнул ответ на вопрос: а где же её место силы – где духовная обитель её души? «Конечно, там, где её семья, её дети, где бы они ни находились!» Душа матери устремляется туда, где с помощью молитвы и чуткого сердца она сможет оберегать своего ребёнка от любой беды.

– Петруша, тогда возьми с собой Макара Дунчева со Снегурочкой. Я и сама хотела отправить его в Орёл на вокзал к завтрашнему полуденному поезду, – сдержав нахлынувшие эмоции, спокойно сказала княгиня.

– О, тогда я успею в праздник навестить нашего старинного знакомого – графа Гурьева: он как-то приглашал меня отобедать у него и даже остаться на ночь. Маменька, а что к нам кто-то приезжает в гости из столицы? Не дядюшка ли, профессор Вельяминов? Мне, кстати, Михаил Павлович ещё в Пятигорске сообщил, что в Бобровской больнице нынче практикует один из лучших дядиных учеников.

– Всё верно, дорогой! Только встречаем не моего брата. По рекомендации графа Гурьева к нам едет гувернантка и учительница для Пелагеи – Джессика Сент-Клер…

– Француженка? Вот как! Будет с кем побеседовать на языке Шарля Бодлера. Я так долго прожил в Париже, что, в некотором смысле, скучаю по этому прекрасному городу, – обрадовался Пётр. – Конечно, с превеликим удовольствием лично встречу и доставлю мадемуазель в нашу Бобровку. Она будет жить здесь, с нами?

– Нет. Не хочу, чтобы в доме жили посторонние люди. Пару бывших охотничьих домиков (всё равно пустуют!) я распорядилась приготовить для учителей твоей сестры. А француженка, кстати, молоденькая. Ей едва исполнилось двадцать два года. К тому же, она сирота…

– Матушка, Вы – прелесть! – Пётр нежно обнял Катерину Александровну и поочерёдно поцеловал её руки…

Провожая до крыльца своего статного сына – ни дать, ни взять – настоящего русского богатыря, княгиня Бобровская незаметно вослед перекрестила его и, глубоко вздохнув, с надеждой подумала о внуках: «Дождусь ли я … Уже то счастье, что Петруша сам нынче в родительском доме…И как же он становится похожим на своего покойного отца! Тот, после тридцати пяти лет стал также раздаваться вширь. Да и Пелагея, и ростом, и статью – вся в Бобровскую породу! Говорят, что дочери чаще всего похожи на отцов. И, слава Богу!» – вздохнув в очередной раз, барыня перевела взгляд на сторожевых собак.

Мощные кавказские овчарки – потомки первых кавказцев Пушка и Дымка, привезённых её покойным супругом из Владикавказа, лениво вильнув хвостами Петру Петровичу, выходившему за ворота, продолжили свой «чуткий» утренний сон на молодой зелёной травке-муравке. Из их будки неожиданно высунулась рыжая, усатая морда кота Одувана. Демонстративно широко зевнув, наглый котяра вальяжно выбрался на освещенную утренними лучами летнего солнца лужайку и лениво плюхнулся набок между двумя лохматыми исполинами, которые и ухом не повели в его сторону.

И в этот самый момент с церковной колокольни полился праздничный перезвон, возвещавший о том, что Троица Живоначальная вступает в свои права, прославляя торжество и начало жизни. Солнце, скользнув по куполу храма, вдруг яркими, пересечёнными лучами коснулось православного креста, отчего тот ярко вспыхнул огненным златом…

***

После возвращения с Владикавказа со старшим сыном и приёмной дочерью княгиня Бобровская активно, но с максимальным тактом принялась устранять пробелы в воспитании и образовании девочки. С первого момента появления Пелагеюшки в доме Катерина Александровна показала ей все комнаты огромного особняка, объяснив назначение каждой. Затем, улучшив момент, когда её старший сын Петр, работавший над новой повестью, вышел прогуляться к реке, пригласила приёмную дочку в кабинет покойного отца. Открыв сейф, княгиня достала портрет-миниатюру казачки Лукерьи Селивёрстовой и, протянув его девочке, спокойно сказала:

– Вот, Пелагеюшка, можешь поставить у себя в комнате мамин портретик рядом с отцовым… Пётр Васильевич, уезжая с кавказской военной службы в Бобровку, вероятно, заказал два парных, в позолоченной овальной рамке…

– Спасибо, теперь будет, как она хотела…

– И, скорее всего, как хотел бы и он, – вздохнув, грустно произнесла Катерина Александровна.

