После развода. Травма травматолога

Лиза Гамаус

После развода. Травма травматолога

Глава 1.1. Он ждал

Я летела с лестницы точно так же головой вниз, ногами вверх, иногда притормаживая на ступеньках, как Мерил Стрип в известной американской чёрной комедии начала девяностых.

Не поленилась, нашла этот эпизод и прослушала диалог перед тем, как взбешённый Брюс Уиллис толкнул свою жену одним пальцем вниз. До этого он её душил, если кто помнит.

— Этого не будет! Ты не прикарманишь мои деньги! – кричит Брюс Уиллис (имя героя не помню, но он был доктором, что довольно иронично, учитывая профессию моего мужа).

— О чём ты говоришь? — отвечает, спрашивая, Мерил Стрип (героиню звали Медлин)

…

— Когда ты в последний раз работала? Даже своим лицом ты обязана мне. Я сказал, что думаю. Ты бездарность.

— А ты кто такой? Ничтожество. Пустозвон. Размазня. Пьяница. Шут гороховый.

…

— Я этого не потерплю!

— Стерпишь! Ты даже на мужчину перестал быть похож… Мне нужен настоящий мужчина, а не этот вечно надравшийся гробовщик. Такая же мумия, как и твои клиенты. Но я бы с кем-нибудь из них развлеклась. У них есть хоть что-то твёрдое.

Сразу после этих слов Брюс Уиллис начинает душить Мерил Стрип. Душит, потом через какое-то время отпускает руки, когда она стоит спиной к огромной мраморной лестнице. Пятки свешиваются со ступенек, ещё мгновение — и Медлин упадёт. Она умоляет о помощи, машет руками, балансируя и пытаясь устоять, но не может… удержаться, чтобы не назвать мужа идиотом.

В этот момент он мягко толкает её пальцем, и она падает вниз. Кувыркается, летит всё быстрее и быстрее, кажется, что её ужасное падение никогда не закончится, но она наконец падает на пол, ломает себе все кости и испускает дух. Поза, в которой Медлин застывает, в этом сомнений не вызывает.

Игорь орал на удивление похожие слова перед моим падением.

Катализатором у нас выступила ревность.

Он решил, что я сплю с его партнёром.

На разоблачающем фото его партнёр Иннокентий сидит в полумраке ресторана с дамой в платье с голой спиной и тёмным каре на голове. Предполагается, что это я.

Игорю позвонила Марина, жена Иннокентия, заплывшая жиром от сытой жизни и лени женщина с медленным, полу застывшим взглядом только что проглотившего кролика удава. Удав смотрит по сторонам, потому что неповоротлив: кролик ещё не переварился и мешает быстро двигаться, как Маринина задница.

Бывают, конечно, и добрые ухоженные толстушки, даже очень сексуальные и привлекательные. Многим дяденькам нравятся такие булочки, но это не про жену партнёра моего мужа. В Марине, как в зеркале, отражается вся её жизнь: обида на собственную невостребованность, которую она проецирует на всех женщин с голой спиной.

Жене Иннокентия во всех местах и за каждым углом мерещится измена, новые любовницы мужа — хитрые провинциалки, хотя сама из Тулы, которые отнимут у неё её добро. Она всегда ходит с недовольным видом и насмешкой на устах.

Иннокентий же плевать хотел на её догадки и разоблачения, он постоянно ей изменяет. Так что в целом в своих подозрениях Марина не беспочвенна.

Я стараюсь не встречаться с Мариной, потому что чувствую себя виноватой в том, что замалчиваю про его любовниц. Как и не особо люблю видеться с её мужем, преимущественно по той же причине, но не только. Получается какое-то молчание сговора, в котором я не желаю участвовать.

Почему Игорь ей поверил?

Он ждал.

Он давно хотел такую новость, ему очень надо было мне что-то предъявить, загнать в угол.

