После развода. Травма травматолога

О чём мы с ним разговаривали? О какой-то бессмыслице. Он шутил, я отмалчивалась. Не подпускала его к себе, так, бросила сразу пару фраз, что у меня нет проблем с досугом. Потому что и в мыслях не было с кем-то что-то замутить. Я замужем и точка.

Валя шутила с ними обоими. Она только что вернулась из Гонконга, ей было, чем занять собеседников. Когда это было? Не так давно.

Теперь он стоит передо мной, и я понимаю, что он тоже меня узнал. Но не подаёт виду. Или подаёт, но так незаметно, что я не могу разобрать. Как будто это не он, а кто-то другой. Как будто наши взгляды — это не встреча, а случайность. Хотя, так и есть. Случайность, которая ждёт, когда ей случиться.

— Да? — говорю я, и голос звучит слишком тонко. — Перелом? А гипса нет.

— Мы сделаем другие снимки, уточним характер повреждения на другой аппаратуре. Судя по тому, что я вижу, операция не понадобится. Но нужно время.

Он улыбается. С пониманием. С чем-то ещё, чего я не могу объяснить. С теплом, от которого внутри разливается что-то опасное и сладкое одновременно.

— С одиннадцати процедуры, — говорит он. — Пожалуйста, следуйте всем рекомендациям.

— Я буду стараться, — отвечаю я.

— Знаю, — говорит он мне на прощанье.

Уходит, и свита за ним. Я остаюсь одна.

День начался с красивой улыбки. Неожиданный подарок. Как важна поддержка всё-таки, маленькая, но очень ощутимая.

Игорь тоже врач. Я никогда не видела его на работе. Может быть, он тоже умеет так улыбаться своим пациенткам. Но когда он улыбался мне в последний раз? Я не помню.

В палате тихо. Открывается дверь, въезжает медсестра с подставкой для капельницы. Другая, не та, что была вчера.

Мажет мне здоровую руку спиртом и всаживает в вену иглу.

В голове, конечно, доктор.

«Остановись. Ты замужем. Ты — пациентка. У тебя сломана ключица, а не голова».

Ну и что. А если я не могу забыть его взгляд?

Все эти раздумья только от того, что я больная, слабая, со сломанным плечом получила немного доброты от красивого мужика. Надо остановить эти мысли и вернуться в реальность. Он просто врач, у него таких, как я, целое отделение. Я для него — одна из многих.

И всё же, он меня вспомнил. Не будет же он говорить при всех: «А, это вы, та молчаливая незнакомка из бара в спортклубе». А я ему: «Да, вы грузчик с продовольственного рынка, как же, как же».

Улыбаюсь. Глупо. Я давно так не улыбалась.

Закрываю глаза и чувствую, как боль отступает. Или это не боль отступает. Это приходит что-то другое. Что-то, чему я не хочу давать имя. Потому что если я назову это — оно станет реальным.

А я пока не готова к такой реальности.

Глава 4. Ещё одно фото

В палате тихо. Слышно только, как за окном чирикают какие-то птицы, да где-то в коридоре переговариваются медсёстры.

— Лена! — слышу я голос Игоря.

Он входит в палату. Набрался храбрости, решил показаться. Деваться некуда.

В руках — букет роз. Слишком яркий для больничной палаты. Слишком пафосный для человека, который почти сбросил меня с лестницы.

Он никогда не дарил мне розы. Дарил орхидеи, герберы, лилии, тюльпаны — благородные цветы. Видимо, сам себя таким считает. А розы — это массовка, затасканность, банальность, дешёвая открытка, что-то из вампирского антуража. Ну, кто как видит этот мир. Как по мне, то я их обожаю. Могу и сама себе их купить. Розовые, например.

Сейчас он пришёл извиняться и подстраивается под мои скрытые желания, о которых, типа, всё знает.

— Привет, — говорит он заботливым тоном. — Как ты?

