Однажды ты раскаешься

С этим невзрачным кусочком металла я снова поднялась наверх и вставила его в замочную скважину. Он вошёл туго, с сопротивлением, будто не желая открывать то, что было скрыто так долго. Я нажала на дверь плечом — она приоткрылась.

Комната после моего побега была похожа на поле боя. Стены — в тёмных подтёках и царапинах, обои свисали клочьями, обнажая гипсокартон. Пол усеян осколками, разорванные книги валялись повсюду. В центре — куча моей одежды: платья, футболки, джинсы — изрезанные ножницами, испачканные чем-то тёмным. А на кровати — мой плюшевый медвежонок Бадди. Отец подарил его на пятый день рождения. Теперь он лежал на боку, неестественно вывернутый. Его глазки-бусинки были выдраны, голова оторвана и валялась в ногах с торчащей жёлтой синтепоновой набивкой.

Я медленно подошла и подняла её. Для меня это была не просто игрушка — это всё, что осталось от отца. И она уничтожила её с такой жестокостью, с такой ненавистью, что сердце разрывалось. Как после этого я могла скорбеть по ней?

Я сжимала в руках обезглавленного медвежонка с грустным сожалением о том, что свои восемнадцать лет прожила не как другие обычные дети. Но, как бы ни было больно, прошлого не вернуть.

Сбросив пропылённую одежду, натянула чёрные джинсы и мягкий свитер. Вещи пахли стиральным порошком из моей квартиры в Айове — напоминая о нормальном мире.

Поставив рюкзак и сумку на единственный свободный уголок стола, я обвела комнату взглядом. Масштаб разрушения был чудовищным. Уборки — немерено.

Спустилась вниз, распахнула багажник. Внутри ждали своего часа пакеты с бытовой химией, упаковки перчаток, стопка картонных коробок и рулон скотча. Я была готова к войне.

Следующие несколько часов превратились в ожесточённый ритуал очищения. Я сдирала обои клочьями, сгребала осколки, выгребла из шкафа остатки прошлого. Чёрные мешки для мусора наполнялись с пугающей скоростью. Включила агрессивную музыку, чтобы заглушить голоса прошлого, и так увлеклась этой яростной борьбой с хаосом, что полностью выпала из реальности и не заметила, как за окном густая синева ночи сменилась бледной молочной дымкой рассвета.

Музыка заглушала все посторонние звуки. Поэтому, когда я наконец обернулась на смутное движение, от неожиданности вздрогнула. На меня падал тяжёлый, укоряющий взгляд нашей соседки миссис Хиггинс. Я поспешила выключить звук.

— Ну что, — голос прозвучал хрипло, словно скрип несмазанной петли. — Разобрала уже её вещи? Всё на свалку, да? Поскорее бы забыть, как мать свою схоронила, и обратно уехать?

Она шагнула вперёд, обвела комнату колючим взглядом.

— Она ведь тебя ждала все эти годы. А ты даже проводить нормально не смогла. Примчалась, упала в обморок, а теперь стены скребёшь, словно и не было ничего. Хороша дочка. Уехала, а теперь вернулась, чтобы и следы замести.

Не дав мне ответить, она плюнула на пол — прямо на порог моей комнаты — и ушла, оставив меня с грузом её слов.

«Теперь я плохая дочь. Ну конечно. О мёртвых — или хорошо, или ничего. А на живых можно вылить всё. И все забыли её крики по ночам. Забыли, как сами шептались за её спиной. А теперь — я монстр».

Я сняла перчатки, липкие от пыли, и бросила их на пол. Комната, ещё несколько часов назад бывшая символом хаоса, теперь была заполнена чёрными мешками. В углу стояла одна картонная коробка с несколькими фотографиями и моей детской метрикой, которую я решила сохранить.

Одна комната готова. Впереди ещё четыре.

Я принялась выносить мешки на крыльцо. Они были тяжёлыми, неподъёмными — не только физически. Сваливала их под навесом, где им не угрожали осадки. Позже, когда их соберётся достаточно, позвоню в службу и закажу вывоз. Мысль запихнуть эту гниющую память в машину отца вызывала отвращение. Она слишком хороша для этого.

Разобравшись с мусором, я направилась в ванную. К моему удивлению, там было не так катастрофично. Вездесущая пыль и паутина, конечно, но не то разрушение, что в моей комнате. Видимо, мать часто заходила сюда. Я приняла быстрый душ, смывая липкую пыль.