Я давно чувствовала, что с Оксаной Гоголевой, заведующей женской консультацией при роддоме, где он главврач и ведущий хирург акушер-гинеколог, у него есть шашни. Я видела их в кафе в торговом центре, где даже если бы они встретились случайно, вряд ли бы пошли есть пирожные и обсуждать количество абортов на душу населения.

А потом, через какое-то время я слышала, как он ей сказал по телефону «прижал бы тебя и не отпускал».

Я посмотрела на его телефон и увидела, что это был звонок от неё, у него в телефоне она так и записана «Оксана Гоголева».

В моём шкафу есть очень похожее платье с голой спиной, и я ношу тёмное каре. На фото, которое сподвигло Игоря на скандал, лица женщины не видно, но ему этого было достаточно, он не стал разбираться, тем более, что фото пришло не от анонимного доброжелателя, а от Марины, жены партнёра и его «подруги».

Игорь тогда вернулся домой с каким-то особым выражением лица — он пришёл не просто спонтанно злым, он пришёл подготовленным. Как будто всю дорогу от офиса репетировал речь на светофорах и в пробках перед зеркалом заднего вида.

Я стояла на верхней площадке, собираясь спускаться вниз, когда он захлопнул входную дверь с такой силой, что хрустальная люстра на первом этаже жалобно звякнула своими дымчатыми подвесками.

— Ну что, поговорим? — спросил он, театрально скидывая пиджак на пол.

— О чём, Игорь? — мне показалось, что он слегка выпивши.

— Ты и Иннокентий! — громко произнёс он. Я с трудом узнавала его голос.

— Я и Иннокентий? — усмехнулась я, не совсем понимая, но уже догадываясь, о чём речь. Очередные проделки Марины, не иначе. — Игорь, если бы ты видел меня рядом с Иннокентием, ты бы понял, что у нас нет и не может быть ничего общего.

Он шагнул ко мне. На три ступеньки. Я инстинктивно отступила. Наверх. На один шаг. Потом на второй. Спиной к перилам, которые слишком больно в меня упирались…

Глава 1.

2. Лестница

Игорь продолжал приближаться.

— Откуда мне знать, что у вас было с этим нарциссом? — наступал он, и в голосе появилась эта мерзкая тягучая интонация, которой он приправлял все свои допросы. — Тогда кто был в ресторане? Кто это?

— В каком ещё ресторане?

— Не ты? — Он вытащил телефон и протянул мне, но так, чтобы я не могла его взять, только видеть. — А это что?

На экране было то самое фото. Ресторанный полумрак. Женщина со спины. Тёмное каре, платье с голой спиной. И мужчина рядом. Его лица почти не видно, но я узнала этот поворот головы, эту посадку. Иннокентий.

— Это не я, — повторила я. — Когда было сделано фото? Какого числа? Я только вчера приехала из Питера.

— И что? Ты не могла там пойти с Иннокентием в ресторан? В этом грёбаном городе-музее всё пропитано пороком.

Пьяный бред.

— Когда сделано фото? Это не я! Отвали от меня со своими фальшивками, — мне не хотелось оправдываться. Да с какой стати я должна была вестись на Маринины разводки?

Он убрал телефон и шагнул ещё ближе.

— Игорь, — сказала я, и в голосе уже не было усмешки, — ты веришь Марине? Серьёзно? Этой толстой змее, которая каждую ночь просыпается от страха, что Иннокентий уйдёт к какой-нибудь двадцатипятилетней дуре, потому что она сама превратилась в диван с ножками?

— Не надо про Марину, — повторил он и стал переходить на крик. — Не отвлекайся! — Я тебя спрашиваю, где ты была?

— Когда?

— Ты врёшь!

Он был пьянее, чем я подумала сначала.

Я фыркнула. Это был последний раз, когда я позволила себе фыркнуть. Потому что в следующую секунду он сократил оставшееся между нами расстояние, и его пальцы вдруг сомкнулись у меня на горле. Я успела только выдохнуть.