— Отлично, — отвечаю я и уворачиваюсь от поцелуя. — Лечусь. Скоро выпишут. Пока жива.

— Я пришёл…

— Поговорить? — перебиваю я. — Извиниться? Сказать, что это была случайность?

Он молчит. Садится на стул, где вчера сидела Валя.

— Я знаю, что виноват. Я перегнул. Я поверил Марине. Но ты же понимаешь…

— Что я понимаю? Что ты мне не веришь? Что ты готов поверить кому угодно, только не мне?

— Лена, — он сглатывает, — я не хочу ссориться. То, что случилось, многое поменяло. Я многое осознал.

— И я. Если точнее, я пришла к выводу, что мне нужна пауза. Может, ты от меня съедешь? Ваня уедет в школу. Я останусь. Возьмёшь квартиру или дом в аренду. Ты можешь себе это позволить. Временно пока. Я не хочу больше жить с тобой под одной крышей.

Само вылетело. Я даже не хотела этого говорить. Но в любом случае, это была не первая наша ссора. Впервые случилось так, что из-за скандала один из нас мог чуть ли не погибнуть. Гарантий, что таких ссор больше не будет, я не вижу.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

В палате повисает тишина. Только птицы за окном и его дыхание. Дыхание человека, который не знает, что сказать.

— Лена, — он пытается взять меня за здоровую руку, но я отдёргиваю, — я не хочу уходить. Ты просто злишься.

Конечно, не хочет. Столько неудобств, надо собирать вещи, искать новое жильё, тратить время и бабки.

— Я не злюсь. Я не могу жить с человеком, который мне не верит. И лжёт сам. Расскажи мне про Оксану.

Он краснеет. Даже в тусклом больничном свете видно, как краска заливает его лицо. Как будто я ткнула его в то место, которое он прятал от всех. Так и есть.

— Откуда ты знаешь про Оксану?

— Я видела вас вместе. И не раз. Ты думал, я слепая?

Он молчит. Я вижу, как внутри него происходит борьба.

— Это не то, что ты думаешь, — наконец говорит он. Ничего лучше не придумал, чем эту банальность. Или ему всё равно. — Она — просто коллега. Мы работаем вместе.

— Я знаю, что у тебя с ней что-то есть. Или было. Мне не нужны подтверждения.

Он встаёт. Я вижу, как он злится, но сдерживается. Как будто я — пациентка, а он — врач, который не может кричать на больного.

— Я не буду с тобой спорить. Ты устала, ты больна. Но я не уйду из дома.

— Уйдёшь. Или я уйду.

— Ты не уйдёшь, — повторяет он. — Ты не сможешь.

— Смогу. Я уже упала. Дальше падать некуда.

Он сжимает челюсти.

— Хорошо. Обсудим это позже. Я видел снимки, говорил с врачом. Руку надо лечить. Врач опытный. У него какие-то необыкновенные процедуры для костей. Поэтому ты здесь.

Встаёт.

Он уходит, не попрощавшись. Просить и продолжать извиняться он больше не будет. Розы, которые он оставил на тумбочке, уже начинают увядать.

В восемь звонит Валя.

— Ты видела фотку? Я только что тебе послала.

— Какую?

— Игорь и какая-то женщина. За столом. Я случайно попала в этот ресторан. Китайский на Чистых. И увидела его в другом зале. Ты её знаешь?

— Подожди, посмотрю.

Открываю сообщение трясущейся рукой. Игорь и Гоголева. Какой примитив! Всё так просто и очевидно.

— Алло! Ты ещё в ресторане? — спрашиваю Валю.

— Да, я в другом зале. Он меня не видит.

— Спасибо.

— Я сначала не хотела, но потом подумала, что тебе это может пригодиться.

Она права. Это пригодится. Не для скандала. Для решения.