Встала перед запотевшим зеркалом, провела ладонью по стеклу. Мои чёрные, словно уголь, волосы от влаги лишь слегка примялись, сохранив упрямо прямую структуру и ниспадая мокрыми прядями из небрежного пучка. Поправила длинную чёлку, которая намокла и прилипла ко лбу. Всегда завидовала девушкам с мягкими локонами, но мои волосы сопротивлялись любой плойке. Здесь, слава богу, наряжаться было не для кого. Да и косметичка была скудна: чёрная тушь, карандаш для глаз — подарок соседки по комнате и блеск для губ с тёплым коричневым оттенком.

Моё лицо на фоне этой тёмной массы казалось бледным. Высокие скулы, унаследованные от отца, сейчас были резко очерчены усталостью. Глаза казались слишком большими от недосыпа. Я провела пальцами по тёмным кругам под глазами — стереть их было невозможно.

Искать еду в материнском холодильнике было не просто безнадёжно, но и опасно. Приоткрыла дверцу и захлопнула её от гнилостного запаха — почерневшие овощи, вздутые пакеты. Желудок сжался от голода и брезгливости.

Нужно ехать за провизией. Я здесь не на один день. Приличный универмаг в соседнем городке, в двадцати минутах езды. Мысль о нормальной еде и кофе стала единственным светлым пятном в этом мрачном дне.

Глава 4

Устроившись за рулём и вывернув его влево, я направила машину вниз по улице мимо церкви — единственному короткому пути от моего дома до универмага.

По мере того как я приближалась к кованым воротам, передо мной открывалась картина оживлённой суеты. Первым в поле зрения попал грузовик с прицепом, затем — доски, разбросанные по мокрому асфальту. Я ехала не торопясь, разглядывая мужские фигуры, занятые работой, и внезапно заметила среди них знакомого. Мой рыжий спаситель стоял, опершись на длинную балку, и что-то говорил рабочему.

Сегодня на нём не было облачения — и это меняло всё. В простом тёмно-синем свитере и потёртых светлых джинсах он выглядел не церковным служителем, а самым обычным парнем.

Нога сама нажала на тормоз. «Импала» послушно сбавила ход, почти бесшумно проплывая мимо. Любопытство превратило меня в шпионку, заворожённо следящую за своей целью. Я впивалась в него взглядом, ища в знакомых чертах что-то новое, и в этот миг он, словно почувствовав, поднял голову, поймав меня с поличным.

Парень, не отрывая от меня глаз, смахнул со лба выбившуюся рыжую прядь, а затем, медленно развернувшись, разрывая зрительный контакт, снова принялся за работу.

Я сильнее, чем нужно, вжала педаль газа в пол. Машина рванула вперёд, унося меня от этого жгучего позора.

«Что я творю вообще? Пялюсь на церковного служителя!»

И всё же мне стало любопытно, а в голове уже начали копиться вопросы.

«Кто он? Откуда взялся здесь, в этой дыре? Я бы точно запомнила такое лицо, если бы видела его в школе».

На перекрёстке, упираясь взглядом в красный сигнал светофора и думая о нём, я заметила яркое пятно. Маленькая девочка в жёлтом плащике, таком ярком и нелепом в этой всепоглощающей серости, шла, держа за руку девушку в уже знакомом мне пудровом пальто и с зонтом в руках. Это была Эбигейл с Лизой. Они двигались в сторону одноэтажного здания из рыжего кирпича с яркой, потускневшей от времени вывеской «Sunny Days Preschool». Это был тот самый детский сад, куда ходили все дети из ближайших таких же мелких городишек, от мала до велика, и были в одной разновозрастной группе.

Я плавно подрулила к обочине и опустила стекло.

— Эй! — крикнула я, и голос прозвучал неожиданно громко.

Эбигейл вздрогнула и резко обернулась, словно её застали врасплох. На её лице на мгновение мелькнула испуганная настороженность дикого зверька, но, узнав меня, она тут же выдохнула. Лиза тем временем уставилась на машину полными детского любопытства глазами.

— Садитесь, я подвезу.

Эбигейл заколебалась.

— Мы не хотели бы тебя отвлекать от дел, — начала она вежливо, но Лиза, не выдержав, дёрнула её за руку.