— Ты врёшь, — прошипел он, и я увидела его глаза, расширенные, мокрые, почти безумные. — Ты думаешь, я дурак? Ты думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Ты решила, что он лучше меня? Этот клоун, который закрашивает седину и ездит на «Порше», чтобы казаться моложе?

Я пыталась дышать. Пыталась сказать хоть что-то. Вместо слов выходил только хрип.

— Когда ты в последний раз работала? — вдруг спросил он, отпуская горло. Я сделала шаг назад, но он схватил меня за плечо. — Когда, Лена? Ты сидишь дома, тратишь мои деньги, ходишь по салонам, а потом спишь с моим партнёром и считаешь, что имеешь на это право?

— Игорь… — Я с усилием оттолкнула его руку. — Ты сам меня просил уйти с работы. Я дважды хотела вернуться, но ты настаивал: «Я хочу, чтобы ты была дома». Это твои слова.

Диалог с пьяным разъярённым мужиком смысла не имеет, но я попыталась.

— Помню, — он усмехнулся. — Придурок. Я заплатил за то, чтобы ты наряжалась для другого.

— Ты невыносим! — выкрикнула я. Голос сорвался. — Вечно на взводе, вечно с каким-то дерьмом в голове! Вечно с претензиями. Ты думаешь, мне нужен кто-то другой, чтобы понять, что с тобой что-то не так? Ты сам всё разрушил, Игорь! Ты сам!

Он замер.

—Ты была никем, когда я тебя встретил. Никем с амбициями и без гроша в кармане.

— А ты кем был? — я шагнула к нему, ничего не боясь. Внутри горело так, что страх просто испарился. — Ты был неуверенным в себе троечником, еле-еле закончившим институт! Ты работал в морге! Ты пах формалином, когда мы встретились! Ты думаешь, я забыла? Ты пах смертью, а я… я просто была молодая и глупая, которая расправила тебе плечи. Бесстрашно кинулась в атаку. Кто заставил тебя идти в ординатуру? Кто заставлял тебя учиться?

Он не ответил. Он просто шагнул ко мне. Или я шагнула к нему. В общем, мы оказались на краю площадки, и я спиной чувствовала пустоту лестницы.

— Ты кто такая, чтобы так со мной разговаривать? — спросил он. — Ты вообще никто.

— А ты? — Я ткнула пальцем ему в грудь, и он на секунду отшатнулся. — Если бы я не стояла над тобой, как цербер, беременная, с онемевшими пальцами от бесконечных переводов, ты бы справился?

— Я всегда был лучше всех, дура! Мой шов никто не может повторить!

— Твой шов и вся твоя клиника — это деньги твоего папаши, который отрёкся от тебя, с которым ты годами не разговаривал. Это я вас помирила, и я его убедила поверить тебе.

— Не смеши меня, глупая курица!

— Мне не нужна твоя благодарность, обойдусь, — я была на грани. — Иннокентий не спит со мной! — выкрикнула я в полном отчаянии. — Иннокентий спит со всеми, кто скажет «да», кроме твоей Марины! И ты прекрасно это знаешь! И ты недалеко от него ушёл.

Наверное, это было лишнее. Наверное, не надо было. Но мне было плевать. Я видела, как в нём что-то ломается. Как зрачки сужаются, как он сжимает кулаки.

— Заткнись, — сказал он.

— Не затыкай мне рот, — ответила я.

— Я сказал: заткнись!

— Охреневший тупица!

— Заткнись, Лена!

— Хам!

Он кинулся на меня. Не душить — просто хотел схватить за плечи, я увернулась, оступилась и полетела назад. Спиной. Вниз. Я видела его лицо на долю секунды — и в нём не было злости. Только ужас. Как у человека, который только что сам не понял, что натворил. А потом я уже не видела ничего, кроме перил, ступенек, хрустальной люстры, которая пролетала мимо меня слишком быстро, слишком ярко, слишком красиво.