Наверное, это у них давно. Сразу побежал к ней. Может теперь не париться, когда приходить домой, и приходить ли вообще. Осталось только добыть фото, как они лежат в одной постели. Гадость-то какая, эта измена. Кто бы знал! Предательство, обман, пренебрежение.

Внутри всё пылает. Плечо болит так, что хочется орать в голос. Звоню медсестре.

— Можно обезболивающее?

Слёзы текут ручьём, повязка на лбу чешется, плечо разрывается..

На кого я сейчас похожа? Даже не задумываюсь. Валька завтра привезёт косметику: крема и всё такое.

Когда такая боль, мысли крутятся только в одном направлении. Не до чего. Отвинчиваю пробку у бутылки с водой одной рукой и пью из горла.

В этот момент дверь открывается.

И входит Иван Петрович. В другом халате. Он не очень широк в плечах, он такой немного утончённый, но крепкий. Жалко не видела его в бассейне. Я бы посмотрела.

Иван Петрович замирает на пороге. Я — растрёпанная, с красными глазами, с бутылкой в руке, с повязкой на лбу и со следами слёз на щеках. Героиня фильма, который некому смотреть. И вот один зритель нашёлся. По долгу службы.

— Лена, — говорит он тихо. — Я пришёл проверить, как вы.

Я не отвечаю. Не могу. В горле ком. Почему он всё время видит меня, когда я в самом ужасном состоянии, на себя не похожа? Как нарочно.

Он делает шаг ко мне. Осторожно, будто к раненому зверю, который застрял в капкане. Садится на стул, где сидел Игорь. Ненавижу этот стул. Но садится не как Игорь. Как человек, который видит боль. И не боится её.

— Что случилось? — спрашивает он.

Я молчу. Смотрю на розы. Они кричат вместе со мной. Потому что им тоже тут не место. Потом перевожу взгляд на телефон. Как будто вожу невидимой камерой, выхватывая из пространства знаки.

И вдруг я чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Я столько времени держалась, висела на тонкой ниточке, еле-еле, и теперь она лопнула. В голове опять мелькают воспоминания, как я летела вниз, как звенела люстра…

— Я просто упала, — говорю я. — С лестницы. Сама.

— Я знаю. Но это не то, о чём я спросил.

Не то? А о чём он спросил? В его глазах — не жалость. Понимание.

— Вы не обязаны ничего мне говорить, — добавляет он. — Но если захотите — я рядом. Вот таблетки.

Он встаёт, поправляет мою подушку, не касаясь плеча. Аккуратно, чтобы не сделать больно.

Протягивает стакан с водой. Я запиваю сразу две таблетки.

Идёт к выходу.

— Иван… — медленно и, наверное, жалобно, полушёпотом зову я его.

Глова 5. Финальный аккорд

Его плечи чуть напрягаются от внутреннего сопротивления, как у человека, который только что понял, что впутался в историю, из которой нет выхода.

Хотя, может быть и не так. Это я так вижу.

Он медленно поворачивается и идёт ко мне. Садится на край кровати — не на стул, а на край, ближе, чем я ожидала. Ближе, чем позволяют врачебные протоколы. Ближе, чем я позволяю себе надеяться.

— Скажите… вы знакомы с моим мужем?

Тишина. Как будто мой вопрос — это не вопрос, а тест, который он должен пройти.

— Почему я должен быть с ним знаком? — наконец произносит он.

— Так да или нет?

— Почему вы об этом спрашиваете, Лена?

Слишком много «почему».

Слишком много вопросов, на которые у меня нет ответов.

Я как будто в центре лабиринта и понимаю, что забыла карту. Бреду на ощупь.

— Он совладелец клиники «Белый лотос». Акушер-гинеколог. Вы не можете этого не знать. Травма тоже принадлежит «Белому лотосу», не только роддом и хирургия.

— Что значит «знаком»? Конечно, мы пересекались. По работе, — пожимает Иван плечами.