— Мама, можно прокатиться на большой машине? — прошептала она заговорщицки, не сводя с «Импалы» восхищённого взгляда, словно перед ней был не старый Chevrolet, а сверкающая золотая карета.

Эбигейл вздохнула — долгим, усталым выдохом, полным материнской покорности судьбе. Она перевела взгляд на меня, и в её глазах читалась внутренняя борьба между желанием не обременять меня и практической необходимостью.

— До садика всего несколько кварталов, — сказала она, как бы извиняясь, — а потом мне нужно в соседний город, за продуктами, так что нам не по пути.

Я почувствовала странный порыв — не дать ей уйти.

— По пути, — парировала я, чуть более резко, чем планировала. — Мне тоже нужно за продуктами. — Я откинулась на сиденье, потянувшись к ручке задней двери. — Садитесь.

Одноклассница чуть заметно выдохнула и подошла к машине.

— Спасибо. Лиза, давай, садись аккуратненько.

Пока она пристёгивала дочь на заднем сиденье, та не умолкала:

— Мама, а она правда большая! А можно окошко открыть?

— Тихо, рыбка, — мягко остановила её Эбигейл, устраиваясь на пассажирском сиденье. — Не мешай тёте Лекси вести машину. И окошко нельзя, простудишься.

Я тронулась с места, стараясь вести машину плавно, как на экзамене.

— Ничего, пусть говорит, — сказала я, ловя в зеркале заднего вида восторженное личико Лизы. Её глаза сияли, как два больших озерца. — Она не мешает. Приятно послушать что-то, кроме скрипа половиц и ворчания двигателя.

Эбигейл тихо рассмеялась.

— Да, у неё энергии хватит на весь округ. После проведённого с ней дня я падаю без сил, а она всё ещё готова бегать по двору.

Мы проехали путь в комфортном молчании, прерываемом восторженными комментариями Лизы: «Смотри, собачка!», «А у этого дома крыша синяя!». Её голосок наполнял салон странным ощущением жизни, которого так не хватало в моём опустевшем доме.

Вскоре мы подъехали к облезлому забору детского сада. Эбигейл помогла Лизе выбраться, и та крикнула на прощание: «Пока, тётя Лекси! Пока, большая машинка!»

Я наблюдала, как одноклассница, держа дочь за руку, скрывается за воротами сада. В машине было тихо, но резкий и нетерпеливый голос матери отозвался в памяти так ясно, будто она сидела рядом. Я зажмурилась, и меня отбросило на восемнадцать лет назад.

«Не отставай!»

Тот же сад. Та же вывеска «Sunny Days», только тогда она казалась огромной и пугающей. Я, маленькая, тощая, цеплялась за подол её платья.

— Не тяни меня! — она резко дёрнула ткань. — Не хнычь. Все дети как дети, одна ты плакса.

Её рука до боли сжимала мою ладонь. Она была высокой и красивой, и в тот день от неё пахло не виски, а резкими духами.

— Сиди смирно, делай что говорят, и чтобы я не слышала жалоб! — она наклонилась ко мне, и её лицо исказила гримаса раздражения. — Ты мне всю жизнь испортила, так что хоть сейчас дай свободы. Поняла?

Я не поняла. Я только чувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не наклонилась, чтобы утереть их. Не помахала на прощание. Разжала пальцы, развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Вокруг смеялись другие дети, чьи матери обнимали их. А я стояла одна, с ощущением, что совершила ужасный поступок, хоть и не понимала какой.

Внезапно хлопнула дверь, и призрачный образ исчез, не выдержав напора живой, настоящей реальности. Я резко выпрямилась, заметив сидящую рядом со мной Эбигейл с румянцем на щеках от быстрой ходьбы.

— Спасибо еще раз, — выдохнула она, пристёгивая ремень.

Я снова завела машину, направляя её к выезду из города.

— Так ты надолго здесь? — осторожно, глядя прямо перед собой на убегающую дорогу, спросила Эбигейл. — В Гарретте, я имею в виду.

— Настолько, насколько потребуется, чтобы разобрать весь этот… хлам, — я чуть не сорвалась на слово «ад», но вовремя остановилась, закусив губу. — И продать дом. Надеюсь, не больше месяца, — я сказала это больше с надеждой, чем с уверенностью.