Я помню, как стукнулась головой о ступеньку, как хрустнуло что-то в плече, как щека почувствовала холодный пол, как мир перевернулся ещё раз, и ноги задрались куда-то вверх.

А потом — тишина.

Глава 2. В палате

За окном солнце.

Люстра в моём доме уже снова висит неподвижно. Вот ведь прицепилась, просто въелась в сознание. Я о ней никогда не думала раньше — висит и висит.

Я тоже вишу. Между жизнью и её тенью. Между «я упала» и «меня толкнули». Между «я люблю» и «я больше не хочу».

Лежу в больничной палате. Белые стены. Капельница. Запах стерильности, который я раньше ненавидела, а теперь почему-то он успокаивает. На голове повязка. Левая рука прибинтована к телу в согнутом состоянии, при малейшем движении сильно отдаёт в плечо.

Медсестра или сиделка, пока не разобралась, немолодая, крупная, с усталым лицом, поправляет одеяло. Я чувствую себя ребёнком, которого укладывают спать после кошмара.

— У меня на щеке большой шрам?

— Не думайте об этом, — отвечает она. — Вам нужно отдыхать. Вам повезло, что остались живы.

— Очень повезло, — соглашаюсь я. — Я почти везучая. Зеркало можно попросить? Хоть какое, хоть пудреницу, — провожу здоровой рукой по щеке. Чувствую, что есть шрам, но он не заклеен. Царапина?

— Вот, смотрите, — протягивает мне зеркало на ручке. — Совсем немного. Отшлифуете потом у косметолога. Будет незаметно.

Смотрюсь и вижу прямо в середине щеки небольшую вмятину, но она и правда небольшая и несерьёзная.

Медсестра качает головой.

— Полиция уже приходила, — говорит она. — Будете заявление писать?

Я отворачиваюсь к окну. Плечо сразу реагирует резкой болью.

— Скажите им, что я просто упала. Сама. Споткнулась. На каблуках. Я правда была на каблуках, в новых лодочках на шпильках.

— Вы уверены? — она мне не верит. Дома не все ходят в такой обуви. Я иногда хожу. Я не хожу в шлёпанцах и носках. И без лифчика с лохматой головой.

— Да, уверена, — говорю я. — Я просто упала. Знаете, сколько знаменитых женщин падали с лестниц в своих домах?

— Где? За границей, что ли? В Америке?

— Неважно. Падали, потому что лестница в доме — это символ двойственности.

— Как это?

— Одновременно путь наверх и вниз.

— Скажете тоже, — она задумывается. — К этому всё можно привязать. И я один раз упала на ступеньках. Пешком спускалась с девятого этажа. Это только кажется, что спускаться легче. Но я упала из-за телефона.

— Ещё, руки нельзя держать в карманах, когда спускаетесь по лестнице, — говорю я со знанием дела, то есть со сломанным плечом и пластырем на лбу. — Обход будет сегодня?

— Нет, в воскресенье не бывает. Есть только дежурный врач. Завтрак принесут через полчаса, я вам помогу сесть. У вас же одна рука нормально работает? Вы сможете есть?

— Да, спасибо. Смогу. Плечо очень болит, если честно. Перелом, не знаете? Гипса нет.

— Гипс не всегда ставят. У вас повязка.

Она уходит.

Я одна в палате.

Хочется кому-нибудь позвонить, что я в больнице, но телефона у меня здесь нет. Сразу становится одиноко и тоскливо. А кому позвонить? Вале? Подруге, которой придётся всё рассказать. А ей так нравится Игорь! Она души в нём не чает, и такой облом.

Игорь завтра придёт, конечно, принесёт телефон и яблоки, но я его не хочу видеть и смотреть ему в глаза. Будет извиняться. Не хочу.