— Я хочу с ним развестись. Я не хочу за него бороться. У него своя вторая жизнь, я уверена в этом. Мы поссорились, и я упала. Разнервничалась. Ничего бы не было, если бы не постоянные ссоры. Моё падение — это финальный аккорд нашего брака.

Не могу сказать, что доктор остолбенел от моих откровений, но порядком удивился. Хотя, что его жалеть, на то он и доктор. Они умеют слушать, не пропуская всё через себя, их этому учат. Они постоянно сталкиваются с болью, физической и духовной, горем и радостью, потерями и новыми жизнями. Сплошные эмоциональные качели, с утра до вечера, даже дантисты, хотя это особая категория.

Он явно ожидал услышать что-то совсем другое от женщины, чудом не переломавшей себе все конечности и вообще оставшейся живой.

— Так и есть, — кивает он, быстро оценив ситуацию. — Вы удивительно удачно упали. Могло быть во сто раз хуже. Поверьте. Я многое видел, связанное с лестницами.

Я была готова внутренне, что он будет меня успокаивать.

— Мы ссоримся из-за всякой ерунды, — говорю я. — Он придирается ко мне по мелочам. Я не так готовлю, не так выгляжу, не так разговариваю. Я хочу работать — он говорит, что я нужна ему дома. Я остаюсь дома — он говорит, что я ничего не делаю. Я прошу его о чём-то — он отмахивается. Я молчу — он говорит, что я вечно недовольна. Я не могу угадать, чего он хочет. Он сам не знает, чего хочет, и ему наплевать на то, чего хочу я.

Иван слушает. Не перебивает. Будто я — не просто пациентка, а человек, чьи слова имеют для него значение.

Мне кажется, что я немного не в себе. У меня точно какое-то перевозбуждение. Или это просто эффект его присутствия? Я не знаю. Может быть, я выдумываю всё это. Может быть, я — обычная женщина, которая влюбляется в своего врача, потому что больше не во что верить. А может быть, это единственная правда, которая у меня осталась.

— Я подозреваю, — продолжаю я, чувствуя, как внутри закипает, — что у него есть роман с заведующей женской консультацией. С Гоголевой. Я видела их вместе. И не раз. В кафе, например. Она всегда рядом, всегда на связи. Он говорит, что она просто коллега. Но я чувствую…

Я замолкаю.

Плечо вдруг снова начинает ныть. Или это не плечо? Может быть, это сердце? Я жду от него банальности: «Вам надо отдохнуть», «Не думайте об этом», «Всё наладится». Но он говорит другое.

— У вашего мужа не может быть романа с Оксаной Гоголевой. Это невозможно.

Я застываю. Мир останавливается. Я вижу его рот, который произносит эти слова, но не слышу их. Я слышу только звон в ушах. Или это звенит та самая люстра из моего дома? Или это просто мой разум даёт сбой?

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю я. Голос дрожит. — Откуда вы…

Он поднимает руку, останавливая меня. Его лицо становится серьёзным. Он колеблется. Я вижу, как он борется с собой — как будто внутри него идёт спор между врачом и мужчиной, между профессиональным долгом и человеческим желанием помочь.

— Лена, я не хочу говорить лишнего. Но я знаю Оксану Гоголеву. И я знаю, что у неё с вашим мужем не может быть романа.

— Почему? Она, что, инопланетянка?

— Я этого не исключаю, — улыбается он. — Потому что у неё отношения с другим человеком. И этот человек — не ваш муж.

Я смотрю на него и чувствую себя героиней детектива, которая только что нашла первую улику.

— С кем? — шепчу я. — С кем у неё отношения?

Он молчит. Я вижу, как он сжимает челюсти. Как его пальцы сжимаются в кулак. Он хочет сказать. Но не может. Или не должен. Или боится.

— Скажите мне, — прошу я. — Пожалуйста.