– Теперь они будут вместе! – прошептала новоявленная княгиня Бобровская-Вельяминова, – и рядом со мной… Я ведь почти позабыла мамино лицо… – не договорив, девочка заплакала и уткнулась в колени приёмной матери.

Поглаживая Пелагеюшку по волосам и вздрагивающим плечам, Катерина Александровна молчала. Искренняя материнская нежность вдруг нахлынула на неё…

– Ничего, ничего, моя девочка! Поплачь, и я вместе с тобой… У нас у каждой есть, о чём поплакать! – продолжая утешительно гладить настрадавшуюся за свою короткую жизнь Пелагеюшку, княгиня промокнула круженым платком свои горячие слёзы.

Взяв, наконец, себя в руки Катерина Александровна сказала, что хочет непременно видеть девочку здоровой, весёлой и, разумеется, образованной.

– Мы ведь никуда не спешим. Всякому человеку требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к новым обстоятельствам, даже если они счастливые. Смотри, как тянется к знаниям Маняша, выросшая в деревне. Учиться обязательно надо. Ты согласна со мной?

– Согласна! – ответила Пелагея, улыбнувшись сквозь слёзы…

Катерина Александровна вдруг почувствовала, что девочка в этот момент хотела, но не смогла назвать её мамой… «Ну, ничего, время лечит…», – подумала она и вышла из кабинета, оставив Пелагею одну.

Вскоре в Бобровку по приглашению княгини прибыл местный педагог из Мценского уезда Орловской губернии, титулярный советник в отставке – Спиридон Степанович Тихонов. Он успешно поселился в одном из переоборудованных охотничьих домиков, неподалёку от барского дома. С первых дней своего переезда в имение княгини Бобровской милейший Спиридон Степанович стал регулярно заниматься с Пелагеюшкой азами чтения и арифметики, чистописания и естествознания. Девочка старалась и, меж тем, заметно ожила в доброжелательно настроенной компании, в которую к радости Пелагеи входила и милая Маняша.

Столь заметное желание «горничной-компаньонки», мечтавшей приобрести нужные для жизни навыки и умения, барыня поддержала и позволила ей два часа в день между приготовлением завтрака и обеда заниматься разными науками вместе с Пелагеюшкой. Чтению, письму и арифметике Маняша была обучена ещё в детстве при старой барыне Дарье Власьевне, как и её братья, Иван и Михаил Павловичи. Заглядывая исподволь в Маняшины тетрадки, Пелагея из чувства весёлой конкуренции стремилась гораздо быстрее запоминать всяческие правила, которым их учил милейший учитель, как за глаза называли его обе ученицы, отличавшиеся на уроках особой прилежностью. Он же, как опытный педагог, приметил с первых дней, как Пелагеюшка, словно чистый лист бумаги, стремится заполнить знаниями «белые пятна» своего детского разума. А вот Маняша часто на уроках «витает в облаках», причём неизвестно где. Похоже, говоря словами Пушкина, «… Пора пришла, она влюбилась» 1…

