Однажды ты раскаешься

Я с силой откусила кусок скотча, но резкий звук не смог отогнать эти мысли. Может, я несправедлива? Может, они пытались — хотя бы раз, давно, а мать захлопнула дверь перед самым носом? Или просто им было удобнее верить, что всё происходящее здесь — это наказание за какие-то грехи, а не трагедия, в которую можно было вмешаться? Я не знала. А они всё так же шли мимо, как все эти годы.

Я не сомневалась, что Тэйт сейчас там, на службе, рядом с отцом. Но мысль о том, чтобы пройти сквозь осуждающие взгляды соседей, заставляла меня внутренне сжиматься. Странно, что он не дал мне свой номер, чтобы я могла просто написать или позвонить, а не идти в святая святых. Да и я сама не догадалась — или, может быть, не осмелилась — его попросить.

В моей голове сформировался план: я решила позавтракать и дождаться, когда церковь опустеет, и уже тогда спокойно отправиться туда.

Рассвет уже полностью разлился по комнате холодным светом. Потянувшись и ощутив приятную усталость в мышцах, я побрела на кухню за кофе. Говорят, кофеин бодрит, но на меня он подействовал с точностью до наоборот. После крепкого напитка я так хорошо устроилась на диванчике, что не заметила, как уснула, а когда открыла глаза, то на мгновение почувствовала себя потерянной.

Золотистый свет за окном был таким же нежным, как ранним утром, и я подумала, что проспала всего пару часов. Но настороженная тишина за стеклом говорила об обратном. В сердце появилась тревога. Я резко поднялась с дивана и потянулась за телефоном, на экране которого было без четверти четыре. На смену рассвету приходил закат, а это значит, что служба давно закончилась, а люди разошлись по домам. Утренний план рухнул, так и не успев воплотиться.

Мой режим был настолько сбит, что теперь я путала день с ночью. Вероятность, что Тэйт всё ещё в церкви, была призрачной. Я попыталась представить его распорядок дня: наверняка после службы он помогает отцу с бумагами или задерживается, чтобы прибраться в храме. А может, занят ремонтом, который развернулся при появлении нового пастора.

Мысль о том, чтобы отправиться туда сейчас, казалась безумием. Да и что я скажу, если встречу его? "Извините, я проспала полдня и теперь вот я здесь"? Звучало нелепо. Хотя какая разница? Моё дело — просто передать информацию, так что не стоит много думать. С этими словами я быстро приняла душ и начала одеваться.

Наверное, не лучшая идея — идти в церковь в потёртых джинсах, массивных ботинках и куртке цвета хаки с вызывающей надписью «Chaos Theory» на спине. С собой я взяла не так много вещей, и среди них не было ни юбок, ни платьев. Оставалась лишь надежда, что среди одежды моей матери, лежащей в коробках, которые я ещё не успела заклеить скотчем, есть что-то стоящее.

Я устроилась на полу и заглянула вглубь картонной коробки. Мои пальцы, перебирая ткани, остановились на простом тёмно-синем платье с длинными рукавами — единственном, что выглядело скромно и нейтрально.

Примерив его перед зеркалом, я замерла. Надевать платье женщины, которую я годами пыталась вычеркнуть из памяти, было похоже на предательство самой себя. Но нужда заставила отбросить предрассудки. И в этом жесте была какая-то горькая ирония: надеть её платье, чтобы сделать доброе дело, которое она никогда бы не сделала. Дополнив образ тёмными колготками, своими ботинками и той же самой курткой, я осмотрела себя. Выглядело… сносно. По крайней мере, уже не как вызов всему миру. Я собрала волосы в низкий хвост, поправив чёлку, смахнула невидимую пыль с плеча и сделала глубокий вдох. Готово. Теперь оставалось только дойти до церкви и надеяться, что Тэйт всё ещё там.

Прохладный воздух щекотал ноги сквозь лёгкую ткань платья, которая развевалась на ветру. Спрятав руки в карманы, я шла неторопливыми шагами в сторону церкви и постоянно оглядывалась, словно планировала совершить что-то плохое.

