Однажды ты раскаешься

Однажды ты раскаешься

Плейлист

Andy Leech — Dear Sara

Say Lou Lou — Beloved

Sabrina Claudio — Messages From Her

Jonah — Ocean Wide

Jack Savoretti — Hate & Love

Davit Barqaia — I Don't Understand

Est-Her — Feel You There

Эпиграф

В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся не совершен в любви.

.«Первое соборное послание святого апостола Иоанна Богослова, глава 4, стих 18»

Пролог

Папочка, мне так холодно. Я не чувствую земли под ногами — будто парю в пустоте. Эта невесомость пугает и пьянит. Вокруг больше нет ни суетливых людей, ни гула машин — только абсолютная тишина.

Холодная вода заполняет лёгкие, но вместо страха приносит облегчение. Я больше не хочу бороться. Хочу остаться здесь, в этой спасительной тишине, где наконец ничего не болит.

Папа, я так устала. Мне стыдно — не только перед тобой, но и перед ним.

Я тяну руки вверх, к размытому лучу света, который едва просачивается сквозь толщу воды. Это последний жест живого существа к солнцу, которого оно уже никогда не увидит.

Я иду, папа. Я скоро.

Ещё несколько секунд — и меня не станет. Повинуясь судьбе, я закрываю глаза и…

…и меня резко и грубо вырывают из воды, увлекая обратно — в мою ужасную реальность.

Глава 1

Осень. Середина ноября.

Я нехотя держала руль Chevrolet Impala одной рукой, ведя её по длинной мрачной трассе. Тёмно-зелёный «кадиллак для бедных» — так с любовью называл эту машину отец. Длинный капот, массивные крылья, хромированные бамперы, покрытые мелкой паутиной царапин. Когда-то она была его гордостью. Теперь — реликвия, доставшаяся мне по наследству, и последняя дорогая вещь, которую мать, пока была жива, не успела продать и пропить.

Помню, как в двенадцать лет я часами стояла рядом, пока он ковырялся под капотом. Заучивала названия деталей, спорила, зачем нужен карбюратор. Запах бензина, машинного масла и его одеколона смешивались в одно целое, становясь для меня запахом счастья. По воскресеньям отец будил меня на рассвете, мы грузили в багажник корзину с бутербродами, термос с какао и уезжали на край округа. Там мы могли говорить или молчать часами. А вечером, когда он загонял вымытую до блеска машину в тогда ещё не обветшалый гараж, он гладил меня по голове и тихо говорил:

— Когда меня не станет, она будет твоей. Обещай, что будешь заботиться о ней и не сделаешь ни единой царапины на хроме.

Да, он любил её почти так же, как меня.

Но теперь царапин было не сосчитать.

Облезлый руль мелко дрожал в ладонях, отдавая вибрацией в пальцы на каждой яме. В салон сквозь продуваемые щели проникал холод, заставляя ёжиться. В лобовое стекло бил дождь — словно кто-то сыпал горох на жестяную крышу. Этот звук действовал на нервы, и, чтобы заглушить его, я выкрутила громкость почти на максимум. Из динамиков пробился унылый, меланхоличный трек Andy Leech — Dear Sara. Такая же серая, бесцветная мелодия, как всё вокруг. Идеальный саундтрек для возвращения в прошлое, которое лучше бы осталось забытым.

За окном проплывали призрачные силуэты знакомых домов, полей и одиноких голых деревьев. Я могла бы проехать этот путь с закрытыми глазами: вот за тем поворотом с кривым дубом дорога резко уходила под уклон, а здесь, на кочковатой обочине, я в семнадцать чудом не перевернулась, спасаясь бегством от очередного скандала.

Пять лет. Прошло уже пять лет, а я до сих пор помнила всё так отчётливо, будто это было вчера. Особенно тот последний день: истеричный крик матери, летящие по комнате вещи из моей сумки, хруст рвущейся ткани, её лицо, перекошенное животной злобой и страхом остаться одной. Она бежала за мной к машине, хваталась за ручки, била ладонями по стеклу, пока я трясущимися руками вставляла ключ в замок зажигания, чтобы уехать как можно скорее отсюда. Моя мать была словно одержима.

