После развода. Травма травматолога

— Подумай, Лена, — говорит он тихо. — Подумай, кто твой враг, а кто друг. Я знаю, что ты хочешь развода. Но я даю тебе последний шанс. Обратись за помощью. И я не буду забирать тебя в клинику. Иначе — ты потеряешь всё.

Он отключается.

Эта тварь ударил туда, где я слабее всего. Туда, где я ношу вину уже двадцать лет. Я не хочу верить ему, но его слова вгрызаются в мою душу.

Я заставила их остаться. Они хотели поехать на экскурсию в глубь острова.

А потом пришла волна.

И я осталась одна. Навсегда.

Я поднимаю глаза. В отражении тёмного окна я вижу себя — растрёпанную, со следами слёз на лице, с повязкой на плече. Я вижу женщину, которая не может удержаться на ногах.

Я сжимаю телефон. Я хочу разбить его о стену. Я хочу закричать. Но я молчу.

Потому что если я закричу — значит, он прав.

Поднимаюсь с дивана и иду обратно в палату. Не оглядываясь. Не останавливаясь. Я чувствую, как каждый шаг даётся с трудом, как будто я несу на себе тяжесть всего мира.

Ложусь на кровать, закрываю глаза и чувствую, как внутри меня разрастается старое несчастье.

Я не просто боюсь воды. Я боюсь панически, до дрожи, до потери сознания.

Цунами. Двадцать шестое декабря 2004 года. Я тогда была студенткой. Родители улетели отдохнуть на Пхукет — папа наконец получил премию и хотел сделать маме сюрприз. Тела нашли только через неделю — их смыло в океан, когда на берег обрушилась волна.

Я не могла спать по ночам. Мне снилась вода — не море, не река, а та самая стена воды, которая просто стёрла их с лица земли. Она преследовала меня везде: в ванной, в стакане, в дожде за окном. Я видела её в каждой капле, в каждом зеркале, в каждой луже.

Когда мы решили пожениться с Игорем, я рассказала ему об этом. Он тогда был нежным, понимающим, он слушал меня часами, гладил по голове и говорил: «Я врач, я помогу тебе. Мы справимся». Я поверила. Я была глупой, молодой, влюблённой. Я думала, что если он знает мою рану, он будет беречь её, как самый главный кристалл в нашем королевстве.

А он просто запомнил, где у меня болит. Чтобы ударить, когда настанет время.

Встаю с кровати. Чищу зубы, чтобы что-то делать.

А потом я думаю об Иване. О его глазах. О том, как он смотрел на меня. И мне кажется, что в этом взгляде было что-то, что Игорь не может отнять.

Но я слишком слаба, чтобы верить в это сегодня.

Глава 8. Архитектор

До того, как позвонил Игорь, я успела подумать, что начинаю приходить в себя, что попрошу компьютер в палату, буду лечиться и понемногу разбирать письма Филина, отвлекусь.

Надо вернуться к этим мыслям и не пускать внутрь Игоря. Нет! Лена, нет!

Мысленно написала список вещей, которые надо приготовить Ваньке для новой школы. Основное я уже купила, остались мелочи, которые я выпишу в интернете. Он пока ещё не знает, что я в больнице, если Игорь ему не сообщил, конечно. Он в спортивном лагере в Карелии. Телефоны им не дают принципиально.

Сын стал совсем взрослым. Когда он только успел вырасти? Мой маленький тигрик. Рвётся в большую жизнь. Самостоятельный лет с шести. Всегда чем-то занят в своей комнате, что-то печатает, что-то смотрит в компе. Вечно что-то учит, спорит со своим закадычным дружком Павликом. Ещё немного, и у него начнётся настоящая юность. Вот бы был номер, если бы я… Обошлось.

Плечо ноет, но боль уже не такая острая, а какая-то тупая, привычная.