Массивные железные ворота были открыты, а с заднего двора доносились мужские голоса и настойчивый шум пилы. Видимо, ремонт затеяли действительно грандиозный — судя по отсутствующему фрагменту крыши и аккуратно сложенным у стены листам кровельного железа.

Застопорившись на месте между ступенями у входа и воротами, я медленно выдохнула. Родители обычно с рождения приучают детей к религии. Для меня же церковь всегда была чужой территорией, местом, где на тебя смотрят оценивающе, а слова молитв — заученными чужими стихами.

Здесь верили иначе: не так, как учат в воскресных школах больших городов. Здесь верили молча, сурово, с каменными лицами, и эта вера казалась мне такой же холодной и непроницаемой, как эти стены.

Когда шум пилы внезапно смолк, я услышала чьи-то приближающиеся шаги со стороны заднего двора. Сердце ёкнуло, а времени, чтобы подумать или убежать, не было.

— Вам помочь? — спросил мужчина, направляясь ко мне и вытирая руки о тряпку.

Даже без традиционной одежды было очевидно — это был пастор. Его выдавали волосы цвета выгоревшей меди, точь-в-точь как у Тэйта, разве что с проседью у висков. Превосходная генетика, нечего сказать.

Он подошёл ближе, изучая меня внимательным, но не осуждающим взглядом. Я металась в поисках слов, осознавая, что даже имени его не знаю. Как обращаться? "Отец"? "Пастор"? Просто "сэр"?

— Вы на исповедь? — снова спросил он, словно ему было не плевать, а моя запутавшаяся душа действительно имела какую-то ценность.

— Я по поводу вещей для семей из приюта, — наконец выговорила я, сжимая холодные пальцы в карманах. — Тэйт просил дать знать, когда вещи будут готовы.

Лицо мужчины озарилось тёплой улыбкой, и он неприметно кивнул, словно ждал этих слов.

— Алекса, — сказал он, уже поворачиваясь к ступеням и невольно увлекая меня за собой своим спокойным движением.

— Да, я...

— Я знаю. Ты была здесь, когда я читал молитву на похоронах твоей матери. Жаль, что у тебя не получилось остаться и проститься с ней, — произнес он без упрёка. — Но, видимо, время ещё не пришло. Главное, чтобы ты была в добром здравии.

Я слушала и не понимала, как оказалась внутри церкви. Как холодный воздух сменился тяжёлым теплом, пахнущим воском и старым деревом. Я шла по центральному проходу, чувствуя, как под ногами отдаётся эхо шагов по каменным плитам. По обе стороны тянулись ряды тёмных деревянных скамей, их полированная поверхность тускло поблёскивала в полумраке.

Впереди, в лучах света, падающего из окон-роз, сиял металлический алтарь. Над ним возвышалось массивное распятие, а по сторонам застыли в вечном молчании каменные фигуры святых. Их неподвижные взгляды были устремлены на входящих, и я невольно опустила глаза, чувствуя на себе тяжесть этого безмолвного суда.

— Время? — спросила я, глядя на пол. — Для чего? Чтобы простить?

Цветные блики от витражей ложились на серые стены и пол, создавая причудливую игру света и тени. Пастор остановился и плавно повернулся ко мне.

— Чтобы понять, — сказал он просто. — Понимание приходит позже всего. Иногда — слишком поздно.

— Понять, — усмехнулась я.

Понять, что я для неё была никем? Понять, что ей было плевать на будущее своего ребёнка? Понять, почему она выбрала бутылку вместо того, чтобы мы поддерживали друг друга? Что из этого я должна понять?

Я смотрела, как он зажигает свечу, и осознавала: своё дело я сделала. Больше мне здесь делать нечего. Хоть меня и подмывало спросить, где Тэйт, я не отважилась. Но он, словно прочитав мои мысли, сам дал ответ:

— Наш фургон очень старый и часто ломается, поэтому Тэйт сейчас пытается его отремонтировать. Не знаю, получится ли...