— Если нужна будет помощь с уборкой, — она начала немного неуверенно, — я живу недалеко. Помнишь, там раньше был магазин «Хендерсонс»?

— Помню.

Старый заброшенный магазин с выцветшими витринами. Странно и немного сюрреалистично было думать, что за этими же стенами теперь течёт обычная жизнь: растёт ребёнок, кипит чайник и пахнет едой.

— Джон всё перестроил внутри, — пояснила она, словно поймав мою мысль. — Получилось уютно.

— Первая школьная любовь не умирает, верно? — попыталась я пошутить и сменить тему.

Эбигейл лишь криво ухмыльнулась, её взгляд на мгновение стал отстранённым, будто она увидела что-то далёкое и не очень приятное.

— Вроде того, — она пожала плечами, смотря в боковое окно. Потом её взгляд вернулся ко мне, в нём заплясал знакомый огонёк любопытства. — А ты знаешь, что случилось с тем парнем, с которым ты встречалась в школе? С Шоном!

Наш недолгий непринуждённый разговор стал внезапно острым осколком в горле. Из всех призраков этого города именно его имя заставляло меня внутренне сжаться в комок. Единственный человек, о котором я не хотела ни говорить, ни вспоминать. Никогда.

— Понятия не имею, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы не были с ним так близки, как вы с Джоном.

Повисла длительная пауза. Мне был неинтересен рассказ о его жизни. Эби даже не подозревала, что нас с Шоном связывали не чистые чувства, а нечто другое, то, о чём я стараюсь забыть. Но если честно, общаться с Эбигейл мне нравилось, а ход беседы нужно было поддерживать, поэтому против своей воли я спросила:

— А что с ним?

— Он ведёт ужасную жизнь, — выдохнула Эбигейл, а её голос спустился до шёпота, словно нас могли подслушать, хоть мы и были в машине одни. — Говорят, он полностью пошёл по стопам отца, а ещё весь себя разрисовал татуировками, даже лицо — выглядит устрашающе. Недавно напал на какого-то парня в соседнем городке с ножом, но его, конечно, и пальцем не тронули. В принципе… — она горько усмехнулась, — как обычно.

Во рту пересохло. Я чуть не выдохнула: «Этого и стоило ожидать», но вовремя проглотила эти слова. Вместо этого я лишь кивнула, глядя на дорогу. Казалось, тень от его судьбы на мгновение накрыла и салон автомобиля.

Мне категорически не хотелось говорить о нём дальше, но прерывать этот первый за пять лет нормальный разговор с кем-то, кто помнил меня до побега, тоже не хотелось.

— Скажи, — резко сменила я тему, поворачивая руль на въезде в другой город, — а кто тот парень, который помог мне у церкви? Я раньше его никогда не видела.

Эбигейл повернулась ко мне, и на её лице появилась лёгкая улыбка.

— А, это Тэйт, — в её голосе послышались тёплые нотки. — Он тоже из нашей школы, только на пару классов младше нас. Если ты тогда и с одноклассниками-то почти не общалась, конечно, ты его не запомнила. Он был тихим, держался в основном в стороне.

Я покосилась на неё, всё ещё пытаясь вспомнить хоть что-то. В памяти всплывали лишь смутные образы: толпа в школьных коридорах, мелькание чужих лиц. Но среди них не было его.

— Он священник? — спросила я, заставив Эби улыбнуться.

— Нет, он послушник в церкви.

— А почему он здесь? — не унималась я. Для меня, сбежавшей при первой же возможности, факт добровольного возвращения или, тем более, факт добровольного заточения здесь был загадкой. — И почему он не учится в университете?

Эбигейл мягко улыбнулась, словно моё недоумение было ей понятно.

— Учится, но дистанционно. Связь с общественностью, кажется… А здесь, — она сделала небольшой жест рукой, указывая на город за окном, — здесь он помогает родителям. Его отец — тот самый новый пастор в нашей церкви, который пытается всё привести в порядок и вдохнуть хоть какую-то жизнь в нашу заброшенную паству. Так что Тэйт почти всё своё время проводит там: помогает с ремонтом, ведёт кружок для подростков, организует какие-то благотворительные раздачи еды и вещей для нуждающихся. Говорят, он сам принял решение не уезжать, для него семья важнее всего.