Достаю из холодильника йогурт с малиной, осторожно открываю, чтобы не отдавало в плечо, и сажусь за стол. Пока ем, вспоминаю, как мы купили наш дом.

Мы с Игорем уже жили вместе несколько лет, Ваньке было три годика, я тогда ещё работала переводчицей в крупной компании, ездила с делегациями, много зарабатывала, очень уставала. Мы наняли няню, спокойную и ловкую. Она нас вполне устраивала. Её звали Агата. Женщина из Подмосковья, лет пятидесяти.

У нас была просторная квартира в центре, но я всё время говорила Игорю: "Хочу дом. Настоящий. С лестницей, с садом, где будет расти сирень".

А он смеялся: "Зачем нам лестница? Лучше купим пентхаус, а не дом".

Дела с клиникой шли в гору.

И я упёрлась. Не знаю, почему. Может быть, потому что в детстве я жила в маленькой квартире, где было тесно, и мне казалось, что дом с красивой лестницей — это признак настоящей жизни. Свободной. Просторной. Счастливой.

Мне хотелось ещё одного ребёнка, девочку. И работать дома — заниматься чем-то творческим, копаться в истории.

Однажды на каком-то приёме, куда нас пригласил отец Игоря, мы познакомились с молодым архитектором. Он стоял в углу, почти ни с кем не разговаривал, потягивал шампанское, поблёскивая золотым перстнем с крупным красным камнем на мизинце, и рассматривал людей.

Я подошла к нему, потому что мне стало его жаль, точнее, его странного одиночества. Да и самой хотелось с кем-нибудь поболтать не о светских сплетнях, а о чём-то интересном. Вдруг повезёт. Игорь был занят нескончаемыми разговорами по бизнесу, из-за которых мы, собственно, и пришли. Клиника набирала обороты, дел было невпроворот. Успех моего мужа во многом был обязан его отцу, но это отдельная история.

— Вы кого-то ищете? — спросила я просто, чтобы спросить.

— Я всегда ищу и очень редко нахожу, — улыбнулся незнакомец, протянув слово «очень».

Звали его Эдуард Карлович Райтер. Ему было тогда около сорока. У него были длинные, почти до плеч, тёмные прямые волосы, пестрел галстук-бабочка в зелёную клеточку, и он смотрел на меня удивительно спокойным взглядом своих небесно-голубых глаз. Он видел меня и одновременно не видел, как мне показалось. Творческая натура.

Мы проговорили весь вечер. Он рассказал мне, что его прадед, немецкий архитектор Карл Райтер, был одним из авторов многих проектов дореволюционной Москвы. Сейчас в Москве его фамилию не все знают, а в Европе знают больше. Дед строил особняки для российских купцов, немецкие кирхи, но после революции остался в России и работал при советской власти, проектировал станции метро. После себя прадед оставил альбомы с чертежами, проектами, которые стали для мальчика Эдуарда настольной книгой.

— Я продолжаю его дело, — сказал тогда Эдуард. — Но я строю не магазины и торговые центры, а дома для людей. Настоящие. Такие, в которых хочется жить и умереть.

Через месяц он прислал нам проект. Игорь был против — слишком дорого, слишком сложно. Но я настояла. Отец Игоря меня поддержал. Когда я увидела первый набросок, я поняла, что это дом моей мечты. Вернее, о таком доме я даже не мечтала, если честно.

Эдуард Карлович строил дом почти два года. Он сам приезжал на площадку каждый день, сам выбирал материалы, сам нанимал рабочих. Он был из тех людей, для которых архитектура — это не просто профессия, а служение. Я часто приезжала на стройку, стояла в пыли на цементном полу и смотрела, как растёт наш дом.

— Лестница — это одна из основ дома, — объяснял он мне. — Она соединяет этажи, как позвоночник соединяет тело. И она должна быть совершенной. Я заказал оникс из Ирана. У него уникальная текстура — он переливается на свету, как вода. И он тёплый на ощупь. Представьте: вы спускаетесь босиком, и ступени не холодят, а отдают вам свою энергию.