Я пробубнила что-то вроде «А, понятно» и начала медленное отступление из церкви, но пастор заметил это.

— У тебя красивая машина, Алекса, — сказал он, зажигая очередную свечу.

— Это машина отца, — зачем-то уточнила я.

Он снова улыбнулся.

— Да, я знаю. Мы с Фрэнком были хорошо знакомы.

От этих слов я опешила. Я никогда не слышала, чтобы отец говорил о церкви или упоминал отца Тэйта. Или, может, просто я не запомнила?

— Алекса, позволь мне попросить тебя об одолжении, — он повернулся ко мне, и в его глазах читалась искренняя нужда. — Не уверен, что наш фургон оживёт к завтрашнему дню, а вещи в приют нужно доставить как можно скорее. Не могла бы ты помочь? Твой отец, уверен, одобрил бы это.

Я замешкалась на несколько секунд. Отказать пастору казалось невозможным — не из-за суеверного страха, а из-за тихого уважения, которое он невольно вызывал. Да и если можно заслужить благословение не постным лицом на службе, а реальным делом, я была совсем не против.

Мужчина назвал несколько адресов соседей, присоединившихся к благотворительности, и я, вернувшись домой и даже не переодеваясь, погрузила свои коробки в багажник «Импалы» и отправилась в путь.

Реакция соседей была предсказуемой. Одни смотрели косо, протягивая потрёпанные вещи с видом, будто отдавали последнее. Другие — те, что помоложе или попроще — улыбались одобрительно, вручая мне аккуратные пакеты с тёплой одеждой. Кульминация наступила, когда я подъехала к знакомому адресу, который сознательно оставила на потом — к дому миссис Хиггинс.

Каменное лицо, руки в бока, она стояла на крыльце ещё до того, как я заглушила двигатель.

— Ну что, — стоило мне подойти, как её голос громко прозвучал, словно скрип ржавых качелей. — Решила замолить грехи раздачей нашего же добра?

Я сделала глубокий выдох.

— Просто помогаю тем, кому хуже, чем нам. Даже если вам это не нравится.

Она фыркнула, но её взгляд скользнул по платью моей матери, и что-то в нём дрогнуло.

— Жди, — бросила она неожиданно и скрылась в доме.

Через минуту она вернулась с коробкой, доверху наполненной детскими аккуратно сложенными вещами.

— Внучка выросла, — бросила она, суя коробку мне в руки так, будто отдавала не вещи, а груз собственной вины. — Больше не пригодится.

Я молча приняла ношу.

— Спасибо, — сказала я, поворачиваясь к машине.

— И чтобы всё дошло! — крикнула она мне вдогонку. — Не как в прошлый раз!

Я не стала уточнять, как было в «прошлый раз».

Дорога в соседний городок вилась меж холмов, то поднимаясь, то опускаясь, словно повторяя изгибы моих мыслей. Приют оказался скромным двухэтажным зданием из жёлтого кирпича, с потёртыми ступенями и яркими детскими рисунками на окнах. Дверь открыла женщина лет сорока с усталыми глазами и тёплой, неожиданной улыбкой.

— Вы от пастора? — спросила она с надеждой.

После моего положительного ответа мы принялись разгружать багажник. Несколько детей с любопытством наблюдали с порога, а самый смелый, кареглазый мальчуган лет семи, робко спросил:

— Это всё нам?

— Вам и другим ребятам.

Мы занесли коробки в небольшой зал, где пахло чаем и свежей выпечкой. Женщина по имени Ирэн разворачивала пакеты, и её глаза загорались при виде тёплых свитеров, детских комбинезонов, аккуратно сложенных постельных принадлежностей.

— Вы даже не представляете, как это вовремя, — прошептала она, бережно проводя ладонью по шерстяному пледу. — У нас котёл сломался, а ночи стали такими холодными.

В этот момент ко мне подошла девочка с двумя косичками и серьёзно протянула мне рисунок — кривоватый домик с солнцем в углу.

