Однажды ты раскаешься

— Ты проделала огромную работу.

— Спасибо, — я почувствовала, как по груди разливается тепло. — Вот здесь, — махнула рукой в сторону коробок у стены, наконец встретив его взгляд. — Я ещё не всё отсортировала, но есть несколько тёплых вещей и постельное бельё. Совсем новые.

Мы прошли в гостиную. Я вдруг вспомнила, как выгляжу: старые шорты, простая майка на тонких бретельках, растрёпанные волосы. Но взгляд Тэйта выражал только доброжелательный интерес к вещам.

— Вот они, — показала на аккуратно сложенные коробки. — Можешь посмотреть.

Он присел на корточки рядом с коробками. Я невольно отметила, как уверенно он двигался. Тэйт аккуратно приподнял крышку первой.

— Это же шерстяные пледы, — провёл рукой по ткани. — Настоящее сокровище. Спасибо. Для них это значит очень много.

— Мне приятно, что они кому-то пригодятся, — прошептала я, глядя на его склонённую спину, на медные пряди, выбившиеся из-под ворота пальто. Сегодня он тоже был не в традиционной одежде, но облачён в чёрное, на фоне которого его рыжие волосы с веснушками заметно выделялись.

Он поднял на меня взгляд, и наши глаза встретились — совсем ненадолго. Тэйт снова мягко, без резкости, отвёл глаза, словно случайно зацепившись взглядом за что-то за моим плечом.

— Ты делаешь большое дело. Не только для них, но и для себя. Не каждый способен отпустить.

Я смотрела на него, не в силах найти слов и отвести взгляд. В этот момент за окном послышался грохот подъезжающего грузовика.

— Кажется, и мои «сокровища» уезжают, — пошутила я, пытаясь разрядить обстановку.

Тэйт встал, и его рост снова заполнил пространство.

— Мне тоже пора, — сказал он, направляясь к выходу. — Когда всё будет собрано, передай моему отцу. Он каждый день с утра до вечера в церкви.

— Хорошо, — ответила я слишком быстро, ловя себя на мысли, что не против бы поговорить ещё, но диалог был исчерпан.

— Хорошего вечера, Алекса, — кивнул он. Взгляд его на мгновение непроизвольно скользнул по моей майке, и он, будто поймав себя, смущённо опустил глаза и быстро вышел.

— Хорошего вечера, Тэйт.

В душе снова поселилось то самое умиротворение, что и в церкви. Оно обволакивало и манило. Может, из-за моего детства оно так отчаянно притягивало?

Закрыв дверь, я вернулась к ведру с тряпкой, но тишину, наполненную отголосками недавнего визита, прорезала настойчивая мелодия звонка. На экране вспыхнуло: «Эби».

— Лекси, — голос прозвучал тихо и приглушённо, будто из-под земли. — Прости, я не смогу сегодня прийти.

В трубке послышался короткий, неровный вздох.

— Что-то случилось?

— Лизе плохо. Кажется, отравилась в саду. Её сейчас… — голос Эбигейл дрогнул и сорвался на шёпот, — рвёт. Извини.

Всё тепло, оставленное визитом Тэйта, мгновенно испарилось.

— Тебе помочь? Я могу приехать, отвезти вас к врачу!

— Нет-нет, — поспешно, почти испуганно ответила она. — Всё под контролем. Джон уже здесь. Я завтра позвоню.

Не дав мне вставить слова, она сбросила вызов.

Радостное ожидание вечера сменилось тревогой. Я смотрела в окно на темнеющее небо и думала о маленькой девочке в жёлтом плащике и её матери, чей голос только что ломался от бессилия. Мои собственные проблемы на этом фоне показались ничтожными.

Я снова набрала номер Эби, но сбросила до первого гудка — не хотела мешать. Потом схватила ключи от машины. Я не знала, что им нужно, но могла купить всё, что понадобится: лекарства, воду, что-то лёгкое. Могла просто привезти и оставить у двери, давая понять, что они не одни.

Я наконец могла сделать то, чего никто не сделал для меня в детстве, — просто быть рядом, пусть даже моё присутствие ограничится пакетом на пороге.

Глава 6

На следующее утро я проснулась с непривычно лёгкой головой и странным, почти неприличным чувством покоя. В доме пахло чистотой и свежим кофе — я наконец отмыла застывшую старую кофеварку.