Оникс привезли через три месяца. Это были огромные плиты, похожие на слоёный пирог — полосы молочно-белого, золотистого и светло-розового, переходящие одна в другую. Когда их уложили и отполировали до зеркального блеска, я стояла в оцепенении от восторга. Это была не лестница. Это было произведение искусства.

Перила Игорь хотел заказать стандартные, кованые, из чёрного металла. Но Эдуард настоял на своём: "Я сделаю их сам. Они будут напоминать вам летнее поле, которое колышется от лёгкого ветра. При свете листья и цветы будут отбрасывать тени, как настоящий сад"

Он делал перила почти полгода. Кузнец, с которым он работал, был известным мастером, но Эдуард стоял у горна, прорисовывал каждый стебелёк, каждый цветочек. "Я должен видеть, как они рождаются", — говорил он. И они рождались. Красивые, изящные, похожие на то, что можно увидеть в старинных дворцах.

Когда дом был готов, он сделал профессиональные фотографии и отправил в архитектурный журнал. Через полгода вышла статья: "Особняк на Лосином острове: возвращение к истокам". Дом попал в его персональный каталог, и теперь любой, кто изучает его творчество, может увидеть наш дом. И лестницу, которая была выполнена из редкого иранского оникса с уникальным рисунком.

Как жаль, что именно наша красивая, необыкновенная лестница стала причиной моего падения и стала началом конца. Я это чувствую. Символично, что это как-то перекликается со словами Эдуарда о позвоночнике дома. Но лучше об этом не думать.

Поздно. Отключаю телефон. Мне надо выспаться.

Глава 9. Инфополе

Утром Иван опять заявляется с делегацией врачей и интернов. Он в прекрасном настроении.

Я замечаю это по лёгкой улыбке, которая не сходит с его лица, по тому, как он свободно жестикулирует, объясняя что-то интернам. Он похож на дирижёра, который управляет оркестром. Я тоже там где-то сижу, в этом оркестре, слева в третьем ряду с маленькой скрипочкой, которая еле пиликает. Пока.

Улыбаюсь.

От его присутствия мне становится легче. Вчерашний ужас, который душил меня всю ночь, вдруг перестаёт казаться неразрешимым. Он даёт мне уверенность, что надо действовать. Что я не просто жертва, которая лежит и ждёт, когда её добьют. Что я ещё могу встать.

Я благодарна ему за то, что он даёт мне силы. Он буквально вытаскивает меня из трясины на солнце. Может быть, он просто хорошо делает свою работу. Может быть, я просто хочу, чтобы он был спасителем.

Ещё раз убеждаюсь в том, что наше тело — этот нежный био-робот — зависит не только от витаминов и минералов, а от того, что запускает процессы. И это нечто неуловимое и нематериальное. Оно по-разному приходит, иногда просто из инфополя, которое вокруг, а иногда от другого человека. Как это работает, никто не знает. Может быть, это просто электричество. Может быть, это магия. Может быть, это то, что называют… нет. Не сейчас.

После того, как Иван заканчивает с обсуждением моего случая, я тихонечко шепчу ему:

— Мне обязательно надо с вами поговорить. Это очень важно.

Он кивает. Я не знаю, что точно я ему скажу. У меня нет слов. Есть только чувства, которые я не могу контролировать. И один вопрос, который жжёт изнутри. Но я не знаю, как его сформулировать. Может быть, я просто хочу, чтобы он был рядом. Может быть, я просто хочу, чтобы он сказал мне, что я не схожу с ума. Или что схожу, но это нормально.

— У меня сегодня две операции, — говорит он. — Приду сразу, как освобожусь, чтобы мы нормально поговорили. Сейчас идите на процедуры и не думайте о плохом. Выход всегда есть, его надо только найти. Я помогу.