— Это вам, — сказала она и убежала, прячась за юбку Ирэн.

Я стояла, держа в руках этот листок, и внутри появлялась радость и удовлетворение. Искренние слова благодарности согрели меня изнутри, и я на миг почувствовала, что моё существование здесь — часть чего-то правильного и настоящего.

Обратная дорога казалась короче. Я смотрела на темнеющие поля и ловила себя на мысли: впервые за долгое время я не анализировала боль прошлого, не строила планы побега. Я просто ехала и этого было достаточно.

Глава 8

Этим утром на пороге моего дома, ровно в полдень, как и договаривались, стояла Эбигейл. Она была одета в тёмно-синюю куртку до колен, а на голове красовалась белая шапка с огромным пушистым помпоном — точь-в-точь как у Лизы.

Прошло несколько дней с тех пор, как я отвезла коробки с вещами в церковь. Зима вступила в свои права: снег хрустел под ногами плотным, упругим настом, а воздух стал ощутимо морозным. Эби объявила, что сегодня тот самый день, когда нужно успеть на рождественскую ярмарку — выбрать самую пушистую ёлку и разжиться уникальными украшениями, которых в наших скучных местных магазинах не найти.

Я до сих пор пребывала в подвешенном состоянии. Формально дом был почти готов к продаже. Меня здесь, казалось бы, ничего не держало. Но суровая реальность в лице всех риелторов округа, с которыми я успела переговорить, вырисовала иную перспективу: в предпраздничной суматохе никто не брался за новые сделки. Вероятность того, что мне предстоит встретить Новый год в этих стенах, составляла ровно девяносто девять целых и девять десятых процента. Мысль об этом вызывала неоднозначные чувства.

— Это так здорово, что ты помогла пастору, правда, — говорила Эби, беря за ручку расшумевшуюся Лизу. Девочка вышагивала маленькими ножками в пухлых зимних ботинках и что-то весело напевала.

Я улыбнулась, проверяя, выключен ли свет в доме, и, закрыв входную дверь на ключ, подошла к машине.

— Твоего адреса, кстати, в списке не было, — отметила я, сметая рукой с крыши «Импалы» лёгкий снежный наст. — Совсем Божьей кары не боишься? — подколола я, и Эби улыбнулась.

— В прошлый раз мы уже отдали несколько пакетов с вещами Лизы, которые ей малы. Эту помощь собирают несколько раз в год, — ответила она, поправляя рюкзак на плече и внимательно осматривая меня с ног до головы.

— Что? — с недоумением спросила я, доставая ключ от машины из кармана.

— Сейчас морозы ещё терпимые, но вот на следующей неделе уже обещают большой минус, — она указала пальцем на мою тёмно-зелёную осеннюю куртку. — Мне кажется, тебе нужны вещи потеплее, чем те, в которых ты сейчас.

В Айове у меня, конечно, была зимняя одежда, но кто ж знал, что придётся здесь задержаться дольше, чем я планировала?

— Ты права, — вздохнула я. — Ёлку я точно не собираюсь покупать, так что пройдусь по магазинам и присмотрю что-то тёплое.

— Мама, я хочу самую пушистую ёлку на Рождество! — воскликнула Лиза, отчего по моему лицу расплылась улыбка.

— Как скажешь, солнышко, только не убегай от меня, как в прошлый раз, держись рядом, — приказала она, усаживая её на заднее сиденье и застёгивая на дочери ремень безопасности.

Мы выехали на заснеженную трассу, и «Импала» уверенно покатила по белому полотну. В салоне пахло мятной жвачкой Эби, морозной свежестью, а атмосфера была пропитана предвкушением праздника. Под непринуждённую беседу мы добрались до места меньше чем за полчаса.

Рождественская ярмарка раскинулась на главной площади того самого соседнего городка, куда мы ездили за продуктами. Здесь действительно кипела жизнь. Воздух был наполнен гулом голосов, смехом и праздничной музыкой, доносящейся из колонок. Повсюду сверкали гирлянды, оплетая деревянные палатки и шатры. Пахло сбитнем, жареными каштанами, сладкой ватой и хвоей.