Гоголева наверняка уже в курсе, что я слетела со второго этажа. И он обставил всё по-своему, что вообще не виноват, а я сумасшедшая жена-домохозяйка. Что с меня взять? Истеричка. Они уже всё обсудили. Физически он меня не толкал вниз, это так.

Дверь открывается.

Входит санитарка с тележкой, на которой тарелки с едой.

— Рисовая каша, ржаные хлебцы, два яйца, масло, сыр, огуречное смузи, — объявляет она ассортимент. — Чай будете?

— А воды дадите?

— Так у вас на тумбочке стоит бутылка.

— Ааа… Спасибо.

Санитарка всё выкладывает и уходит.

Лежу и жду, когда придёт сестра с усталым лицом. Не могу двинуться от боли. Закрываю глаза.

— Давайте я вам помогу, приподнимитесь, — она пришла, как обещала.

Усаживает меня и помогает есть, почти кормит.

— Спасибо вам. Как вас зовут?

— Лена.

— Да? Я тоже Лена, — улыбаюсь я, — скажите, Лена, а можно сделать так, чтобы в палату не пускать мужа. Пусть передаст вам всё, что принесёт, и отправляется обратно. Я не хочу его видеть.

— Так он уже приходил. Я вам пакет принесла, вот он, — она берёт в руки пакет, который лежит в ногах у меня на кровати. — Показать, что там?

— Приходил? — вырывается у меня. — Телефон там есть?

— Да. И зарядка.

— Его не пустили наверх?

— Да нет, в воскресенье как раз всех пропускают. Он сам не захотел. Скорее всего.

Меня это удивляет. Он что, боится показаться мне на глаза? Он же врач. Или ему стыдно, придурку?

Пью смузи. Крутанули в миксере огурцы, укроп, петрушку и немного чёрного перца. Так себе. Не хватает авокадо, как по мне.

После завтрака устраиваюсь на кровати с телефоном.

Звонок. Валя.

Мы учились вместе на одном потоке, обе с французским и английским. Работали какое-то время в переводческом бюро, на конгрессах. Валя стала синхронисткой на обоих языках, специализация — медицина. За спиной два развода, сейчас не замужем. «Некогда и неинтересно», как она говорит. Момент упущен, точнее, блюдо оказалось слишком острым, жирным и солёным одновременно. Организм дал сбой.

Даже не знаю, есть сейчас у неё кто или нет. Последним приятелем был Рома, тренер по плаванию в каком-то элитном спортивном клубе. Мы с ней ходили туда плавать, иногда спускались в бар выпить кофе и поболтать с разными членами этого самого клуба.

Я обычно помалкивала в сторонке, выступала в основном Валя. У неё потрясающее чувство юмора, фиолетовые глаза, маленький прямой носик невинного дитя, надутые губки, длинные ножки и много чего другого неповторимого, как у каждой женщины, если она сама понимает, что всё, чем её наградила природа, – её достоинства.

Мужики на неё западают всегда, если она им позволяет обращать на себя внимание.

— Твой Игорёк невероятный симпатяга, да ещё и доктор. Где ты нашла такого? — она говорила, как есть.

— Я его сама сделала. Но кое-где ошиблась. Первый раз же лепила, — хмыкнула я.

Я их познакомила далеко не сразу, года через три после свадьбы.

— Если бы я не знал, что Валя твоя подруга, подумал бы что она профессиональная эскортница, — сказал про неё Игорь.

— Ты знаком с эскортницами?

— Я акушер-гинеколог, Ляль. Ты забываешь постоянно.

Отвечаю на телефон.

— Ленок, я внизу, сейчас к тебе поднимусь, — слышу я Валин голос.

Глава 3. Грузчик

Валя сидит на стуле около моей кровати. В белом спортивном костюмчике, свежая, с новой стрижкой, пахнущая довольной жизнью. У неё всегда так: после командировок она возвращается не уставшей, а заряженной, как будто Гонконг или Вьетнам подзаряжают её батарейки.