И всё-таки мне кажется, что между нами что-то есть. Но на самом деле ничего нет, кроме, может быть, обоюдной симпатии — тонкой, как паутинка.

После процедур, когда плечо ноет, но уже не так отчаянно, в палату влетает Валя. С пакетом косметики, с горой вкусностей — голубика, поздняя душистая подмосковная клубника, мои любимые ржаные крендельки с пряностями. Даже притащила маленький фен, чтобы я наконец перестала быть похожей на огородное пугало, новую пижамку, крем для лица и ещё кучу всего, о чём я даже не просила.

Она всё сечёт. Всегда сечёт. Даже когда я молчу.

— Когда он тогда спрашивал о тебе в клубе, я сразу поняла: ты ему запала, — подмигивает она, выкладывая на тумбочку баночки и тюбики. — Не просто так он запомнил молчаливую даму в углу.

— Перестань, — отмахиваюсь я, но на душе опять теплеет. — И не беги вперёд паровоза. Он врач. Я пациентка. Точка.

— Ага, точка, — хмыкает Валя, но спорить не лезет.

Она провозилась со мной почти два часа. Уложила волосы, нанесла крем, помогла переодеться в новую пижамку — мягкий хлопок, нежно-голубой, в едва заметный рубчик. Сижу сейчас на кровати с чистой головой и чувствую себя почти живой. Почти сильной.

А потом она садится напротив, берёт меня за здоровую руку, и я вижу, как её лицо меняется. Игривость уходит, остаётся только сосредоточенная серьёзность, которую я знаю по нашим общим студенческим временам, когда она вытаскивала меня из отчаяния. Тогда она была моим якорем. Сейчас она снова становится им. Только море стало глубже.

— Тут такая вещь… — начинает Валя, — я была у Пантелеймонова.

— Зачем?

— Мы всё дачу делим с бывшим, в которую я вложила прорву бабла, практически заново её отстроила, а он мне выставляет, что это всё его и так далее. Хорошо, что у меня чеки остались кое-какие, но не суть, не лезь туда. Знаешь, что он мне сказал попутно? Вот ведь мир тесен…

— Говори всё, как есть, — говорю я, и внутри меня всё сжимается. — Я уже в норме. Мне терять нечего. Кроме себя. И то, наверное, уже потеряла.

Я хорошо знаю Сергея Пантелеймонова. Валя часто таскала его на свои тусовки — высокого, лысоватого, с вечно насмешливыми глазами и цепким умом. Пару раз я была там с Игорем, и Сергей смотрел на моего мужа так, будто видел его насквозь. Может, тогда мне стоило спросить, что он видит. Может, тогда я могла бы остановиться. Но мы никогда не останавливаемся вовремя. Мы всегда ждём, когда упадём.

Валя мнётся. Я почти слышу, как она перебирает в голове слова, чтобы не разбить меня окончательно. Но я уже знаю — то, что она скажет, будет ударом. Ударом в то место, где я уязвимее всего.

— Ну, если коротко… — опять тянет Валя. — Пантелеймонов мне сказал, что Игорь тайно консультировался с психиатром, который специализируется на "семейных делах". Он с этим психиатром обсуждал какой-то кейс, и они вышли на похожую ситуацию. И где героем в этой ситуации оказался сам Игорь. Он собирает информацию о твоём поведении — о твоей тревожности, бессоннице, слезах, о том, как ты закрываешься в комнате, о том, как ты "беспричинно" подозреваешь его в измене. И, самое страшное, о твоей фобии — страхе воды.

Я валюсь назад, и здоровой рукой прижимаю себе зачем-то рот. Открытый от ужаса рот. Воздух уходит из лёгких. Как будто я тону. Как будто та самая волна, которая унесла моих родителей, снова пришла за мной. Только теперь она имеет лицо моего мужа.