Лиза сразу же ринулась вперёд как вихрь. Её глаза разбегались, пытаясь охватить всё сразу: блестящие шары, переливающуюся мишуру, стеклянные сосульки, фигурки Санта-Клаусов и смеющихся снеговиков. Она бежала впереди нас, тыча пальчиком во всё подряд и заливаясь восторженным смехом. Мы с Эби шли следом, неспешно осматривая товары. Продавцы, румяные от мороза, зазывали нас, предлагая попробовать горячий чай или рекламируя самые пушистые зелёные ёлки.

Мы остановились у большой палатки, целиком завешанной гирляндами. Они мигали, переливались и мерцали всеми цветами радуги. Эби сразу же принялась выбирать самую большую электрическую штору из света для их окна в гостиной.

Я же стояла в стороне, наблюдая за этим изобилием, чувствуя себя немного посторонней на этом празднике жизни. Я не планировала ничего покупать: какой смысл украшать дом, который я скоро покину? Но Эбигейл, словно прочитав мои мысли и не отрываясь от гирлянды, строго сказала:

— Лекси, возьми хотя бы одну, хотя бы маленькую на батарейках, чтобы в твоём доме тоже было Рождество.

Противостоять её настойчивому тону было бесполезно. С покорным вздохом я взяла в руки небольшой моток тёплой белой светодиодной гирлянды.

«Ладно, — подумала я. — Пусть будет. Для фона».

Развернувшись, чтобы пройти к продавцу и расплатиться, я на секунду отвела взгляд, отвлёкшись на крики радостных детей у катка, и вдруг с размаху врезалась во что-то большое и тёплое. Это «что-то» дрогнуло и тоже повернулось ко мне.

Шумный, пестрящий огнями мир ярмарки неожиданно умолк и растворился, оставив лишь тишину, в которой существовали только его зелёные глаза, которые были так близко. Я боялась, что если пошевелюсь, то этот миг закончится, и мысленно отсчитывала секунды нашего зрительного — и слегка телесного — контакта. Его тёплое грубое пальто всё ещё касалось моей тонкой куртки.

Один… два… три… четыре…

— Привет, Тэйт! — крикнула стоящая сзади меня Эби, и волшебный круг разомкнулся.

Громкий, яркий, слишком резкий после тишины мир снова обрушился на меня.

— Здравствуй, Эби, — он кивнул ей, и на его губах на мгновение мелькнула лёгкая, вежливая улыбка. Потом его взгляд вернулся ко мне. — Алекса, — произнёс он тише.

— Привет, — выдохнула я почти шёпотом, не понимая, куда подевался мой голос.

Тэйт всё ещё стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и чуть уловимый запах цитрусов. Его дыхание, превращающееся в пар, касалось моего лица, и мне безумно захотелось снова нырнуть в ту пузырьковую тишину, где не было никого, кроме нас. Но он сделал лёгкий, почти неуловимый шаг назад, и меня накрыла волна щемящего разочарования.

— Делаешь покупки? — снова подала голос Эби, подходя к нам поближе с коробкой, в которой умещалась огромная гирлянда.

— Да, хотел купить несколько украшений в дом и в церковь. Рад вас видеть, — ответил он, смотря целенаправленно на одноклассницу.

— Как Марта? — спросила девушка, и они погрузились в какой-то личный, размеренный диалог, в котором мне не было места.

Я почувствовала себя невидимой, хотя стояла буквально между ними. Желание развернуться и убежать подальше стало почти физическим. Но это было бы слишком по-детски. Поэтому я просто слушала, делая вид, что меня интересуют узоры на снегу под ногами, и наблюдала, как Лиза уже вовсю играет с какой-то девочкой неподалёку.