Что бы со мной сейчас было, не уедь я в другой штат и не поступи в университет? Кем бы я стала? Это место высасывало из меня все силы с самого детства. Оно давило плоским, убогим пейзажем, тяжёлым спёртым воздухом, молчаливыми осуждающими взглядами из-за занавесок. Даже сейчас, спустя годы, подъезжая к своей улице, я чувствовала, как невидимые стальные тиски сжимают грудь. Воздуха снова не хватало.

В округе Гарретт Каунти, штат Мэриленд, население чуть меньше тридцати тысяч человек. А в городе, где я жила, численность не дотягивала даже до пятисот. Инфраструктура здесь — просто слово: пара магазинов, где продавали продукты первой необходимости; заправка; детский сад и школа; почта и медицинский пункт с аптекой, больше похожий на помещение для ожидания конца. Ну и что-то вроде полицейского участка, в котором едва ли набиралось более трёх сотрудников.

Из развлечений, как бы странно это ни звучало, была только церковь. Люди шли туда не за спасением, а скорее от скуки и безысходности. Или чтобы замаливать грехи, совершённые в этом богом забытом месте, где даже грешить было уныло.

Не знаю, как люди всё ещё здесь жили. Особенно те, кто оставался после выпуска из школы. Они словно растения, лишённые света — медленно чахли, а их лица приобретали один и тот же серый мертвецкий оттенок.

Говорят: «Главное — не место, главное — люди». Нет! Не верьте! Это сладкая ложь для тех, кто не знал иной жизни. Будь у меня самая любящая семья на свете, эти холмы, это вечное серое небо, эта гнетущая тишина, прерываемая лишь воем ветра в проводах, — они бы всё равно высосали из меня всю жизненную энергию.

Дома здесь, будто съёжившиеся от вечного холода, низкие, тёмные, с покосившимися крыльцами. Они похожи на стариков, которые слишком устали, чтобы жить, но боятся умереть. И мой не был исключением. Грязно-белый, почти серый, он стоял, вжавшись в землю, словно пытаясь спрятаться. Когда-то ровные голубые ставни теперь висели криво, краска на них пожухла и облупилась. Дорожку к парадной двери поглотила мокрая земля. Ни травинки, ни листочка, ни самого убогого цветка — только грязь и забвение.

Я резко вывернула руль налево и подъехала к дому, заставляя машину колёсами погрязнуть в грязи. На небольшом крыльце под крышей, повернувшись спиной ко мне, стояла девушка в пудровом пальто, возившаяся с замком. Она сразу же обернулась, услышав скрип тормозов, и слегка прищурилась, пытаясь разглядеть водителя за мокрым стеклом с разводами.

Стоило мне выйти из машины, как холодный ветер ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Я сделала несколько шагов по размокшей земле, и с каждым шагом черты лица незнакомки становились всё чётче и знакомее. Это была моя одноклассница.

Взгляд её скользнул по мне, глаза расширились от удивления, когда она поняла, кто стоит перед ней. Мы синхронно пошли навстречу друг другу.

— Лекси? — в её голосе было не столько изумление, сколько настороженность, будто она увидела призрак.

— Эбигейл, — кивнула я, засовывая леденеющие пальцы в карманы куртки. — Давно не виделись.

Мы не были близки. За всю школу не набралось бы и десятка сказанных друг другу слов. Единственной компанией Эбигейл с начала старшей школы был Джон — высокий баскетболист из параллельного класса. Они липли друг к другу на каждой перемене, а на выходных бесцельно болтались по улицам или, если было тепло, валялись на траве в нашем парке с пятью лавочками. Внезапно мне стало интересно, что произошло с ней после выпуска и где теперь её возлюбленный.

— Как ты? — спросила я наконец, потому что больше ничего не приходило в голову.

Её взгляд был внимательным и изучающим.

— В порядке, — ответила она слишком быстро, и я поняла, что это та же вежливая ложь, что и мой вопрос.

Разговор не клеился, и я ляпнула первое, что пришло в голову.

— Я только что приехала, — пробормотала я, чувствуя себя идиоткой. Очевидно же. — Не подскажешь, во сколько…

— Я думаю, уже начинается, — перебила она меня. — Нам лучше поторопиться.

Одноклассница переминалась с ноги на ногу, явно испытывая ту же неловкость, что и я.