— Ты понимаешь, что он хочет упечь меня в психушку, Валя? — я слышу, как мой голос ломается. — Он серьёзно этим занимается. Спасибо тебе, что сказала. Я и так подозревала, но когда тебе говорят в лоб — это кошмар. Он же был моим мужем, ты это понимаешь? Пятнадцать лет! Пятнадцать лет я думала, что он любит меня. А он собирал на меня досье. Как на врага.

— Ой, только не надо мне про мужей, — восклицает подруга. — Чего я только там не видела в этом замужестве. Давно уже ничему не удивляюсь. Но, Лена, это уже слишком. Это не просто измена. Это план. Он готовит твой арест. Твой личный, домашний арест. В психушке.

— Единственное, чего я не пойму, — говорю я, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, — почему он так спешит? Я же в больнице, ещё не совсем здорова физически, куда он гонит?

— Ты считаешь, в этом что-то есть? — Валя смотрит на меня пристально, и я вижу, как в её глазах зажигается искра. — Может быть, у него есть причина бояться? Может быть, он знает, что ты можешь что-то узнать?

— Я вспомнила! — вдруг вырывается у Вали.

— О чём ты?

— Я вспомнила фамилию психиатра, с которым разговаривал Пантелеймонов.

— Дай угадаю, — хмыкаю я, — Лопато. Вениамин Игнатьевич Лопато. Такое имя раз услышав, уже не забудешь. Он как будто из какого-то другого века вывалился.

— Да. Ударение на последнем слоге — ЛопатО. — Валя ставит на стол вазочку с ягодами. — Иди садись за стол. Если я тебя не покормлю, так и будешь сидеть рассматривать стену напротив.

— Валь, — говорю я, и голос дрожит, — у Игоря какая-то проблема. Он вытаскивает всех тузов. Я не знаю чего-то основного. Только бы мозгов хватило хотя бы зацепиться…

Кладу в рот душистую ягоду и чувствую, как её вкус взрывается на языке. Кисло-сладкий: жизнь, боль, надежда.

Страх перестаёт быть парализующим. Он становится движущей силой. Я не знаю, что я сделаю. Но я знаю, что я не сдамся и не дам ему запереть меня в тюрьме, украсть у сына мать и продать мой дом. Я не дам ему уничтожить меня.

Беру ещё одну ягоду.

Глава 10. Козыри

Когда мы построили дом, я не знала, что в саду будет пруд. Он появился в проекте, как сюрприз. Эдуард сказал тогда: "Он будет гармонировать с вашим садом, Лена. Я сделаю его мелким, с лилиями, с мостиком. Вы полюбите его". Он говорил это так уверенно, будто знал меня лучше, чем я сама.

Как будто он видел не мою фобию, а мою будущую победу над ней. Как все архитекторы, которые верят, что красота исцеляет. Зачем Игорь ему сказал о моей проблеме, я тогда не поняла. А надо было спросить и поставить его на место. Не сделала. Сама себя боялась.

Я не полюбила этот пруд. Я ненавидела его. Каждое утро я видела его из окна спальни и чувствовала, как внутри меня всё сжимается. Он был слишком близко. Слишком похожий на ту самую воду, которая забрала моих родителей, как казалось моему воспалённому сознанию.

Ваня же обожал этот пруд — кормил рыбок, сидел на каменной дорожке рядом, смеялся. Я обычно стояла в стороне, обхватив себя руками, и не подходила.

Мне ничего не стоило вызвать рабочих и засыпать этот источник моих страданий каким-нибудь песком, но я никого не вызывала и Игорю ничего не говорила.

Я надеялась, что смогу всё сама постепенно преодолеть, и старалась.

Игорь знал, что моя проблема никуда не делась. Он знал, что я боялась воды, что я просыпалась по ночам от кошмаров, в которых я стояла на пляже, и огромная волна меня накрывала. Он знал, что я не могла пройти мимо пруда, не сжавшись в комок.