Невысокий, плотного телосложения Спиридон Степанович был когда-то жгучим брюнетом, любил сам и был любим, но с недавнего времени страсти отгорели в его душе… Он носил короткую, изрядно поседевшую бородку. Внимательные карие глаза его, скорее, для солидности, чем от близорукости, украшали серебряные окуляры, придававшие пожилому, не так давно овдовевшему учителю вид типичного представителя русской интеллигенции. Бывший титулярный советник, более двух десятков лет прослуживший в должности преподавателя начальных классов в весьма известной и уважаемой Орловской Николаевской женской гимназии, был всегда опрятен и вежлив. Его силуэт можно было легко признать издалека, поскольку лишь он один прогуливался по Бобровской усадьбе в свободных летних костюмах и неизменной соломенной широкополой шляпе, заметно выделяясь на общем деревенском фоне. Встречая его, крестьяне почтительно снимали шапки и картузы, почтительно кланяясь, а управляющий Павел Лукич частенько спрашивал: «Сколько теперь на ваших?» Не потому, что ему было так важно узнать точное время, а ради удовольствия ещё и ещё раз взглянуть на учительские карманные часы на цепочке. Когда любезный Спиридон Степанович доставал их из специального часового кармашка жилета и с удовольствием открывал крышку, красиво украшенную небольшими каменьями из нефрита и горного хрусталя, можно было поглазеть на диковинку и послушать игру швейцарского механизма. Павел Лукич, покачивая головой, каждый раз восхищался чудесной, изысканной красотой брегета работы Жоржа Пьяже. На обороте корпуса был выгравирован амбициозный девиз мастера – «Всегда делай лучше, чем это необходимо», именно эти слова учитель Тихонов часто говаривал вслух и своим ученицам, подчёркивая важность образования в достижении благих целей…

Приятно соседствовал с сельским педагогом и новый земский доктор, ординатор Сергей Иванович Миронов, проживавший во флигеле при Бобровской лечебнице, расположенной неподалёку от охотничьих домиков. Несмотря на занятость, он частенько находил время сыграть партию в шахматы с бывшим титулярным советником. Их дискуссии и философские беседы за игрой, неторопливые прогулки по живописным окрестностям скрашивали их досуг и спасали от одиночества. Оба с молчаливой улыбкой довольно часто отмечали, как бы «случайно, спешащую им навстречу» красавицу Марию Павловну, именуемую ещё совсем недавно Маняшей или «Паллукичовой дочкой» …

Именно наблюдательная княгиня Катерина Александровна первой обратила внимание на то, что столь твёрдое желание Маняши преобразиться внешне, а заодно и стать грамотной и образованной (дабы, не дай Бог, «не опозориться»), было связано как раз с её тайной симпатией к доктору.

Но, тем же временем, скромный и робкий Сергей Иванович, втайне думая, что Мария Павловна была для него «всех милее и желаннее», почему-то пребывал в твёрдой уверенности, будто с её стороны к его персоне вовсе никакой симпатии нет! Эти душевные терзания наводили на него грусть и хандру. С того дня, как доктор впервые встретил Маняшу и попытался познакомиться ближе с этой, по-настоящему очаровательной русской лебёдушкой, прошло более двух месяцев. Забота о появившейся в доме девочке духовно преобразила не только саму Катерину Александровну, но и её горничную, взгляд которой стал более открытым и доброжелательным. Посматривая издалека на «несравненную Марию Павловну», вернувшуюся из короткой поездки на Кавказ, доктор Миронов уже много раз при встрече пытался заговорить с ней, но робел всё сильнее, потому как осознавал, что его возлюбленная стала краше прежнего и как-то загадочнее, и привлекательнее.

Увидав вдалеке княгиню с дочкой на прогулке у протоки с дикими утятами и, наконец, набравшись храбрости, он решился зайти в особняк к Бобровским и поговорить с Маняшей. Просто так, о чём придётся… Маняша, в белом накрахмаленном переднике поверх нарядной новой юбки, надетой по случаю Троицы, хлопотала на кухне. По первому этажу дома разносился ни с чем несравнимый аромат свежей выпечки.

– Доброго вечера, Мария Павловна! Не помешаю? Какие сегодня хорошие погоды стоят, не правда ли? – взволнованно глядя на девушку, спросил земский врач.

– И вам доброго вечера! Погоды, как погоды, обычные, – ответила Маняша и, чуть замешкавшись возле печи, неожиданно наступила вездесущему коту Одувану на его рыжий хвост.