Да, в нашем городке все всё про всех знали. И про мою семью — особенно. С матерью я уживалась с трудом, если это можно было назвать словом «уживаться». Чаще я просто существовала с ней в одном доме, а по ночам сбегала.

Как бы иронично это ни звучало, сбежать отсюда особо было некуда, но один вариант всё же у меня был. В старшей школе у меня был парень, а у него — старый сарай с сеном и мышами, и с прохудившейся лодкой внутри. В этой лодке я и спала, пока мать слетала с катушек от выпитых литров алкоголя. Все знали, что у нас «сложно». Но «сложно» — это такое удобное, нейтральное слово, которое ни к чему не обязывало. Никто не вникал в наши проблемы и не пытался помочь.

Побеги из дома начались после смерти отца. В целом, всё ужасное со мной началось после его смерти. Он при жизни хоть как-то держал нашу семью на плаву, старался ради нас, хотя и сам понимал, что мы давно обречены. Все это понимали. Даже Эби, которая сейчас стояла передо мной и смотрела на меня с какой-то опаской, будто искала в моих чертах признаки той же безумной крови, того же хаоса, что поглотил мою мать.

— Пойдём, — наконец тихо выдохнула я, резко развернувшись и натягивая капюшон на голову.

Мне нужно было движение, хоть какое-то действие, чтобы разрядить это невыносимое напряжение. Я медленно зашагала в конец улицы по мокрому асфальту, и через мгновение услышала её торопливые шаги позади.

— Как ты вообще? Где живёшь и где училась после окончания школы? — вдруг начала Эбигейл, глядя прямо перед собой.

— Поступила в университет Айовы на переводчика, там и живу, — мой ответ прозвучал сухо, отрезая все дальнейшие расспросы. — А ты?

Она сделала паузу, а после тихо, как мне показалось, с грустью ответила:

— А я осталась здесь.

Возможно, она ждала вопросов или сочувствия, но я не могла вымолвить ни слова. Мой взгляд уже был направлен на здание на холме, к которому мы подходили. Маленькая, ухоженная, ослепительно белая церковь ярким пятном выделялась на фоне серых облезлых домов. Её ворота и дверь были распахнуты, изнутри доносилось пение. У входа, на каменных ступенях, стоял высокий мужчина, а к его ноге, прячась от ветра, жался маленький комочек в ярко-жёлтом плащике.

— Мама! — с внезапно пронзительным детским криком из-за спины мужчины выскочила девочка и помчалась к нам, прямо в объятия Эбигейл.

— Доченька, тише, здесь нельзя так громко кричать, — её голос тут же смягчился, стал нежным. Она подхватила ребёнка на руки, машинально поправила ей капюшон и потрепала за маленький нос. Это простое материнское движение выглядело так естественно и так чуждо для меня одновременно.

Следом за ребёнком к нам подошёл смуглый парень крупного телосложения — Джон. На нём был нелепый чёрный костюм, в котором он казался скованным.

— Здравствуй, Алекса, прими наши соболезнования.

— Спасибо, Джон, — кивнула я.

Не глядя на них, я медленно поплелась к чёрному проёму церковных дверей, ощущая, как каждый шаг даётся труднее предыдущего. Но, остановившись на пороге, я замерла.

Снаружи церковь казалась маленькой и тесной, но внутри она обманывала глаз, уходя ввысь тёмными сводами, где терялся тусклый свет свечей. Воздух был пропитан сладковато-горьким запахом ладана. Для меня, выросшей в нерелигиозной семье, он был чужим и навязчивым. Он лез в лёгкие, вызывая лёгкое головокружение.

От фигуры в чёрном, стоявшей у алтаря, исходил приглушённый монотонный гул молитвы. Ряды полированных скамей были заполнены людьми. Я оглядела их с горькой усмешкой, узнавая знакомые лица — соседей, знакомых из универмага, родителей одноклассников. Тех, кто при встрече отводил глаза, спеша перейти на другую сторону улицы. Тех, кто за глаза шептал о пьяных криках из нашего дома.