И всё это время он копил, собирал информацию, как коллекционер. Мои слёзы, мои страхи, мои ночные кошмары — всё это стало его картотекой. Он сортировал мои раны по папкам, как улики. Как доказательства моей несостоятельности.

"У неё невроз", — сказал он тогда психиатру при мне. Этому самому Вениамину Игнатьевичу Лопато. Его фамилия звучит как заклинание. Или как проклятие. "Она боится собственного сада. Подозревает меня в изменах без оснований. У неё галлюцинации. Ей нужно лечение. Длительное". Я сидела тогда и молчала. Мне было стыдно. Неудобно спорить при враче. Я ведь верила, что он хочет помочь. Я думала, что это забота.

Я стала ходить к Лопато. Говорила о своих страхах, о воде, о смерти родителей. Я рассказывала ему то, что никогда не рассказывала никому. А он записывал. И каждое слово, каждая моя слеза, каждый мой вздох становились строчкой в деле, которое Игорь готовил против меня. Я платила за то, чтобы меня уничтожили. И улыбалась при этом.

Я не была безумной. Я была просто напуганной. Травмированной. Непонятой. И слишком доверчивой. Я верила, что если я буду честной, мне помогут.

Что странно, приступы, связанные с водой, случались со мной только дома. Когда я была на людях или в поездке, этого не происходило. А дома я была уязвимой.

Эдуард умер два года назад от сердечного приступа где-то в Европе. Он оставил бюро сыну, который, говорят, далёк от архитектуры. Теперь наш дом — сохранившийся в России образец его лучшего периода.

Сейчас, видимо, пришло время, когда Игорь решил сложить свой замысел в смертельный узор. Но я не понимаю, какой. У меня нет всех деталей пазла.

— Многие так делают, — говорю я Вале. — Прячут жён в психушках. И им всё сходит с рук. Были бы деньги. Или связи. Или цинизм. У Игоря есть всё.

— Я не буду пока ничего утверждать, — отвечает подруга, и я вижу — она боится. Она никогда не боится, а сейчас она за меня боится. Её глаза блестят. Я знаю, что она готова сделать что угодно, чтобы защитить меня. — Надо проверить.

— Нечего проверять! — почти выкрикиваю я. Мой голос звучит жёстко, грубо, со злостью, которую я долго прятала. — Надо действовать. Он хочет меня изолировать. Зачем? Из-за Гоголевой? Или просто хочет от меня избавиться? — я смеюсь. Смех выходит горьким, почти истеричным. — Да какая разница! Я не хочу знать, зачем. Я хочу только одного — расстаться. Или даже сбежать. Не находиться в одном доме. Это опасно. Мне надо с ним разводиться. И как можно быстрее.

Боль в плече становится острее, но мне уже всё равно. Ярость внутри меня закипает, как вода в чайнике. Я не злюсь — я горю. Отчаяние больше не парализует. Оно заставляет дышать глубже, думать быстрее, чувствовать острее.

— Я хочу связаться с твоим Пантелеймоновым, — говорю я твёрдо. — Хочу подать на развод. Немедленно. У меня есть родительская квартира в центре — маленькая, но моя. Там просто надо сделать ремонт, — провожу здоровой рукой по волосам, на секунду представляя, как трудно будет оказаться среди их вещей. Их запах. Их книги. Их фотографии. — Я сама справлюсь. Закажу ремонт под ключ, пока я тут прохлаждаюсь в больнице. Там можно жить какое-то время.

— Да, конечно. Только долечись, — перебивает Валя. Она хочет меня остановить, но я не останавливаюсь.

— Игорь не съедет из дома, — продолжаю я, не обращая внимания на её слова. — Он будет меня допекать, если я останусь с ним под одной крышей. Он врач, Валя. Ты не забывай. Он может придумать что угодно — поставить мне диагноз, накормить таблетками, вызвать санитаров, привезти полицию. Он уже почти это сделал.