Я не знаю её планов, и есть ли они у неё.

Женщина, которая выстрадала свой путь и научилась жить так, как она хочет. Редкий экземпляр.

— Игорь просил передать, что завтра тебя посмотрит очень толковый хирург-травматолог, — говорит Валя.

— Когда он тебе позвонил?

— Сегодня утром. Часов в десять. Вы, чувствую, поругались не на жизнь, а на смерть.

— Ну, смертей не будет, вроде. Будет развод, — поджимаю я губы.

— Это ты так решила? А Ванька? У вас же ребёнок.

— Ребёнку четырнадцать лет, скоро пятнадцать. Как учился, так и будет учиться. Папашу у него никто не отбирает.

— А вдруг он захочет жить с ним, а не с тобой?

— Захочет, значит, будет.

— Ничего себе, мамаша.

— Он же головастый у нас, собирается в частную школу для особо одарённых с первого сентября, экзамены сдал, а это школа-пансион.

— С проживанием которая?

— С проживанием, да. Я уже смирилась. Он самостоятельный. Почисть мне яблоко, если тебе не трудно, — прошу я Валю. — У Игоря есть любовница, это раз, — начинаю я вводить подругу в курс дела. — Марина прислала ему фальшивое фото, где я сижу в ресторане с Иннокентием. Это два. Он, типа, приревновал, и мы сцепились, — в памяти всплывает обозлённая физиономия Игоря и запах алкоголя. — Я стояла на лестнице и оступилась, когда мы ругались. Он меня не толкал. Но он поверил Марине.

— Ты уверена про любовницу? Или просто накручиваешь себя, как ты умеешь?

— И то и другое. Не знаю точно, но подозреваю давно.

Она чистит яблоко — аккуратно, длинной спиралью, не обрывая кожуру.

Эта яблочная спираль похожа на мою жизнь.

Мы ходим по кругу годами, а потом падаем, не успев попробовать сердцевины.

— Помнишь, в клубе у Ромки мы болтали с одними симпатичными дяденьками последний раз? — Валя резко меняет тему, уводя меня от непростых воспоминаний. Она умеет переключать внимание.

— Болтала ты. А я тихонечко пила свой кофе за столиком в углу.

— Не надо. Они потом к нам пересели. Представились грузчиками с продуктового рынка, а мы маляршами.

— Это твоя версия, — она немного поднимает мне настроение, — я в малярши не записывалась.

— Встретила одного из них вчера на том же месте. Высокого. Он часто там плавает. Атлетический такой. Симпатичный.

— А Ромка что? Не видел? Соберёшь проблем, Валентина.

— Он вообще-то про тебя спрашивал, я ему неинтересна.

— Про меня? Да мы почти с ним не разговаривали. Я даже не помню, как его зовут.

— Иван его зовут.

Имя падает в тишину палаты камнем в воду, и я чувствую, как круги расходятся по поверхности моего сознания. Иван. Я вспоминаю его — смутно, но достаточно, чтобы понять: он был из тех мужчин, которых не забываешь.

— Ну и что? Какая мне разница? Мне надо кости лечить и голову. На лбу видишь пластырь, боюсь предположить, что там.

Есть такие лица — они врезаются в память, даже если ты не хочешь их запоминать. Мужественные и одновременно благородные. Меня тогда тронуло его внутреннее спокойствие, которое бывает у уверенных в себе людей, которым нечего скрывать. Но я мало с ним разговаривала. Не было настроения, сидела уставшая, с непросушенной головой после бассейна. Далеко не в лучшем виде.

— Что тут такого? Вспомнила и сказала, — хмыкает Валя. — Не только же про мужа твоего нам сейчас разговаривать. У меня такое впечатление, что Игорь боится к тебе идти.

— Да, протрезвел и понял, что устроил. Но ты не становись почтовым голубем, пусть сам мне звонит. Так ему и скажи, что я не хочу никого впутывать в наши разборки, если опять попросит.