Теперь они сидели здесь, вырядившись в свои лучшие тёмные наряды. Но если их позы были расслабленными, то лица — абсолютно пустыми. Ни искры настоящей жалости, ни тени подлинной скорби. Лишь вежливая отстранённая серьёзность и скучающие взгляды, блуждающие по витражам. Для них это было редкое, почти культурное развлечение в городе, где ничего не происходило. Смерть моей матери стала для них всего лишь ритуалом, который нужно было соблюсти. Им было плевать. Они пришли отбыть повинность, а после — обсуждать всё за чашкой кофе.

И в центре всего этого стоял деревянный, лакированный до неестественного блеска гроб. Он был таким же мрачным и закрытым, как и человек, лежавший внутри.

И в этот миг осознание накрыло меня с такой силой, что воздух перестал поступать в лёгкие. Горло сжалось спазмом. В ушах нарастал гул. Я инстинктивно ухватилась за массивную дверь, впиваясь пальцами в холодное дерево, но перед глазами всё поплыло. Я пыталась вдохнуть — но вместо воздуха лёгкие наполнялись удушающим, сладким ладаном. Он кружил голову, подкатывала тошнота.

Церковь, люди, голос пастора — всё уплывало куда-то далеко, за пределы сознания.

Стало тихо и темно.

Как бы я её ни проклинала, как бы ни ненавидела, она всё равно была моей матерью. Единственным оставшимся у меня родителем и близким родственником.

А теперь и её не стало.

Глава 2

Сквозь резкий запах нашатыря нехотя возвращалось сознание. Я лежала на церковной скамье, и моя голова покоилась на чём-то твёрдом, но удивительно тёплом и надёжном. Это было колено. Надо мной склонилось молодое, почти мальчишеское, удивительно спокойное лицо. И я сквозь пелену принялась разглядывать его.

Первое, что бросилось в глаза — волосы. Тёмно-рыжие, с мягким медным отливом, они падали на лоб и казались почти золотыми. Потом — глаза цвета молодой хвои, сосредоточенно смотревшие на меня. В его чертах не было резкости: мягкая линия скул, ровный нос и чуть напряжённые губы. На коже у переносицы — мелкая россыпь веснушек.

Моё сердце, бешено колотившееся, начало замедляться, подстраиваясь под его ровное дыхание. Вокруг рушился мир, а он оставался неподвижен и надёжен, как скала. Мне, вечно куда-то бежавшей, в этот миг отчаянно захотелось остановиться.

Парень бережно водил у моего носа ваткой с нашатырём. Заметив, что я смотрю на него, он поспешил опустить глаза, словно между нами существовала невидимая граница, которую он не имел права пересечь. Это отчуждение почему-то притягивало.

— Дышите глубже, мисс, — негромко произнёс он.

Его голос оказался ниже, чем я ожидала — с хрипловатой нотой, не соответствовавшей его возрасту. Он говорил так, словно его единственной задачей было вернуть меня в мир живых. И его зелёным, полным сострадания глазам я поверила.

Время замерло. Единственной реальностью стало его задумчивое лицо, склонённое надо мной.

«Что ты здесь делаешь, рыжий ангел?» — пронеслось в голове.

Я не могла отвести взгляд и поймала себя на том, что разглядываю его слишком пристально.

Интересно, о чём он сейчас думает?

И в тот же миг незнакомые голоса разом вернули меня с небес на землю. До меня дошло: я лежу на скамье, на похоронах собственной матери, и любуюсь лицом незнакомого парня.

Меня тотчас накрыло стыдом и чувством вины. Я резко выпрямилась, чувствуя, как горят щёки, и села, отстраняясь от него. Всё это время рядом со скамьей стояла Эбигейл. Её лицо было бледным, в широко распахнутых светлых глазах читалась неподдельная тревога. Она присела на корточки передо мной, и наши лица оказались на одном уровне.

— Лекси, с тобой всё в порядке? — голос дрожал, и в этой дрожи было что-то неуместное, выбивающееся из рамок наших холодных отношений.

— Да-да, всё хорошо.

— Может, воды?

— Спасибо, Эби. Я справлюсь.

Я перевела взгляд на рыжеволосого юношу. Он поднялся со скамьи, отошёл на шаг, давая нам пространство, но всё ещё наблюдал, готовый помочь. Теперь я могла разглядеть его и отметить, что он был высоким, очень стройным, но местами худощавым.