— Я не могу этого сказать. Но я могу вас уверить: если вы подозреваете вашего мужа в измене с Гоголевой, вы ошибаетесь. Она не его женщина. Она женщина другого человека.

Я чувствую, как внутри меня что-то рушится. И одновременно — как что-то новое начинает строиться. Что за постановка вопроса? Не его женщина. Женщина другого человека. Шансон какой-то.

— Кто он? — спрашиваю я.

— Это не моя тайна, — отвечает Иван. — Но я обещаю вам: если вы хотите узнать правду, я помогу вам её узнать. Только не сейчас. Сейчас вам надо лечиться.

Он встаёт, поправляет мою подушку. Я чувствую его руки рядом с моей головой, но он не касается меня. Он боится. Или я боюсь. Или мы оба боимся того, что произойдёт, если он дотронется.

— Я зайду завтра, — говорит он. — Отдыхайте.

Он уходит. Я остаюсь одна. В голове «разброд и шатания». Я смотрю на телефон. Игорь сидит с Гоголевой в китайском ресторане. Надо было показать Ивану фото. Но что бы это изменило? Он сказал, что это невозможно. Он сказал, что она — женщина другого человека.

Розы окончательно завяли. Чёрные, как моё настроение. Как моя жизнь. Как этот финал, который я не планировала. Мне не нужны эти цветы. Я вызываю медсестру.

— Пожалуйста, уберите цветы!

Она забирает их. Я остаюсь одна с мыслью, которая пульсирует в голове: Иван знает что-то. И я должна его разговорить. Потому что это может изменить всё.

Я закрываю глаза и вижу лестницу. Оникс. Свет. Я падаю. Или поднимаюсь?

Глава 6. День процедур

На следующий день врачи берут меня в оборот.

Вместо завтрака — стакан воды.

Сначала меня везут на снимки. Цифровой томограф выглядит как космический корабль. Всё сразу, в высоком разрешении. Врач-рентгенолог, молодой парень, показывает: «Вот здесь трещина. А здесь — нет. Повезло, операция не нужна».

Потом тесты. На движение, на чувствительность. Мне проверяют рефлексы, пальцы, локтевой сгиб.

Потом анализы. Медсёстры похожи на сотрудников секретной лаборатории: всё быстро, стерильно, без лишних слов. Мне даже не приходится ждать — всё делают прямо в палате или рядом, в процедурном кабинете, где пахнет медицинским спиртом.

Клиника «Белый лотос» — это не просто больница. Это целый город в городе, многофункциональный медицинский центр самого высокого уровня, где лечат всё — от насморка до онкологии. Здесь пахнет деньгами и стерильностью. И здесь не задают лишних вопросов, если ты платишь.

Я — жена члена Совета директоров, теоретически я тут почти на правах хозяйки.

Здание — стеклянное, многоэтажное, с панорамными окнами и внутренним двором, где растут настоящие лотосы в небольшом пруду. Архитектура — современная, без лишнего пафоса, но с ощущением, что ты попал в будущее. Внутри — мраморные полы, живые растения, мягкие диваны в холлах, картины на стенах, которые покупали на аукционах.

Игорь и Иннокентий — совладельцы. Они входят в Совет директоров, они принимают стратегические решения, они контролируют финансы. Их слово — закон. Они могут назначить или уволить, открыть или закрыть отделение, купить или продать оборудование.

Я первый раз нахожусь здесь в качестве пациента.

Только сегодня я наконец освобождаюсь от стресса падения и начинаю понимать, что со мной происходит. Вчера мои мозги были в отключке, в режиме полу сознательного, медленного, потустороннего, в режиме животных инстинктов.

Какой вздор я несла вчера Ивану!

Иван — главный врач травматологии. Он — не совладелец, он — наёмный сотрудник, хотя и очень высокого уровня. Он подчиняется Игорю и Иннокентию, но имеет свободу в лечении. Ему разрешили применять методы комплементарной медицины, потому что он принёс клинике славу и деньги.