Я откидываюсь на подушку. Усталость разливается по всему телу. Я ещё очень слабая.

— Всё, Ленок, я пойду. Тебе надо отдыхать. Пиши, звони, если что-то надо привезти. Я в Индию через десять дней, но до этого в твоём распоряжении.

Валя уходит. Я остаюсь со своими мыслями. Плечо болит от каждого шевеления. Закрываю глаза. Проваливаюсь в сон, который не кончается.

Сплю до следующего утра.

Просыпаюсь от звука открывающейся двери. Свет из коридора падает на белый пол палаты, и я вижу силуэты. Много силуэтов. Врачи, медсёстры, интерны. Целая процессия. Как в кино про больницу, где главный герой — загадочный хирург с идеальной улыбкой.

Только я — не героиня. Я — пациентка, которая не может пошевелить левой рукой и у которой на лбу пластырь, скрывающий что-то, что я пока не готова увидеть.

Голоса смешиваются в общий гул, пока я разлепляю глаза. Утренний обход. Я знаю этот ритуал: главный врач, за ним свита, все серьёзные, все смотрят на тебя как на экспонат, точнее, на медицинский случай, который нужно обсудить.

— Доброе утро, — раздаётся голос. Низкий, хрипловатый, тёплый. Почему-то он выделяется среди остальных. Приятно так звучит.

Я поднимаю голову.

И в этот момент мир останавливается.

Не как в кино — а как в жизни, когда что-то важное случается слишком быстро, чтобы ты успел это осмыслить.

В дверях стоит мужчина. Высокий, спортивный, с лёгкой небритостью, которая на врачах обычно выглядит небрежно, но на нём стильно.

Я чувствую, как что-то ёкает внутри. Где-то между больным плечом и разбитым сердцем. Я не могу дышать. Это длится секунду или целую вечность. Я не знаю.

Как будто кто-то ударил меня током.

Время и место — неподходящие.

Я лежу в больничной палате, с повязкой на плече, с пластырем на лбу, с синяками, которые я ещё не видела, но чувствую. Я — не в лучшей форме. Я — не готова. Но оно происходит. Просто происходит. И я ничего не могу с этим сделать.

Он подходит ближе, в руках — моя история болезни на планшете, листает её, даже не глядя на свиту, которая замерла за его спиной. Все они ждут, пока он скажет что-то важное. Но он молчит. Он смотрит на меня.

— Лена, — говорит он, и я слышу, как он произносит моё имя. Не как врач, а как человек, который знал меня раньше. Как будто мы встречались в другой жизни. Или в этой. Или мы встретимся позже, а сейчас — только первый акт. — Я Иван Петрович Бодров, заведующий травматологическим отделением. У вас перелом ключицы.

Пытаюсь понять, почему его лицо кажется мне знакомым. Вглядываюсь в черты. Родинка над левой бровью. Чёткая линия скул. Глаза, которые смотрят на меня так, будто он видит не просто пациентку, а женщину, которую где-то уже встречал.

И тут вспоминаю. Спортклуб. Валя. Тот мужчина, который подошёл к нам за столик в баре. Валя вчера мне что-то про него говорила и назвала его Иваном.

Да не может такого быть!

Сколько странных совпадений! Медсестра Лена, врач Иван, как мой Ванька. Как будто вселенная собирает пазл, который я не просила собирать. Как будто кто-то наверху решил, что моя жизнь недостаточно запутанна, и подбросил мне это.

Неужели он тот самый мужчина, с которым я встретилась в спортклубе? Я тогда подумала: «Бывают же такие симпатичные мужики».

Просто запустила это во вселенную, ничего не имея в виду, зная, что меня он никак не касается, мало ли, кто нам встречается на пути. Я встала из-за столика минут через двадцать, как он подсел со своим приятелем, и отправилась восвояси. Вообще о нём не вспоминала. Зачем?