— Спасибо вам, — выдохнула я, встречаясь с ним взглядом.

Он коротко кивнул, на мгновение задержавшись на моём лице.

— Сможете идти?

Прежде чем я успела ответить, из церкви его окликнула чья-то фигура. Юноша обернулся и поспешил на голос. Тёмная ткань его пасторского облачения мелькнула в проёме двери и растворилась.

Служба уже завершилась. Люди начали выходить из церкви, украдкой бросая на меня любопытные взгляды.

Эбигейл поднялась с корточек и встревоженно произнесла:

— Сейчас начнут погребение.

Я посмотрела на гроб, который уже вынесли на улицу, и снова почувствовала тошноту.

— Не могу, — выдохнула обессиленно. — Стоять здесь, притворяться скорбящей дочерью и делать вид, будто мы нормальная семья — это лицемерие. Я ещё не готова.

К моему удивлению, Эбигейл не стала переубеждать.

— Тогда пошли. Я провожу тебя домой.

Мы вышли на дорогу. Холодный ноябрьский воздух показался на удивление свежим после спёртого церковного.

По дороге до дома молчали. Слова были неуместны. Я шла, уставившись в землю, и видела лишь свои промокшие ботинки да её кожаные ботильоны рядом. Но в какой-то момент, когда мы почти подошли к моему дому, я по необъяснимой причине остановилась и обернулась.

Рядом с церковью двигалась небольшая процессия. Тёмные фигуры людей шли неспешно к низкому железному забору, за которым начиналось кладбище.

Эбигейл, почувствовав моё напряжение, сильнее сжала мою руку и тихо, без упрёка, потянула за собой.

— Пойдём, Лекси, — сказала она мягко. — Пойдём домой.

Я позволила ей подвести меня к крыльцу. Она без колебаний вставила ключ, провернула его с лёгким щелчком и толкнула дверь плечом.

— Проходи. Я сейчас чай поставлю.

Оставив меня в коридоре, она скрылась в дверной арке, ведущей в кухню.

Я осталась стоять, ощущая, как на меня обрушивается прошлое.

Дом изменился. Только в худшую сторону. Когда-то кремовые обои с нежным цветочным узором теперь пожелтели, потускнели и местами отставали от стен пузырями. Над телевизором, как и много лет назад, стояли фотографии в дешёвых, но уже рассохшихся рамках. Массивная старая мебель на тех же местах: кресло с протёртой до дыр коричневой обивкой, стенка с книгами, диван у окна, заваленный мусором и крошками, и журнальный столик с десятком грязных кружек. Даже пыль на телевизоре лежала точно так же, как и пять лет назад.

Рядом беззвучно возникла Эбигейл, держа в руках две кружки с чаем.

— Держи. Согреешься.

Я машинально взяла горячую кружку, чувствуя, как жар прожигает ладони, но не могла отвести взгляд от полки с фотографиями. Там, среди прочих, стояло наше общее школьное фото — выпускной класс. На нём Эбигейл, я и другие одноклассники стояли с одинаково наигранными улыбками, создавая картину дружного класса, каким он никогда не был.

— Почему ты здесь, Эби? Почему именно ты? Мы не настолько близки, чтобы ты встречала меня, отводила домой и заваривала чай.

Я повернулась к ней, а та отвела взгляд, словно своими словами я дала ей пощёчину.

— А почему нет? — спросила она тихо. — Так трудно принимать доброту и заботу?

Словно понимая, что сказала лишнего, она поставила свою кружку на полку с фотографиями и, порывшись в сумочке, достала смятый листок из блокнота.

— Я записала свой номер. Оставлю здесь, на всякий случай. Если что-то нужно — позвони. Ты можешь сделать это просто на правах соседки или одноклассницы. Мне пора. Джон и Лиза ждут, — она положила бумажку рядом с кружкой.

— Эби… — окликнула я, всё ещё не в силах осознать эту странную, внезапную заботу. Дело было не в том, что я не умела быть благодарной, а в том, что я была благодарна человеку в моём собственном городе. Это было в новинку. — Спасибо.

Она лишь еле заметно кивнула и, не оборачиваясь, вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава 3

Дальняя дорога дала о себе знать. От Айовы до Гарретт-Каунти — без малого восемьсот миль или пятнадцать часов за рулём, если не считать коротких остановок на заправках, где я пила безвкусный кофе и смотрела на чужие уставшие лица.