Она произнесла это с оттенком не то восхищения, не то лёгкой грусти. Как будто его поступок был одновременно и благородным, и немного безумным по меркам этого места, где каждый мечтал сбежать.

— С ним, кстати, связано единственное стоящее событие за последние годы — летний фестиваль у церкви, который он организовал. Было даже почти весело.

— Вот как. Понятно… — протянула я.

В эти несколько минут, что мы молча ехали, в голове пронеслись обрывочные мысли: тихий парень, младше, церковь, помощь родителям.

Вскоре мы уже подъезжали к универмагу — тому самому, куда моя мать мечтала устроить меня кассиршей после окончания школы.

Внутри мы взяли две тележки и, словно по давней привычке, пошли рядом, рука об руку, как самые настоящие подружки.

Эбигейл, оживившись, с лёгкостью повела меня за собой, безжалостно сметая с полок всё необходимое. И понеслось: она рассказывала, а я слушала, поглощая истории, как губка. Кто женился, кто развёлся, кто уехал, кто спился, чей бизнес прогорел, а у кого родился третий ребёнок. Местные сплетни, трагедии и мелкие радости — пятилетняя хроника жизни, которую я пропустила.

И я, к своему удивлению, начала отвечать тем же. Сначала осторожно, односложно, а потом и сама, смеясь, рассказала про профессора в университете, который читал лекции в носках разного цвета, про свою первую панику перед серьёзным заказом на перевод, про Наоми, соседку по общежитию-веганку, которая пыталась накормить меня тофу. Это было непривычно — делиться кусочками своей, отдельной жизни с кем-то отсюда, но даже приятно.

Мы загрузили багажник пакетами, и по пути обратно Эбигейл рассказывала что-то смешное про попытку местного ферментария сделать сыр из козьего молока, которая закончилась эвакуацией людей. Я смеялась, глядя на дорогу, и поймала себя на мысли, которая всплыла тихо, но настойчиво: «А почему я раньше не дружила с ней?»

Она была умной, ироничной, настоящей. Своей внешностью — русые с медовым отливом волосы, собранные в небрежный, но идеальный хвост, открытым лицом с прямым, чуть вздёрнутым носом и пухлыми губами — она напоминала мечту любого баскетболиста. Ту самую девушку из старшей школы, что сходит с обложки журнала или с экрана типичного подросткового сериала: безупречную, солнечную, недосягаемую. Но эту картинку разрушал взгляд её серо-голубых глаз, умных, смотрящих немного насмешливо. В них читалась глубина, незнакомая голливудским стереотипам.

Возможно, всё было бы иначе, если бы тогда, в школе, я разглядела в ней не просто фанатку Джона, а действительно приятную девушку и собеседницу. Но тогда меня спасали только бунт и мысль о побеге. Дружба казалась роскошью, на которую не было ни времени, ни сил.

Я украдкой взглянула на неё. Она жестикулировала, рассказывая очередную историю, и на её лице светились искорки. И я поняла, что эта неожиданная, странная дружба, возникшая на руинах моего прошлого, возможно, единственное хорошее, что подарит мне это место на прощание.

— Так что ещё раз большое тебе спасибо, что подвезла, — сказала Эбигейл, помогая нести пакеты с продуктами из багажника на крыльцо моего дома. Её пакеты мы уже завезли по дороге, но она с твёрдой намеренностью предложила мне помощь.

Я стояла рядом, опершись на косяк двери, и внезапно осознала странное, непривычное чувство: мне не хотелось, чтобы она уходила. Эта мысль поразила меня. За все годы, что я помнила себя в этом доме, я только и мечтала, чтобы остаться одной, чтобы все просто оставили меня в покое. А теперь тишина и одиночество за этой дверью казались не спасением, а наказанием.

— Я подумала, — начала я неуверенно, запинаясь, и мои пальцы нервно переплелись. — Может, ты зайдёшь ко мне на днях? Просто так, в гости. После того как я немного приведу дом в порядок, — я произнесла это с такой робкой надеждой, что сама себе удивилась.

Эбигейл замерла с пакетом в руках. Её глаза широко распахнулись от неожиданности, а затем засияли таким тёплым, искренним светом, что стало почти светло вокруг.

— Конечно! Я буду только рада.

Она сделала небольшой шаг вперёд, как будто желая обнять меня, но остановилась, слегка смутившись.