Я вспоминаю, что не раз слышала о нём, особенно о том, как он восстанавливал после травм известных каскадёров, акробатов, попавших в аварии мажоров, которые постоянно что-то себе ломают, гонщиков, несмотря на то, что у спортсменов, например, есть свои клиники. Но Иван владеет чем-то особенным, что помогает восстанавливаться в разы быстрее и без непоправимых последствий.

Да, я слышала о нём, определённо. Просто никогда не видела.

После обеда — процедуры.

Сажусь в белое мягкое кресло, с обеих сторон на меня направлены плоские круги со спиралевидным рисунком, включают ток, и я засыпаю. Я ничего не чувствую, я устала, мне просто хорошо, и плечо почти не болит.

— Что это была за процедура? — спрашиваю медсестру.

— Это восстановит вас в разы быстрее. Клеточный осциллятор Лаховского. Зачем вам? Это ноу-хау шефа.

— Какого шефа? Ивана Петровича?

— Да. У нас один шеф по медицинской части.

— Спасибо. А где можно почитать про этот осциллятор?

— Всё с шефом, Елена Константиновна. Мы не уполномочены.

Иду к себе.

Весь день пролетает со скоростью болида. Я не видела Ивана. Не потому что пряталась — я была занята. Он не заходил. Я думала, что он появится после обеда, но вместо него заходит стройная молодая женщина-врач, яркая блондинка с накаченными губами, не сильно накаченными, но заметно. Серьёзная и сосредоточенная.

Странно видеть такую внешность в белом халате, но врачи тоже люди, как говорится.

— А Иван Петрович? — вырывается у меня.

— Что Иван Петрович? — она пытается поднять брови сквозь свой ботекс. — Доктор Бодров — заведующий отделением…

— Простите, просто… — я не знаю, что сказать.

— Вы тоже попались на чары нашего шефа? — она наконец улыбается, но мне не нравится её улыбка. — Он у нас один на всех. К тому же, сейчас в операционной.

Мне становится неудобно. Я тоже попалась? Она быстро меня приземлила. Сама тоже, скорее всего, среди тех, кто попался, не иначе.

Ещё раз убеждаюсь в том, что жизнь быстро ставит на место тех, кто расслабился и потерял бдительность.

И правда, что я о себе возомнила? Он просто доктор, внимательный и ответственный, а я жена совладельца клиники, где он работает. Как он может относиться к такой пациентке? С подчёркнутой заботой и осторожностью. Вот и всё.

Она смотрит мою карту, спрашивает о боли, ощущениях, состоянии. Что-то помечает в планшете, прощается и уходит. Так себе доктор, но не мне судить.

День заканчивается. Мне плевать, кто там попался на чары Ивана. В глубине души я всё равно его жду.

Около девяти чувствую какую-то опустошённость и выхожу в коридор.

Не могу сказать, что здесь много народу, но и не мало. Кто-то идёт с костылями, кто-то сидит на скамейке с перевязанной рукой, кто-то разговаривает по телефону, прижимая трубку здоровым плечом. Я прохожу в холл, где стоит большой телевизор, в кадках — высокие деревья.

Почему я не вижу его? И почему он не идёт?

Сажусь на диван, смотрю в тёмное окно, где отражается мой силуэт — растрёпанный, бледный, с повязкой на плече. И вдруг в кармане вибрирует телефон.

Я достаю его. На экране — «Игорь». Он звонит мне второй раз за последние дни. Обычно он просто оставляет вещи у медсестры и уходит. Я не хочу брать трубку. Но палец сам нажимает «ответ».

— Лена, — слышу я его голос. Он звучит спокойно, почти участливо. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — отвечаю я настороженно. — Что тебе нужно?

— Я хочу поговорить. По-человечески. Без ссор.

Я молчу. Я жду подвоха. С ним всегда есть подвох.