Тот, заголосив во всю глотку, перепугал Маняшу и кинулся прочь от опасного места, на бегу сбивая кочергу, веник и лежавшее на лавке сито для просеивания муки, загодя принесённое из чулана для вечерних блинов и сладких булочек …

– Вот, паразит! – искренне закричала Маняша. – Гляди у меня, придёшь ещё, я тебе!

– Мать честная, ну и зверь! – удивлённо промолвил Сергей Иванович, ошарашенный неожиданным происшествием.

– Это я-то зверь? Ну, вы, батенька, уж совсем! Мне этот рыжий бандит чуть жилы на ноге не перегрыз, а я, стало быть, зверюга?!

– Ну, что вы, я не вас имел в виду!

– А вот я вас, как раз, в этом виду и имею! Идите, мил человек, своей дорогой! Я к вам в лечебницу не хожу и обидными словами вас не называю! – явно осерчав на доктора, добавила Маняша…

– Простите, Мария Павловна, я и правда, лучше пойду… – попятившись, сказал Сергей Иванович и поспешно вышел в коридор.

Расстроенная Маняша, поняв, что зря обидела молодого человека, села за стол и, уткнувшись в сложенные домиком руки, разрыдалась с горя и досады…

Время шло, сердце девушки страдало, красота, как ей казалось, от тоски и душевных мук быстро увядала. Оба теперь при редких случайных встречах заметно волновались и краснели, боясь взглянуть друг на друга. Так часто бывает, когда от сильных и порой взаимных чувств люди, словно лишаются дара речи. Должно что-то случиться, причём, очень серьёзное, чтобы подтолкнуть их друг к другу. Но, уж поверьте, коли случается так, то с того самого момента никакая сила, никакое испытание разлучить их уже не сможет!

***

Время шло своим чередом, цвели цветы, пели соловьи. А в Бобровском поместье ожидали прибытия из самого Петербурга мадемуазель Сент-Клер, нанятой княгиней гувернантки для обучения приемной дочери французскому и английскому языкам. Однако до языков Пелагее было ещё далеко, поэтому барыня решила, что поначалу её Пелагеюшке вполне пойдёт на пользу простое и ежедневное живое общение с молодой и хорошо образованной Джессикой, прибывшей в Россию из французского города Лиона, где она окончила пятилетний курс колледжа-интерната.

Об этой девушке Катерине Александровне своевременно рассказал граф Гурьев, навестивший её и Петра Петровича буквально на третий день после их возвращения из Пятигорска. Сам граф Гурьев был в весьма приподнятом настроении и полон свежих впечатлений от своей недавней поездки в столицу, где шестого мая ему довелось присутствовать на праздновании дня рождения Николая II. Государю в этот день исполнилось тридцать пять лет. А через пару дней – восьмого мая граф побывал и в Кронштадте, где был заложен Морской собор.

Самым ярким событием, ради чего Александр Дмитриевич отправился в путешествие, послужило празднование 200-летия Санкт-Петербурга, которое отмечалось в столице империи широко и пышно шестнадцатого мая девятьсот третьего года. Весь город в те дни был украшен гирляндами из цветов, флажками и чёрно-желто-белыми императорскими штандартами, всевозможными гербовыми щитами с символикой Петербурга и государственным гербом империи. По центральным проспектам и улицам в памятный день прошли крестные ходы, воинские парады, театрализованные костюмированные представления, в главных храмах состоялись праздничные молебны. Городская Дума в те дни принимала многочисленные иностранные делегации и высоких заграничных гостей. Повсюду по городу проходили праздничные обеды. Столы с бесплатным угощением стояли на открытом воздухе в скверах, парках, на площадях и восхищали обилием и великолепием горячих и холодных блюд и десертов. Для убедительности и красочности своего повествования о личном участии в грандиозных торжествах граф, будто бы случайно только что обнаружив, достал из кармана пропуск ярко-розового цвета, дающий ему право прохода на особенно важные мероприятия с участием Государя и Их Величеств – вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны и Всероссийской Государыни Императрицы Александры Фёдоровны. Вся царская семья присутствовала на открытии разводного Троицкого моста, который, как и парижский мост Александра III, являлся символом военного союза России и Франции. А как же хороша была Нева! Вдоль её берегов, от Петропавловской крепости до Николаевского моста, точно посередине реки, гуськом в тот день построились военные корабли Императорского флота и Гвардейского экипажа, украшенные флагами расцвечивания. Казалось, все яхты столичных яхт-клубов вытянулись одна за другой вдоль левого берега, где в самом центре речного парада кораблей разместилась величественная историческая галера петровского времени.