— Просто дай знать, когда будешь готова. Я всегда дома, пока Лиза в детском саду. До скорого, Лекси.

— До скорого, Эби.

Я смотрела, как её фигура удаляется по грязной дороге, и чувствовала, как в груди, вопреки всему, разливается странное согревающее чувство. Впервые за долгие годы дверь в мой дом закрывалась не с чувством облегчения, а с тихой, робкой надеждой, что вскоре она снова откроется — для кого-то другого.

Так и вышло.

Глава 5

Вся следующая неделя превратилась в изматывающее сражение с грязью и призраками прошлого. Я объявила войну каждому углу, каждой пыльной поверхности на первом этаже — а он был очень просторным. Прямо напротив входа, в пяти метрах, поднималась лестница наверх, слева открывалось пространство гостиной, справа угадывался проём на кухню. Именно там разворачивалась сегодняшняя битва.

Я вычищала поверхности, покрытые многолетним налётом жира и пыли, скребла и отмывала каждый сантиметр, отправляла в мешок треснувшую посуду, оттирала до блеска раковину с ржавым налётом. Разбор ящиков напоминал археологические раскопки: оттуда выуживались сломанные открывашки, заплесневелые пакеты с крупами, протухшие специи — немые свидетельства медленного угасания.

Гостиная потребовала не меньше усилий. Пыль, копившаяся годами, въелась в саму структуру дерева. Пришлось вооружиться жёсткой щёткой и чистящей пастой, встать на колени и буквально соскребать её сантиметр за сантиметром. Я вся взмокла, спина ныла, но под слоем грязи проступал рисунок пола, и это придавало сил.

Ванная и туалет оказались в относительно приемлемом состоянии — минимальная уборка: выбросила старые полотенца, засохшие куски мыла, пустые флаконы.

Личные вещи решила не трогать — сначала нужно было добиться чистоты. Ковыряться в старой памяти не хотелось, особенно когда вечером обещала зайти Эби.

Оставалось немного: вымыть коридор у лестницы и дождаться службу вывоза мусора. Гора чёрных мешков на крыльце уже росла, грозя обрушиться.

Я отжала тряпку в ведре с мыльным раствором, пахнувшим хвоей, и повела ею по полу, смывая последние разводы. С каждым движением вода в ведре темнела. Я была так сосредоточена, что, когда в очередной раз опустила тряпку, оглушительный звонок в дверь заставил вздрогнуть. От неожиданности мокрая ткань выскользнула из рук и шлёпнулась обратно в воду, забрызгав ноги ледяной мыльной жижей.

— Прекрасно… — прошипела я.

Вытирая руки о полотенце, я открыла дверь и замерла.

На пороге стоял тот, кого я совсем не ожидала увидеть.

— Здравствуй, Алекса, — произнёс тёплый, мягкий голос.

Передо мной стоял рыжеволосый парень из церкви. Я замерла, застигнутая врасплох, но тут же машинально, как делала почти всегда, поправила своё имя, ощутив, как к щекам приливает тепло.

— Просто Лекси.

Сокращение имени всегда казалось мне своим, настоящим, в то время как «Алекса» звучало официально и чуждо.

— Меня зовут Тэйт. Извини, если помешал, — начал он, скользнув взглядом по коридору. — Мы с отцом собираем помощь для семей из приюта: тёплую одежду, постельное бельё, гигиенические принадлежности. Эбигейл упомянула, что ты разбираешь вещи. Если попадётся что-то, что тебе не нужно, но ещё может послужить — мы с благодарностью заберём. Только если ты не против.

Ненадолго я зависла. Тёплые свитеры, постельное бельё. Пыталась вспомнить, что осталось после моей инвентаризации. Тэйт смиренно ждал, не настаивая. Прошло несколько минут молчания, прежде чем я ожила.

— Да, конечно, — выдохнула я, и мои слова прозвучали неожиданно твёрдо. — Я как раз кое-что отложила. Входи, пожалуйста. Только извини за беспорядок. Вернее, за то, что от него осталось.

Я отступила, приглашая его.

Тэйт переступил порог, и его присутствие мгновенно изменило атмосферу. Он казался таким большим и живым в этом вычищенном, но безжизненном пространстве. Парень окинул взглядом блестящий пол и пустые стены, и в его глазах мелькнуло восхищение.