Глава 7. Вода

— Лена, — продолжает Игорь, и голос становится мягче, почти как в первые годы нашего брака. — Я переживаю за тебя. Я думаю, тебе нужна помощь. Не только физическая. Я говорю о другом. О том, что у тебя внутри.

— У меня внутри ничего нет, — говорю я, и голос предательски дрожит. — Кроме желания развестись.

— Ты не хочешь разводиться. Ты хочешь убежать от себя, — он говорит так уверенно, что я на мгновение задумываюсь: а может быть, он прав? — Ты всю жизнь бежишь от себя. Ты боишься воды, потому что боишься своего прошлого. Ты боишься правды о себе.

— Что ты имеешь в виду? — я чувствую, как внутри меня всё холодеет.

— Лена, — он вздыхает, и в этом вздохе я слышу фальшивое сочувствие. — Ты знаешь, что случилось с твоими родителями в Таиланде.

Я замираю. Сердце начинает колотиться где-то в горле. Не надо. Пожалуйста, не надо.

— Ты заставила их остаться, — продолжает он. — Они хотели поехать на экскурсию, помнишь? Вглубь острова. Там было бы безопасно, и цунами бы их не достал. Но ты уговорила их остаться на пляже.

— Это не так, — шепчу я. — Я не…

— Ты боялась, что отец не справится с управлением скутера, и они попадут в аварию. И они остались. Из-за тебя.

Я слышу, как мой голос ломается.

— Как можно меня в этом обвинять… Я заботилась о них…

— Ты всегда знала, Лена. Ты знала, что это была твоя вина. Ты просто не хочешь признавать. Но я тебя не осуждаю. Я хочу тебе помочь. Я хочу, чтобы ты перестала винить себя. Я хочу, чтобы ты получила лечение. Там, где тебе помогут.

— Ты хочешь запереть меня! — выкрикиваю я. — Ты хочешь сделать меня сумасшедшей!

— Я хочу, чтобы ты выздоровела, — говорит он спокойно, и этот спокойный голос страшнее любого крика. — Ты видишь то, чего нет. Ты вообразила себе, что у меня роман с Гоголевой. Ты вообразила, что я хочу тебя изолировать. Ты упала с лестницы, потому что у тебя были галлюцинации. Ты сама себе это сделала, Лена. Я не трогал тебя.

Впервые хочется расцарапать его смазливую рожу. До крови.

— Ты врёшь, — говорю я. — Ты лгал мне всё время. Ты врал про Гоголеву, ты врал про деньги, ты врал про всё.

— Я не вру, — его голос становится холодным. — Я просто вижу то, чего не видишь ты. Твоя фобия воды, твои истерики, твоя бессонница, твоя паранойя. Это всё — симптомы. Ты больна, Лена. Ты больна, и я хочу тебе помочь. Но если ты отказываешься от помощи — я вынужден действовать через суд.

— Не смей! — кричу я, и голос срывается на хрип. — Не смей угрожать мне!

— Это не угроза, — говорит он. — Это предупреждение. Ты нуждаешься в лечении. Все видят это. И ты скоро увидишь, что я прав. Ты упадёшь снова, Лена. Ты всегда падаешь. Потому что не умеешь стоять на ногах. Ты всегда была слабой. Даже твои родители знали это. Ты убила их.

Последние слова врезаются в меня, как лезвие. Я чувствую, как мир перед глазами начинаем расплываться. Слёзы текут рекой по щекам. Плечо начинает ныть. Вся левая сторона болит до пальцев на ногах. Я слышу его дыхание в трубке — спокойное, ровное. Он ждёт. Он знает, что я сейчас сломаюсь.

— Не смей так говорить, — шепчу я. — Ты не имеешь права.

— Я — твой муж, — говорит он. — Я имею право заботиться о тебе. Даже если ты этого не хочешь.

Он замолкает. Я слышу, как в трубке трещит тишина.