Валя молчит и хмурится.

— Сергей тебя возьмёт без проблем, — наконец говорит она, имея в виду Пантелеймонова, и в голосе слышится уверенность. — Я сама с ним поговорю. Уже сегодня.

Она кладёт свою ладонь поверх моей. Её дружеское искреннее тепло передаётся мне, и я чувствую, как внутри меня что-то отпускает. Я не одна. Она со мной.

— Знаешь, — добавляет Валя тихо, — мне так нравился твой Игорь вначале. Мне казалось, он идеальный. Красавец, состоятельный, да ещё и доктор. Я даже завидовала тебе. Но сейчас… сейчас я вижу его по-другому. И мне стыдно, что я раньше не заметила, какой он.

— Он всё давно спланировал, — устало говорю я. — Шёл по пунктам. Я любила человека, который этого не заслуживал. Кормила себя иллюзиями. Прощала то, что нельзя прощать.

— Я помогу тебе с ремонтом, — говорит она. — Можешь на меня рассчитывать. Там, наверное, много вещей, которые надо вынести.

— Спасибо.

Родительские вещи. Их запах. Их книги. Их фотографии. Я не знаю, смогу ли я к ним прикоснуться. Но я знаю, что должна.

— Если он хочет сделать меня безумной, — говорю я, глядя в окно на августовское небо, которое уже начинает золотиться, — пусть попробует. Но теперь я знаю его игру. И у меня есть козыри.

Я поворачиваюсь к Вале с улыбкой и улыбаюсь не криво, не через силу. Настоящей улыбкой. Как будто я снова узнаю себя.

— Я не дам ему себя сломать. Я уже упала. Дальше — только вверх.

— Что там у тебя за козыри? — напряжённо улыбается она в ответ. В её глазах я вижу смесь страха и надежды. Она хочет верить. Как и я.

Вспоминаю Ивана. Его руку на моём плече. Его обещание. Взгляд, в котором было что-то большее, чем просто профессиональная забота. Два слова, которые он произнёс шёпотом, как будто боялся, что его услышат стены: «Я помогу».

— Есть у меня один человек, который знает о Гоголевой то, чего не знаю я. И он обещал помочь. Сегодня мы поговорим.

— И ты ему веришь?

Я смотрю в окно.

— Хочу верить, — говорю я.

Глава 11. Знак

Иван приходит, когда за окном уже начинает смеркаться. Вечерний свет пробивается сквозь жалюзи, ложится полосами на белый пол палаты.

Он без халата — в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами, без галстука, с лёгкой небритостью. Совсем не похож на доктора. А на кого?

Моё тело, сквозь боль и стресс последних дней, отвечает на его присутствие приятным трепетом.

На губах играет улыбка, и я ничего не могу с ней поделать.

— Привет, — говорит он, закрывая за собой дверь. — Я обещал прийти.

— Я ждала, — отвечаю тише, чем я обычно говорю.

Он садится не на стул у тумбочки, как обычно, а опять на край кровати. Ближе. Я чувствую его энергию, запах чего-то свежего и резкого — то ли мыло с хвоей, то ли одеколон с нотками цитруса. Пахнет мужчиной. Настоящим. Не больничным.

— Как плечо? — спрашивает он. Глаза скользят по повязке.

— Ноет. Но терпимо.

— Это хорошо. Значит, заживает, — он замолкает. — Я хотел поговорить с тобой. Не как врач. Как человек, который… — он останавливается на мгновенье, — который хочет помочь.

Сильные руки с длинными пальцами, с чистыми, коротко остриженными ногтями. Руки хирурга. Я не могу оторвать от них взгляд. Сейчас они лежат у него на коленях, и я замечаю, как он водит ими по бёдрам, будто сдерживает себя или волнуется.

— Я внимательно слушаю, — мой собственный голос кажется мне каким-то необычным, наполненным. Таким, какой я уже почти забыла.