Тело ныло от усталости и содрогалось от холода. Даже чай Эбигейл не согрел меня до конца. Голова тяжелела. Я обессиленно, свернувшись калачиком, устроилась на диване, укрылась старым потёртым пледом и мгновенно провалилась в кошмар из прошлого, о котором я старалась не вспоминать все пять лет.

Сон начинался с вибрации — будто где-то глубоко под землёй били в гигантский барабан. Затем — с запаха раскалённого асфальта, и только потом — с целого хора голосов. Вокруг разносился боевой клич с диким, звериным воем, но это была всего лишь толпа из двенадцати школьников, которая подбадривала и аплодировала.

Окружение всегда было одинаковым, а вот то, что происходило внутри этого дьявольского круга, всегда менялось, словно картинка из калейдоскопа. А я… Я всегда была там. Стояла в самой гуще и смотрела на всё это, а затем…

А затем я просыпаюсь в холодном поту и с ужаснейшей головной болью, словно все это время кто-то стоял надо мной наяву и кричал мне все это в ухо.

В моём доме мне никогда не снились хорошие сны. Здесь даже во сне ты остаёшься запертым в своих кошмарах.

В доме стояла гробовая тишина, за окнами была ночь. Сон принёс не облегчение, а только горькое послевкусие воспоминаний о тёмном прошлом. Поднявшись, я схватилась за голову и чуть не взвыла. Я знала: всё время, что я пробуду здесь, будет тяжёлым. Но надеялась покинуть этот дом как можно скорее.

Цель моего приезда была чёткой и безрадостной. Похороны, спасибо социальной службе округа, остались позади. Теперь предстояло сделать самое трудное — разобрать вещи и, очистив этот дом от призраков, продать его.

Первым делом включила все лампы, люстру в гостиной и даже маленький ночник в форме совы на кухне, который ненавидела с детства. Мне нужен был яркий свет, чтобы видеть врага в лицо. И он предстал во всей ужасающей ясности: дом был погребён под слоем хаоса. По полу — смятые газеты, пустые бутылки из-под вина и дешёвого виски, блистеры от таблеток, грязная посуда с запахом прокисшей еды.

Я, задержав дыхание, выскочила на крыльцо и сделала несколько глубоких глотков холодного ночного воздуха. Это было ужасно, но выбора не было — придётся убираться. Собравшись с духом, направилась к машине и вытащила дорожную сумку и рюкзак с ноутбуком.

Вся моя жизнь и работа — в этом ноутбуке. Я любила его. Он позволял зарабатывать деньги, не сливаясь с серой массой, не просиживая штаны в душных офисах с фальшивыми улыбками. Я переводила статьи, договоры, художественные тексты, лёжа на диване в своей уютной съёмной квартире в Айове, попивая кофе. Это была моя свобода. И сейчас этот синий рюкзак — единственное напоминание о том, кто я есть на самом деле.

Занесла вещи внутрь и, не глядя на творящийся вокруг кошмар, быстро поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Автоматически потянулась к ручке двери, но наглая железка не поддалась привычному движению. Моя комната была заперта на ключ.

Странно. Я точно помню, как закрывалась изнутри, поворачивая маленькую кнопку-блочку, чтобы отгородиться от ссор и криков. Но никогда — никогда! — не закрывала её снаружи. У меня даже не было своего ключа. Только один человек мог сделать это. После моего отъезда мать, видимо, решила наглухо запечатать мою комнату.

Спустилась вниз, к старой покосившейся тумбочке в углу гостиной. «Свалка» — так мы называли её с отцом. Место, куда мать совала всё, что «ещё может пригодиться»: сломанные ручки, пуговицы, старые очки, просроченные купоны, бесполезные мелочи, которые никогда больше не видели света.

Я опустилась на колени и с силой потянула ящик. Он выдвинулся с громким скрежетом, обдав запахом старой бумаги и пыли. Внутри царил хаос. Я стала рыться в хламе, сгребая груды барахла. Клубки пыли взметнулись в воздух. И тут пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое на самом дне, под кипой старых газет. Маленький, тусклый ключик.