Детям всегда проще знакомиться. Подошла, спросила: «Будешь моей подругой?» — и всё. А во взрослой жизни каждый человек — это крепость, которую нужно долго осаждать, боясь, что из-за стены по тебе выстрелят или просто не откроют ворота. Вот такая она, суровая правда. Размышляя об этом, я совсем отключилась от реальности и вернулась на землю только тогда, когда заметила, что пара зелёных глаз снова обращена ко мне, а губы что-то говорят.

— Что? — переспросила я, чувствуя, как глупо краснею.

— Мы хотим поблагодарить тебя за то, что отвезла вещи, — повторил Тэйт. — Отец просил кое-что передать тебе, и если у тебя, конечно, нет других дел, могу я зайти к тебе сегодня, чтобы…

— Зайди! — выпалила я чуть громче, чем планировала, перебивая его на полуслове.

Моя реплика повисла в воздухе, вызвав многозначительную улыбку у Эби. Одна её бровь изогнулась в немом вопросе. Тэйт тоже замер, слегка ошарашенный такой стремительной реакцией, и, как мне показалось, мой выпад его немного смутил. Щеки с россыпью веснушек вдруг мило порозовели.

Чёрт. Нужно было срочно исправлять впечатление.

— Я имею в виду, что да, я сегодня не занята, — быстро залепетала я, чувствуя, как жар заливает щёки. — Так что, если хочешь, заходи. Я буду дома вечером.

Я замерла, стараясь дышать. Тэйт смотрел на меня с лёгким, почти незаметным недоумением, но затем его взгляд смягчился, став снова очень тёплым и спокойным.

— Хорошо, — кивнул он просто. — Тогда часов в семь?

— Да, — кивнула я, слишком бурно, снова чувствуя себя нелепой школьницей. — Да, конечно. В семь — идеально.

Он ещё раз кивнул, попрощался с нами и растворился в праздничной толпе, а я осталась стоять с пылающими щеками и гирляндой в руках, под пристальным и крайне заинтересованным взглядом Эбигейл.

— Дайте, пожалуйста, подлиннее, — попросила я продавца, и тот протянул мне другой моток, больше того, что был у меня в руках.

— Захотелось нарядить дом к приходу гостей? — поинтересовалась Эби, пока я доставала карту, чтобы расплатиться, но я пропустила её вопрос мимо ушей и решила поскорее избежать разговора по поводу моего странного поведения.

— Мне нужно посмотреть тёплые вещи. Встретимся через двадцать минут у машины? — спросила я. Та с улыбкой кивнула мне, взяв Лизу за ручку и направляясь в сторону живых ёлок.

Неподалёку от ярмарки стояли небольшие магазинчики. Выбор одежды там был невелик, поэтому приходилось брать то, что было. В итоге я купила два свитера — с толстой и тонкой вязкой — и куртку. Когда продавец показала мне два варианта в моём размере, я чуть не сгорела со стыда. Первая была ярко-розовой, из переливающейся ткани, которая, по словам продавщицы, «совсем не пропускала влагу». Вторая — с искусственным мехом на капюшоне, но полностью белая. Выбора, по сути, не было. Ярким пятном в сером Гарретте мне точно быть не хотелось, поэтому я выбрала белую — в ней я хотя бы сольюсь со снегом и не буду привлекать лишнего внимания, хоть и стирать её, вероятно, придётся каждую неделю.

Переодевшись прямо в магазине, я наконец ощутила настоящее тепло. Моя тоненькая курточка была совсем не для этого сезона. Заплатив, я сложила её в предложенный продавцом пакет и двинулась дальше.

На Новый год принято дарить подарки и радость. Мне, кроме Эби и Лизы, дарить что-то было некому, но я отчаянно хотела их отблагодарить — за помощь и за то, что своим обществом не давали мне чувствовать себя одинокой.

В ларьке со сладостями я купила большой кулёк с новогодними конфетами в виде ёлочек и снеговиков для Лизы. А затем зашла в уютную сувенирную лавку. Для Эби я долго выбирала между набором ароматических свечей с запахом хвои и мандаринов и тёплым пледом с оленями. В итоге остановилась на мягком, уютном пледе, в который будет приятно кутаться холодными вечерами.