Удивительно, но за эти дни я не только вычистила дом, но и впервые за долгое время выспалась. Сон приходил сразу, как награда за изматывающий труд, тяжёлый и без сновидений. Если бы миссис Хиггинс, наша вечно осуждающая соседка, узнала, что я не рыдаю ночами, она бы пришла в ярость. Но факт оставался фактом: я не скорбела.

Конечно, мне не было всё равно. Грусть никуда не делась, она стала похожа на старый шрам — не болела постоянно, но напоминала о себе. Однако сегодня утром привычная тяжесть вины и ответственности уже не давила так, как в первый день. Она стала терпимой.

Я потянулась, с наслаждением чувствуя лёгкую боль в мышцах — приятное напоминание о проделанной работе. Спальня матери, последнее пристанище хаоса, могла и подождать. Сегодня у меня было слишком хорошее настроение, чтобы портить его. В памяти всплыла просьба Тэйта. Мысль о том, что в церкви я скорее всего снова увижу его самого, отозвалась внутри тихим, тёплым волнением. И, конечно, Эби должна была перезвонить.

Пока я стояла на крыльце, закутавшись в старый мягкий халат, привезённый из Айовы, и пила кофе, в воздухе витало то особенное предснежное затишье, когда мир замирает.

Я смотрела на этот пейзаж и думала о Рождестве — празднике, который не любила с детства. В нашем доме он никогда не ассоциировался с чудом или волшебством. Это было время громких ссор, разбитых ёлочных игрушек и напряжения, которое висело в воздухе.

Позже, в университете, я научилась относиться к нему иначе — как к простой дате в календаре и паузе между семестрами. Я встречала его с весёлой, шумной соседкой по общежитию, если она никуда не уезжала, или одна, если она отправлялась к родителям. Мы заказывали пиццу, смотрели глупые комедии, и это было нормально.

Но теперь всё было иначе. Впервые за время после выпуска я не знала, где и с кем мне предстоит встретить Рождество и Новый год. Остаться здесь? Вернуться в свою пустующую съёмную квартиру в Айове? Ни один вариант не вызывал ничего, кроме лёгкой тоски.

Снежинки, которых я ждала, стоя на улице, так и не посыпались. Небо лишь хмурилось ещё суровее, обещая что-то: то ли снег, то ли дождь, то ли просто продолжение декабрьской слякоти. Я сделала последний глоток остывшего кофе и, почувствовав, как лёгкая дрожь пробегает по телу, зашла внутрь.

Сегодня я позволила себе небольшую передышку, устроившись на диване с ноутбуком на коленях. Домашний Wi-Fi, конечно же, после его оплаты, к моему удивлению, работал исправно. На почте висело несколько заказов, и я выбрала самый объёмный и прилично оплачиваемый — перевод современного романа. Погружение в чужие слова, в ритм другого языка, было лучшей терапией. Я так увлеклась, подбирая идеальные эквиваленты и вживаясь в стиль автора, что не заметила, как наступил вечер. Лишь затекшие мышцы в спине и ягодицах давали о себе знать так же сильно, как урчащий живот. С тяжёлым вздохом я отложила ноутбук и направилась на кухню, решив приготовить себе что-то, напоминающее нормальный ужин.

Пока я доставала из холодильника остатки овощей, а из шкафчика — купленную мной пачку макарон, память невольно вернула меня в прошлое.

После смерти отца в доме закончилась и еда, и сама идея нормальной жизни. Холодильник опустел и покрылся изнутри льдом, а его дверца стала открываться всё реже. Еду для матери окончательно заменил алкоголь, что она приносила в бутылках без этикеток.

Мой голод её, кажется, совсем не волновал. Впрочем, как и я сама. Поэтому один вечер врезался в память особенно ярко.

Мне было тринадцать. Я сидела на кухне и пыталась делать уроки. В воздухе, как сейчас помню, висел тяжёлый запах перегара. Я не ела два дня и была так голодна, что у меня сводило живот, и я, заикнувшись, спросила: «Мама, когда мы будем есть?»

Она медленно повернулась ко мне с пустыми стеклянными глазами. Минуту она молчала, а потом её лицо исказила такая гримаса бешенства, что я инстинктивно вжалась в стул.

— Есть? Ты хочешь есть? Я тут с ума схожу от горя, а ты про еду думаешь!

Она резко встала с дивана и ворвалась на кухню.

— Тебе тринадцать, Алекса! Иди работай! Универмаг, заправка — куда угодно! Ты должна заботиться обо мне сейчас! Это твой долг! Я в трауре, понимаешь? В трауре!

Она кричала как ненормальная, а потом схватила с полки первую попавшуюся банку с маринованными огурцами — одну из тех, что принесла миссис Хиггинс, — и швырнула её в стену рядом с моей головой. Стекло разбилось с оглушительным треском, а рассол и куски огурцов брызнули на меня, на обои и на мои учебники. Я зажмурилась, чувствуя, как по щеке течёт что-то холодное и солёное — то ли рассол, то ли слёзы.

— Вот твоя еда! — просипела она, вся трясясь от ненависти. — Ешь!

Она пила и при отце, но он умел её укротить. Одной фразой, одним взглядом он мог остановить надвигающуюся бурю. А когда его не стало, её не просто понесло течением, она сама превратилась в слепую, разрушительную, сметающую всё на своём пути бурю. И в самые тяжёлые ночи, когда её накрывало с особой силой, она находила причину всех своих бед во мне.

«Это из-за тебя он так много работал!» — её голос дребезжал, как натянутая струна. — «Это ты его в могилу свела! Ты его добила!»

Неважно, что он погиб из-за сорвавшейся балки на стройке. Ей нужен был виноватый и этим виноватым всегда была я.

Резкий, настойчивый звонок в дверь заставил меня вздрогнуть и вырваться из оков памяти. Сердце ёкнуло. Кто это мог быть? Эби? Тэйт?.. Или, не дай бог, миссис Хиггинс, пришедшая проверить, не танцую ли я на костях матери?

И всё же я надеялась, что это Эби, которая наконец-то вышла на связь. Но когда я открыла дверь, то остолбенела. Сейчас я бы обрадовалась даже своей сварливой соседке, но на пороге была не она.

Высокая, грузная фигура в старой косухе заслоняла весь проход. Лицо и руки гостя были сплошь покрыты какими-то тёмными, мутными символами, переплетениями линий и теней, смысл которых был мне непонятен и оттого ещё более пугающим. Они делали его огрубевшее лицо ещё мрачнее, а холодные, колючие глаза казались единственными живыми пятнами в этой паутине из чернил. И та самая кривая, самоуверенная ухмылка, которая возвращала меня прямиком в самые тёмные уголки школьных коридоров, в те моменты, когда я старалась стать невидимкой.

Я молилась, чтобы наши пути никогда больше не пересекались. Но, видимо, пути Господни неисповедимы, раз я оказалась здесь — в этом проклятом городе, где сплетни разлетаются быстрее, чем мухи на падаль. А он стоял на моём крыльце.

— Шон? — выдохнула я испуганным шёпотом.

Его ухмылка растянулась ещё шире, обнажая зубы. В его глазах читалось не просто узнавание, а удовольствие охотника, нашедшего свою добычу после долгих поисков.

— Лекси-Лекси… — протянул он, и моё имя на его языке звучало как грязное ругательство. — По нашему захолустью слух пошёл, а я не поверил. Думаю, не может быть! Лекси, которая сбежала в большой город, вернулась в нашу дыру? Решил сам проверить. И вот ты здесь…

Внутри всё оборвалось и упало. Сердце заколотилось где-то в горле, вышибая воздух короткими, бесполезными вздохами. Этот голос и взгляд были частью тех кошмаров, что преследовали меня все эти годы. По спине пробежали мурашки, а ладони стали влажными. Я инстинктивно сделала шаг назад, вглубь прихожей, желая захлопнуть дверь, но его ботинок уже упёрся в торец, блокируя её.

— Надолго приехала?

— Ненадолго, — выдавила я испуганным голосом, как у затравленного зверька.

— Ненадолго? — Его лицо на мгновение застыло, а затем уголки губ плавно, почти лениво, опустились вниз. — А я уж обрадовался. Думал, старые времена вспомним. Не хочешь пригласить меня внутрь? Выпить за встречу? — Его взгляд скользнул за мою спину, вглубь дома, с откровенным, хищным любопытством.

Мысль о том, чтобы впустить его сюда, в моё только что отвоёванное безопасное пространство, вызывала приступ тошноты. Этот дом пережил слишком много боли, чтобы впустить в себя её новое воплощение.

— Я не одна, — солгала я, цепляясь за первую же пришедшую в голову отговорку. Голос задрожал, выдавая меня с головой. — Я жду гостей. С минуты на минуту.

Глаза Шона сузились до щёлочек.

— Да ну? — произнёс он с притворным сожалением, но в тоне слышалась непоколебимая уверенность, что он меня раскусил.

— Ну да.

Мы оба вздрогнули и резко обернулись на звук.

На дорожке, ведущей к дому, стояла Эбигейл. В руках она держала большой поднос, завёрнутый в блестящую алюминиевую фольгу, а её прямой взгляд на Шона был твёрдым и холодным.

— Я и есть тот гость, — сказала она ровным, не допускающим возражений тоном. — Мы с Лекси как раз собирались поужинать. Что-то нужно, Шон?

Он опешил. Ухмылка сползла с лица, сменившись растерянностью, а затем — быстро темнеющей злостью. Он явно не рассчитывал на свидетелей. Его глаза метались между моим испуганным лицом и её спокойным, будто оценивая новый расклад.

Эби, не дожидаясь ответа, уверенно поднялась на крыльцо, буквально вклинившись между нами. Она слегка толкнула подносом его грудь, заставив отступить на шаг, и прошла в прихожую, оставив за собой тёплый, уютный запах еды.

— Входи и закрывай дверь, Лекси. Сквозняк, — бросила она через плечо. — А тебе, Шон, хорошего вечера.

Я молниеносно отступила назад, и дверь с глухим щелчком захлопнулась прямо перед носом ошеломлённого Шона, отрезав меня от его мерзкой ухмылки.

Сердце всё ещё колотилось, колени дрожали. Снаружи несколько секунд царила тишина, а затем послышались тяжёлые, удаляющиеся шаги.

Опасность миновала. На этот раз.

— Лекси? — голос Эби прозвучал тихо, но чётко. — Ты в порядке?

Я сделала глубокий, прерывистый вдох и оттолкнулась от двери, принуждая себя выпрямиться. Дрожь в коленях всё ещё не прошла.

— Да, просто не ожидала его увидеть.

Эби сняла пальто и повесила его на вешалку у двери, как будто делала это каждый день.

— Если честно, я никогда не понимала, почему ты с ним встречалась, — сказала она без осуждения, просто констатируя факт. — Он же… мерзкий.

Мы вернулись на кухню, и одноклассница тут же сняла фольгу с подноса, наполняя кухню божественным ароматом картошки и курицы.

— Ты права, — ответила я, подходя ближе.

«Но это была вынужденная мера», — подумала я про себя, но выкладывать вот так сразу всё однокласснице не стала. Вместо этого убрала на место неиспользованные макароны и овощи и достала тарелки.

— Кажется, ты собиралась готовить, а я помешала. Просто хотела сказать спасибо за лекарства, — произнесла она, разрезая курицу. — Это было очень мило с твоей стороны и совсем неожиданно.

Я не могла ответить. Ком в горле душил. После ледяного ужаса, что принёс с собой Шон, так просто переключиться на бытовой разговор не получалось.

— Эби, — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Спасибо. Ты появилась так вовремя.

Она мягко улыбнулась, сервируя блюда.

— Как Лиза? — спросила я, наполняя стаканы водой. — Всё в порядке?

Эби вздохнула с облегчением.

— Да, слава Богу, уже всё в порядке. Это было лёгкое пищевое отравление.

Она ненадолго замолчала, аккуратно раскладывая картофель по тарелкам.

— Хорошо, что в тот день Джон был дома. Он вечно в командировках. Не знаю, что бы я без него делала.

— Командировки? — уточнила я, подавая ей тарелку. — А где он работает?

Эбигейл подняла на меня взгляд, и в её глазах промелькнуло что-то сложное, почти неуловимое.

— На стройке. В той же компании, где работал твой отец.

Она посмотрела на меня, словно проверяя реакцию. Я замерла с вилкой в руке. Мир словно накренился. Та самая стройка, с которой он не вернулся.

— О, — выдавила я. Ком снова встал в горле, аппетит мгновенно исчез. — Я не знала.

— Да, — Эбигейл отвела взгляд, снова принявшись за еду, но теперь её движения были менее уверенными. — Он там уже давно. Устроился сразу после школы. Теперь они строят новые многоэтажные дома в соседних городах, поэтому он часто остаётся там, чтобы не расходовать каждый день бензин. Говорит, коллектив хороший, люди проверенные. — Она сделала паузу, и в тишине кухни было слышно, как тикают часы. — Иногда он рассказывает про твоего отца. Говорит, все его уважали и что он был хорошим человеком.

Она произнесла это тихо, почти осторожно, как будто боялась задеть что-то больное. Но в её словах не было ничего, кроме искренности. Это было странно. И в то же время как-то по-новому связывало меня с этим домом и людьми не только через боль и потерю, а через память, которую хранили другие.

— По телефону мне показался твой голос очень обеспокоенным, — осторожно поменяла тему я, откладывая вилку. — Как будто дело было не только в Лизе. Надеюсь, всё в порядке?

Эбигейл вздохнула, отодвинула тарелку и облокотилась на стол. Плечи её слегка поникли.

— Знаешь, когда болен твой ребёнок, ты и правда сходишь с ума. Хочешь помочь, забрать всю боль себе. Наверное, поэтому… — Она провела рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталость, что стало ясно — дело не только в одном вечере. Но углубляться она явно не хотела. Вместо этого она посмотрела на меня, и в её глазах загорелся лёгкий, почти девичий огонёк любопытства.

— Ладно, хватит о моих проблемах, — она махнула рукой, делая вид, что смахивает с себя тяжёлые мысли. — Давай о чём-нибудь хорошем. — она вилкой наколола кусочек курицы. — Расскажи про Айову. Признавайся, — она прищурилась, — там хоть кто-то есть нормальный? Или все местные парни только и делают, что кукурузу выращивают?

— Правда хочешь знать? — улыбнулась я в ответ, чувствуя, как напряжение спадает.

— Конечно! — она подпёрла подбородок рукой, всем видом настраиваясь на сплетни. — Мне тут, кроме Джона да пары его друзей со стройки, не на кого смотреть. Надо же послушать, как люди живут.

— Ну… — я откинулась на спинку стула, на мгновение задумавшись. — Парни в Айове другие. Более спокойные, что ли. Многие и правда с ферм, или их семьи связаны с сельским хозяйством. Они практичные, надёжные. Знаешь, могут и машину починить, и ужин приготовить, и про квантовую физику поддержать разговор, если надо.

Я помолчала, глядя на свой почти пустой стакан.

— А насчёт «кого-то», — пожала плечами, — нет, сейчас никого. Были попытки, конечно. Например, один парень с факультета журналистики, помешанный на Хемингуэе. Вечно ходил в свитере с оленями и говорил о «суровой мужской правде». На втором свидании попытался научить меня пить виски «как настоящие мужики». Закончилось тем, что я отвезла его домой, а он всю дорогу пел гимн штата. Больше я ему не отвечала.

Эбигейл залилась звонким, искренним смехом.

— Боже, Лекс, это же просто прекрасно! — выдохнула она, вытирая слезу. — А здесь-то ты Шона выбрала для контраста, что ли?

Мы обе рассмеялись, и этот смех разрядил остатки напряжения, витавшего в воздухе. Впервые за этот долгий, эмоционально выматывающий день в доме стало по-настоящему тепло и уютно. И ненадолго показалось, что все проблемы — и мои, и Эби — где-то очень далеко.

Но когда одноклассница ушла, а я, измотанная, провалилась в сон, меня ждала моя личная ловушка. Видимо, внезапное появление Шона на пороге что-то сорвало с предохранителя внутри меня. Кошмар, прерванный в первую ночь, вернулся, чтобы продолжиться с того самого места, где он оборвался.

Язык прилип к пересохшему нёбу, став безжизненным куском плоти.

«Что я здесь делаю? Зачем я здесь стою? Почему не кричу, не убегаю?»

Эти вопросы разрывали сознание на части. Но стальные, крепкие объятия Шона были сильнее. Он стоял сзади, его грудь прижималась к моей спине, а дыхание обжигало шею. Его рука лежала на моих бёдрах, пальцы двигались лениво, бесцеремонно, заявляя свои права.

А вокруг гремело одно и то же, пронзительное и звериное: «БЕЙ! БЕЙ! БЕЙ!»

Пять лет. Пять долгих лет я вычёркивала этот отрезок из своей биографии, стирала его, пока он не превратился в бесформенное пятно страха без деталей и лиц. Мне казалось, я добилась своего — я забыла и жила дальше.

Но сейчас моё же сознание предательски решило вернуть долг. Во сне, где я была беззащитна, оно обрушило на меня всю правду, которую я так старалась похоронить. И, не дойдя до самой страшной части, до того, что я запретила себе помнить, мой разум рванул поводья, отшатнулся от пропасти, в которую сам же меня и толкал, оставив в холодном поту с обрывком ужасной истины.

Сон снова оборвался на самом пике, и я проснулась.

Дрожащей рукой я провела по лицу, стирая холодный пот, и лишь тогда ощутила на щеках влагу. Слёзы текли сами, будто тело выплакивало то, чего не мог выразить разум.

Я была одна. Совершенно одна. И в этой тишине скрывалась угроза куда глубже, чем та, что стучалась в дверь. Потому что самый беспощадный враг пришёл не извне. Он обитал во мне, и от собственного сознания нельзя было спрятаться, даже захлопнув все двери на свете.

Глава 7

Мне ничего не оставалось, как бессонную ночь тоже посвятить уборке. Откладывать больше не было смысла. Нужно было разгрести последнюю комнату — материнскую спальню, логово. Святая святых всех кошмаров, что витали в этом доме.

Пока я вытирала пыль с туалетного столика, до меня вдруг дошло: здесь не было ничего: ни баночек с кремом, ни следов косметики, ни единой коробочки с украшениями. Лишь пузырёк старого парфюма, который давно испортился и теперь пах как-то очень специфически. Вещей отца тоже почти не осталось. Видимо, мать продавала их за бутылку, одну за другой, пока почти ничего не осталось.

Но кое-что она всё же, к моему большому удивлению, пощадила.

В шкафу, в самом низу, стоял старый проигрыватель. Опустившись на колени и смахнув толстый слой пыли, я открыла крышку. Внутри, на вращающемся диске, всё ещё лежала пластинка. Рядом, в специальном отсеке, аккуратной стопкой стояли другие — в потёртых конвертах.

Это была единственная вещь, которую я очень хотела забрать с собой. Любовь к музыке — вот что досталось мне от отца. Я бережно подняла проигрыватель, ощутив его вес, и отнесла вниз, в гостиную, поставив у кресла на пол. Затем вернулась за пластинками и разложила их рядом, как раскладывают пасьянс. Когда я закончу наверху, я обязательно вернусь к нему. С этой мыслью и новыми силами я взялась за уборку.

Спустя несколько часов спальня, наконец, преобразилась: пыль исчезла, поверхности блестели, а воздух стал свежим и холодным из-за распахнутого окна. За его стеклом уже разливался рассвет, окрашивающий небо в бледные оттенки сизого и персикового.

Из материнских вещей мало что можно было отдать на благотворительность. Лишь новое, так и оставшееся в упаковке постельное бельё да несколько кардиганов, которые выглядели плюс-минус добротно. Всё уместилось в две небольшие коробки, которые теперь стояли внизу, в гостиной. Дело было сделано, оставалось лишь встретиться с Тэйтом и обрадовать его новостями.

Я присела на корточки, заклеивая коробки скотчем и думая совершенно не о том. После нашей последней встречи в памяти то и дело всплывало его спокойное лицо, а в голове звучал ровный, глубокий голос. Рядом с ним суета в душе стихала, и наступала непривычная тишина, наполненная миром. Может, потому что в нём есть какая-то тихая, непоколебимая уверенность? Или он и правда намного ближе к Богу, чем я, и часть этого спокойствия просто перетекает на окружающих? Не знаю. Но мысль о том, что эти коробки с вещами будут поводом увидеть его снова, заставляла почему-то улыбаться.

Откусывая очередной кусок скотча, я заметила за окном, сквозь тюль, движение. Воскресенье. Тёмные силуэты, плывущие по промёрзшей улице в такт колокольному звону, уже торопились на утреннюю службу, несмотря на ранний рассвет.

Лента скотча замерла в моих руках, а внутри начало всё гореть. Они шли к Богу? Или просто отбывали повинность? Если бы в их сердцах была хоть крупица веры, разве они могли бы годами равнодушно проходить мимо нашего дома? Разве она не должна была заставить их хотя бы постучаться и спросить, не нужна ли помощь? Нет. Им было проще молиться о спасении своей души, отводя глаза от чужой боли.