– Катерина Александровна! Ах, как жаль, что вы не видели столь грандиозного зрелища! Как Её Величество Александра Фёдоровна под колокольный звон всех местных церквей и залпы салюта серебряными ножницами разрезала красную ленточку, протянутую через мост! А затем городской голова Санкт-Петербурга, купец 1-ой гильдии Павел Иванович Лелянов поднёс Государю Николаю II красную бархатную подушечку со специальной кнопкой, которая была соединена с электрическим приводом для разводки моста. Одним движением, нажав на кнопку, император включил механизм. Сначала развёл мост, а затем вновь вернул это огромное строительное сооружение в первоначальное положение. После сведения Троицкого моста все желающие смогли перейти на другой берег Невы, – упоительно рассказывал граф Гурьев о минувшем событии…

Конечно, целью приезда всеми обожаемого Александра Дмитриевича Гурьева было не только желание развеселить и поддержать вдову своего друга, пожелавшую удочерить незаконнорожденную дочь генерала, сколь его давний интерес к охотхозяйству вдовы. Граф скучал по псовой охоте. Ведь именно он в свое время посоветовал и помог генерал-лейтенанту Бобровскому с размахом и, соответственно, с немалой прибылью развернуть в усадьбе псарню и успешное охотхозяйство по лучшим европейским и столичным меркам. Однако дело это в последние месяцы замерло, в связи с кончиной хозяина. Но ведь ещё не развалилось и могло быть достойно продолжено! А уж у графа Гурьева было немало и личных ресурсов, и светских знакомств с нужными, влиятельными людьми. После короткой прогулки по окрестностям вместе с Катериной Александровной, увлечённо делившейся впечатлениями о посещении Кавказа, Александр Дмитриевич был весьма удовлетворён порядком в содержании псарни и самого охотничьего хозяйства в усадьбе. «Словно Пётр Васильевич выехал из дома на полдня…» – подумал с приятным удивлением Гурьев, однако решил отложить интересующую его тему разговора до конфиденциальной встречи с Петром Петровичем, всё-таки мужчинам занятие охотой ближе и понятнее. Детей Бобровских он любил и отмечал, поскольку своих отпрысков у графа так и не случилось, несмотря на его старания. Накатывающие отцовские чувства он привычно и щедро раздаривал тем, к кому испытывал симпатию и нежность. Потому-то, увидав впервые Пелагеюшку, он был потрясён удивительным сходством девочки с её отцом! «Вот они, глаза Петра Васильевича! Прямо до мурашек пронзила меня эта девочка своим взглядом, а стать! Какова стать! Княгиня, право слово!» – подумал Александр Дмитриевич, но вслух сказал только одно слово:

– Charmant!

Узнав, что княгиня ищет для дочки гувернантку и учительницу, граф Александр Гурьев тут же вспомнил про своё приятное знакомство с молодой француженкой, которая, по его мнению, лучше всех подходила для этой миссии. Вечером после ужина они беседовали с Катериной Александровной, вспоминая прежние счастливые дни, и любовались ярким танцующим пламенем от березовых поленьев в массивном мраморном камине. Вглядываясь в мерцающие языки то оранжевого, то чёрно-красного пламени, граф увидал в них гибкие фигуры тех молодых цыганок, кружившихся в ярких платьях совсем недавно здесь же, в генеральском особняке… Вздрогнув, словно прогоняя наваждение, Гурьев нарушил молчание: