Приказ: Забыть!

Лия Седая

Приказ: Забыть!

Глава 1

– Оля, поехали!

– Сейчас, сейчас! – я загрузила толькочто сделанную фотографию в социальную сеть и подписала:

«Степь. Бесконечная,как моя тоска по Питеру»

Хэштэг:заберитеменяотсюдактонибудь.

– Оля!

Я вздохнула иповернулась к военному УАЗ-ику. Приехала, здрасте. Диплом в сумке, вещи в двухчемоданах. Питер остался где-то там, а передо мной двадцать километров отстанции до маленького занюханного гарнизона в бескрайних степях Забайкалья. Итоска-а...

Я улыбнулась маме черезсилу и пошла к машине.

Хотелось реветь.Отчаянно, по-детски. За спиной уже стучали колесные пары поезда, поехавшегодальше. Все, Ольчик. Нормальная жизнь в большом городе для тебя закончена.Теперь твои будни – палящее солнце летом, дикий мороз с ветром зимой и работа умамы в цветочном магазине.

Изо дня в день,

Изо дня в день.

Окружение – кучасолдафонов, с большими и не очень погонами на плечах. Диких, сходящих точно также с ума от тоски здесь. Но они-то заперты тут приказом. Меня за что?

– Садись, – мама уже сидела на заднемсиденье служебного УАЗ-ика. Улыбнулась мне, похлопала по твердому сиденью рядомс собой. – Я так по тебе соскучилась. Сейчас приедем, отдохнешь хоть от дороги.

Я сцепила зубыпокрепче.

Я не устала. Я готовапрямо сейчас запрыгнуть в вагон и вернуться обратно. Мама... По ней я скучала,да, тоже. Все эти годы, пока жила у бабушки в Питере. Отца перевели сюда, когдамне было еще пятнадцать. Они уехали, а я осталась там. Старшие классы,университет. Меня решили не дергать.

Я приезжала сюда наканикулы, но каждый раз рвалась обратно.

Тут не жизнь. Тутболото. И теперь я тоже должна тут жить, так решил отец.

– А где папа? – я не оставляла надежды,что смогу его хоть как-то уговорить.

– На службе, – вздохнула мама.

Ну, да. Разумеется.

Где же ему еще быть?

– Сегодня проверка какая-то, да,Александр? – обратилась мама к молоденькому сержанту, что привез ее сюда замной на служебном УАЗ-е.

– Так точно, Аврора Алексанна, – бодроотозвался он. – Товарищ полковник приказал вас отвезти и сразу в часть, машинанужна.

– Понятно, – опять вздохнула мама. – Ну,давайте тогда побыстрее, что ли.

Я отвернулась в окно.

Как мама к этомупривыкла? Она, как и я, выросла в Питере. Утонченная барышня, точно так жевоспитанная бабушкой. Театры, спектакли, художественные галереи, музыкальнаяшкола по классу скрипки.

– Оленька, ты только замуж за военногоне выходи, пожалуйста, – просила бабушка, промокая слезы кружевным платком. –Не становись как твоя мать, не закапывай свою молодость и образование радиармейских кобелей.

УАЗ-ик подскочил напервой кочке грунтовой дороги и все мысли из моей головы вылетели тут же.

Вцепившись с мамой другв друга, мы затряслись одновременно. Послушный приказам сержантик гнал орущуюот натуги машину в гарнизон словно бешеный. А я думала о том, чтобы неприкусить язык в такой тряске. Обо всем остальном я подумаю потом.

Если мозги мне невытряхнут, конечно.

– Устала? – мама прижалась губами кмоему виску, обнимая тонкими руками.

– Нет, – я прижалась к ее груди головой,как когда-то в детстве. – Соскучилась сильно.

Все, что могло меняхоть как-то примирить с этим местом, это она, мама. Если бы не было ее, я бысюда точно не вернулась ни за что. А вот с отцом точно будут скандалы. Для негоне существует слов «не хочу» и «не буду».

Солдафон – самоемягкое, что говорила бабушка в его адрес.

Она была для него самойнастоящей тещей, той, что из анекдотов. Ненавидела его с момента их свадьбы смамой. Он на ней объявил, что получил распределение на север и увез маму туда.А потом на Кавказ. А потом на восток страны. Протащил маму по всем краям ивесям, зарабатывая каждую звезду на свой погон тяжелым трудом. Укралединственную дочь у бабушки, как она говорила.

А теперь вот, заставили меня приехать сюда.

Я с отвращениемпосмотрела на приближающиеся дома. Серые, выветренные пятиэтажки. Служебноестарое жилье. Длинный белый бетонный забор вокруг всего гарнизона ивеселенький, раскрашенный красной и белой краской домик КПП на въезде.

– Ну, вот и приехали, – мама ещепоплотнее обхватила меня.

– Ты пойдешь на работу сегодня? – япосмотрела на нее снизу вверх.

– Нет. Сегодня я только с тобой, – мнедостался еще один поцелуй в лоб. – А завтра вместе пойдем, посмотришь хоть,вспомнишь.

Я тихонько вздохнула.

Не хочу.

Мне даже сам воздухгарнизона казался затхлым. Сержант достал мои чемоданы, почти бегом затащил ихна третий этаж, где была квартира родителей, а я помогла выйти маме.

– Олечка, я же забыла! – она всплеснуларуками. – Надо было хлеба купить, закончился. Давай сходим? Тут недалеко.

– Мам, там вещи на площадке, – я пожалаплечами. – Давай я схожу сама, а ты иди домой. Спасибо!

Сержант, уже прыгающийза руль, только кивнул.

Дал по газам, заставляямашину почти подпрыгнуть, обдал нас облаком вонючих выхлопных газов и уехал всторону военной части.

– А деньги у тебя есть? – мамасхватилась за сумку.

– Все есть, мам, – я еще раз обняла ееза плечи. – Иди, я сейчас. Черный же?

– Да, – она улыбнулась, будтообрадовалась, что я помню их с папой вкусы. – А себе возьми батон, там хороший.Помнишь куда идти?

– Помню, – я улыбнулась.

Батон мне не грозит.

Я уже как год хлеб неем. Фигура важнее. Но маме пока об этом говорить не стоит, попозже. А папелучше вообще не говорить никогда.

Сумочка привычно легла наруку.

И я невольно дернулась.Занервничала. Оглядела себя. Легкое белое платье с оборками, сверху длинныйпиджак и ремень на талии. Кроссовки и брендовая сумочка-седло.

Для Питера я выгляжумаксимально идеально.

А вот для местных...

Да и плевать! Я вздернулаподбородок. В конце концов, сплетни, что дочка начальника части приехала домой,все равно поползут. Так пусть уж будут объемнее, менять свой гардероб я нестану.

Подружек у меня тутнет. Одна-единственная знакомая была еще по школьно-каникулярным временам, ноздесь ли она сейчас, я даже не представляю.

– Вау! – надо мной громко присвистнули.

Я резко вскинулаголову, поднимаясь на крыльцо продуктового магазинчика.

– Какая цыпа! – передо мной стоялмолодой парень в майке защитного цвета и камуфляжных штанах. – Ты кто такая,прелесть моя?

– Пройти дайте, – я удержаланевозмутимое выражение на лице.

Начина-ается...

Местные оболтусы туткак тут.

– Лед, погнали, – его хлопнул по плечувторой парень, выскочивший на крыльцо. – Полкан усечет, шкуру снимет!

– Погоди-и, Лех, – тот, кого назвалиЛьдом, даже не обернулся на товарища.

Я улыбнулась ехидно.

Полкан, это видимо, промоего отца. И он, да, шкуры спускать умеет, я сама лично видела как-то. Этомугорячему Ледку осталось совсем немного, чтобы заработать мою ненавязчивуюжалобу.

Вот что-что, а за меняпапа был всегда готов кому угодно голову оторвать.

Подтает паренек, этоточно.

– Заяц, – он спустился на ступенькуниже, вставая прямо передо мной.

Надавил своей мощнойфигурой, широкими плечами и такой же необъятной харизмой. Я даже немножкоприщурилась. Надо же, какая улыбка ослепительная у обычного вояки.

– Ты кто, а? Почему я тебя раньше тут невидел?

– Заяц? – я фыркнула. От него простонесло наглостью и вседозволенностью. – Ты бы лучше своего друга послушал ибежал скорее. А то ведь и правда проблемы будут.

– А я не из ссыкливых, зайчик, – онприщурился, выдавая мне свои ямочки на щеках улыбкой. – Я проблемы решать умею.Так как звать?

Я усмехнулась.

Наглец, да. Я такихборзых давно не встречала, в Питере сейчас молодые люди больше проработанныепсихологами и неагрессивные. Но страшно мне почему-то не было. Забурлила во мнепапина пробивная натура. И я не растерялась, посмотрела прямо в отливающиезеленым, в цвет формы глаза:

– Меня тебе не решить, Лед, – я повторила услышанное прозвищес самой сладкой своей улыбкой. – Я дочка твоего командира.

Глава 2

Он прищурился ещесильнее.

Подозрительно и одновременно предвкушающе. Какбудто я ему не в родстве с его командиром призналась, а приговор только чтовынесла. Хотя, если разобраться, по сути, так оно и было. Оставалось толькождать.

Когда же у этого «нессыкливого» сработает рефлекс подчиниться и свалить, а я в очередной разразочаруюсь во всей этой громаде под названием «армия»?

– Лед, ты задрал, погнали!

Я на друга этогонахального мачо даже смотреть не стала.

Вот он правильный. Ончувствует опасность, свой филей бережет, сразу видно.

– Да, твою же ма-ать, – протянул онпочти сразу же. – Дождались!

К магазину, сноваоглушительно тарахтя, подкатил тот же самый УАЗ-ик, на котором меня встречаламама. Вот только вышел из него как раз тот, кому и было положено на немкататься.

– Ледов!

– Я, товарищ полковник! – мой мачо вмайке вытянулся, вскинул подбородок по-уставному, но от меня не отступил ни насантиметр.

Мускулы по его покатымплечам плавно перекатились, расправляя их и замерли. Я вцепилась в обшарпанные,покрытые сотней слоев краски перила гарнизонного магазинчика. Отвернулась отнего, чтобы не смотреть на накачанное мужское тело.

Откуда он тут вообще...Такой?

– Почему не на службе? – отец подходил кнам, и я уже четко видела, как у него задрался правый уголок верхней губы.

Ох, не завидую я тебе,Ледов...

Папа злой и сильно.

– За водичкой заезжал, товарищполковник, – еще шире оскалился Ледов. Покачал запотевшей полуторалитровойбутылкой воды в руке. – Жарко в центре, сами ж знаете.

– У тебя три бойца на дежурстве стоит,не мог их послать? В часть!

– Есть! – мачо резко скосил на менявзгляд и подмигнул.

Я никогда не умелачитать по губам, но не понять его беззвучное: «Увидимся» было невозможно. Мнедаже засмеяться захотелось. Ну, нахал!

Видимо, такомукрасавчику никто никогда не отказывал, вот он и уверен в своей неотразимости.

– Оля.

– Папа! – я практически упала народителя.

Обхватила крепкую шею,натертую годами ношения воротничков от формы. Уткнулась в нее носом, вдохнула сдетства знакомый запах. В носу защипало.

– Дома моя девочка, наконец-то, – рукиотца обхватили меня за талию.

Сдавили так, что ребразатрещали, но так же быстро и разжались.

Эмоции для военных подзапретом. Непозволительная роскошь, особенно на улице, где каждый можетувидеть, как тает от отцовской любви суровый командир всея гарнизона.

– Ты почему здесь одна? – папаотстранился первым и поднялся на мою ступеньку.

– В смысле – одна? – я даже засмеялась.– А с кем мне быть еще?

– Оля!

– Мама отправила за хлебом, – послушноотчиталась я, не рискуя трепать отцу служебные нервы в первый же день своегоприезда.

– Аа, понял. Ну, пойдем, купим, – отецпотянул меня за руку в двери магазина. – Я бы все равно привез, но раз уж тыпришла.

В магазине было уныло.

Высоченные, под потолокстеллажи, заставленные консервами, упаковками, пакетами, коробками. Два ларя сзаморозкой, где я не увидела своих привычных продуктов.

Ни тебе нарезок. Нирыбных стейков. Вот туша кеты была! Но ведь с ней столько возни... Разморозить,разделать, нарезать. А потом снова замораживать?

Я покрепче сжала зубы.

И тут люди живут, да. Яне спорю. И ко всему привыкнуть можно. Вот только я не хочу, что поделать.Зачем понижать качество своей жизни, когда можно этого не делать? Все ведьрешается покупкой обратного билета...

Я хмыкнула.

И скандалом...

– Дочь, пойдем? – я обернулась к отцу ипоймала заинтересованный взгляд продавщицы.

Стало неприятно.

Тут десять пятиэтажек.К завтрашнему утру они все будут знать, что к командиру приехала из Питерадочка. Повышенное внимание обеспечено, как бы я ни старалась его избежать.

Неизбежное зло, я этопонимаю. Нужно просто смириться.

– Пап, а может, пешком? – меня замутилоот одного взгляда на УАЗ-ик.

– Что, внутренности вытрясло? – папатихо, по-доброму, засмеялся.

– Угу, – я с радостью вцепилась в егоруку, понимая, что он не против со мной пройтись. – А еще в поезде стольконасиделась, что шевелиться хочется нестерпимо.

– Езжай, – отец махнул зажатой в рукебуханкой хлеба водителю. – Ну, пойдем тогда. Докладывай, что интересного было впоследнее время у тебя.

И я начала болтать.

Шла как маленькаядевочка с отцом за руку, глазела по сторонам, заставляя себя не расстраиватьсятому, что вижу. Рассказывала ему про экзамены, про декана, который пыталсязанизить мне оценку, но ему не позволили другие члены аттестационной комиссии.О том, как я отхватила последний билет на самолетный рейс в удобное для себявремя.

Даже не ожидала от себятакой словоохотливости, если честно.

Бабушка всегда укоряламеня, что я немногословная, в отца. Но вот сейчас, когда он шел рядом и егогрубоватые пальцы гладили меня по тыльной стороне ладошки, мне хотелосьболтать. Вываливать ему всю свою жизнь.

Понимать, что он, пустьи молчит в ответ, но он меня слушает, он меня слышит. И ему действительноинтересно.

Это грело.

С мамой, хоть мы и былиблизки, я редко так разговаривала, она всегда была чуть отстраненная. Холодная.А с папкой было тепло, несмотря на то, что спорили мы с ним порой до хрипоты.

– Заходи, – папа распахнул передо мнойдверь квартиры, когда мы поднялись на этаж. – А где вещи твои?

– Я занесла, я, – мама уже спешила к намиз кухни. – Здравствуй, Гена.

Отец не поздоровался.

Он отложил буханку назеркало в прихожей и маму обнял. Поцеловал звонко в уголок губ, заставляя еепокраснеть передо мной. Я отвернулась и спрятала от нее свою улыбку.

Эх, родители!

Повезло вам. Я вот дажеосуждать не могу вас, хотя бабушка всю жизнь мне говорила, что ваш союз ошибка.Нет, не ошибка. Им уже под пятьдесят, а любят они друг друга, что даже завидночуть-чуть становится.

Редкость это, такаяпреданность друг другу сейчас.

– Мам, а ты куда вещи...

– В комнату, – она выскользнула из рукотца. – В комнату твою отнесла. Ты иди, хоть посмотри, я там вчера прибраласьперед твоим приездом.

– Зачем таскала тяжести? – заворчал нанее отец, но я их уже не слушала.

Я вошла в свою комнату.

Маленькую, вытянутую.Сюда помещался только шкаф, стол и полуторная кровать. Перед ней стояли моивещи, их я аккуратно обошла. Присела на покрывало с розовыми зайцами иморковками.

Оно у меня еще сдетства.

Качественная вещь, скольколет ему уже, а вид как у нового. Я коснулась мягкой ткани ладонью. Папапокупал, я помню. Я посмотрела в окно. Темно, из-за пышных оборок тюлясолнечный свет с трудом проникал в комнату.

Мне здесь всего мало.

Мало воздуха, малосвета. Мало пространства. Здесь потолки не по четыре метра, как в бабушкинойквартире в Питере. Здесь бескрайняя степь на сотни километров кругом, но язадыхаюсь отчего-то. Я медленно вдохнула через нос. Еще медленнее выдохнула.

Ты справишься, Ольга.

Просто найди правильныеслова для отца. Все зависит от него. Если он разрешит вернуться, мама против небудет. Она никогда против его решений не шла.

– Олечка, ты помыла руки? – донесся еевеселый голос. – Я уже накрываю!

Я улыбнулась одними уголкамигуб.

Режим приема пищи. То,что было неизменно всегда. Что с маминой стороны, воспитанной бабушкой, что сотцовской. У того все всегда по расписанию.

– Сейчас, мам! – я быстренько уронилачемодан на пол, расстегнула его, достала легкое домашнее платье.

Сняла с себя дорожнуюодежду, переоделась.

И даже вздрогнула,когда оглушительно звякнул смартфон. Рано же еще. С Питером разница в шестьчасов, кто мог мне написать в такое время?

Над незнакомым номеромя задумалась лишь на секунду. Палец сам ткнул в оповещение, разворачиваястраничку коротких сообщений.

«В одиннадцать заеду затобой, зайчик. Покатаемся»

Телефон чуть не выпализ пальцев. Кто... А-а-а... Зайчик, значит, все-таки? Изумление сменилосьвосхищенным бешенством за мгновение.

Где он мой номер нашел,где?!

У кого? Его ни у коготут нет в гарнизоне, я его полгода назад поменяла. Я даже засмеялась. Вот жук!Уровень нахальства товарища Ледова был таким немыслимым, что не восхититься имне получалось просто.

Каков мачо!

И ведь даже не спросил,хочу ли я с ним кататься, просто поставил перед фактом. А самое главное – начем кататься? На военном УАЗ-ике? Тогда его точно ждет разочарование.

– Доча, ты идешь? – в спальню постучалпапа. – Мама без тебя мне суп не дает.

– Бегу! – я отбросила телефон, смахнувсообщения наверх.

В ванной пришлосьпотесниться вместе с папой.

– Кстати, – он как всегда подрыгалруками, сбрасывая капли воды куда попало.

– А? – я старательно намыливала кистирук вместе с запястьями.

– Чтобы рядом со старлеем Ледовым я тебябольше не видел, поняла?

– Чего? – я растерялась.

Округлила глаза взеркале перед собой.

А я при чем вообще? Этоне я к нему первая подошла.

– Того. Узнаю, что подкатывает к тебе – из комнаты невыйдешь.

----------------

Друзья, мой первый черновик на Литрес!

Приглашаю вас читать историю со мной в процессе написания. Буду рада, если напишете ОТЗЫВ и поддержите СЕРДЕЧКАМИ. Обязательно подписывайтесь на уведомления, чтобы узнавать о новых главах.

Обнимаю, ваша Лия Седая

Глава 3

Я раздраженноплюхнулась на табуретку в кухне.

А какого, собственно, черта?!

Папа невозмутимо взялкусочек хлеба из плетеной корзинки и разломил его пополам. Зачерпнул ложкоймамин фирменный супчик. Будто ничего такого только что не произошло!

А мне что делать?

Смолчать? Промолчу,значит, вину свою признаю. А у меня ее нет! Я не виновата, что ко мнеприцепился какой-то борзый старший лейтенант, которого я раньше и в глаза-то невидела. И меня теперь из-за этого наказывать?!

– Пап.

– М? – он даже не оторвался от обеда.Точно так же, спокойно продолжил есть.

– Пап, это нечестно! – возмутилась я.

– Что такое, Оля? – мама подняла на меняглаза. – Что нечестно?

– Папа пообещал меня запереть дома, еслико мне кто-то там подойдет, – я, как в детстве, почувствовала поддержку с еестороны.

– Маму не впутывай, – отец с легкимзвоном зацепил ложкой дно тарелки.

– Во что не впутывать?

Мама сразу женахмурилась, а вот я нахохлилась как воробей. Это было одно из самых строжайшихпапиных условий – ничего маме не рассказывать, ни о каких наших ссорах.

Папа маму берег отлюбых волнений и переживаний.

Но она, конечно, обэтом его запрете знала.

– Так, дорогие мои, – мама отложилаложку. – С момента приезда Оли не прошло и двух часов, а вы уже успелипоспорить?

– Никаких споров, Аврор, – отперся отец.– Суп тебе сегодня особенно удался, ты знаешь?

– Гена, – мама покачала головой, но явидела, что похвала ей приятна.

А вот у меня аппетитпропал окончательно.

Сейчас будет все каквсегда. Родители не станут конфликтовать из-за папиных слов, мама никогда непойдет на это. Я и росла точно так же: если отец сказал «нет», значит это «нет»для всех безоговорочное.

Да я и не хотела бы,чтобы они поссорились, но ведь это на самом деле нечестно!

– Спасибо, мам, – я тоже отложила ложку,поболтав ею бесцельно в тарелке.

– Оля! Ты же ничего не съела!

– Устала просто в поезде, – я началаподниматься. – Пойду, поле...

– Села.

От тихого приказа отцастало холодно вмиг.

И я послушно опустиласьна табуретку снова. Ну, вот. Этого я и боялась. Добрый и любящий папкавыключился, остался только безжалостный вояка-солдафон, требующий чтобы всебыло только согласно его воле и никак иначе.

И мама была бы не мама,если бы тоже этого не поняла.

– Гена! – взмолилась она. – Ну, расскажимне!

– Рассказывай, – отец взял с общейтарелки котлету и переложил на свою. Поглядел на меня исподлобья, мельком.

Класс...

Теперь еще и я должнарассказать то, чего не знаю и не понимаю. Но попытаться надо. Хотя бы так мамавытянула его на разговор. Упущу шанс – сидеть мне взаперти постоянно.

Этот Ледов же мнесмс-ку прислал!

А если он вообще к намдомой явится? У него, кажется, берегов благоразумия не существует в принципе!Вот тогда точно наступит финиш! Тогда пощады не будет никому, ни ему, ни мне.

– Я пошла в магазин, – я царапала ногтипод столом, чтобы никто не увидел. За эту привычку меня с детства ругали. – Комне подошел молодой человек, захотел познакомиться. Потом, как оказалось, этопапин подчиненный. И папа запретил мне с ним общаться, точнее, даже смотреть вего сторону. Сказал, что посадит дома под арест, если что.

Мне даже самой сталосмешно.

Мне двадвать два! Я ужеинститут закончила, у меня диплом вон, в чемодане. А меня под арест, как подросткабестолкового!

– А что за молодой человек? – мамадотронулась до моего плеча в мимолетной попытке поддержать.

– Ледов, – папа доел котлету и откинулсяна стуле. – Помнишь такого?

– Помню, – мне показалось, что мама дажеслегка побледнела.

– Может, вы мне хотя бы объясните, чтотакого в этом Ледове, что к нему подходить настолько опасно?

Я возмущенно смотрелато на одного родителя, то на другого. Они так и будут говорить загадками? Яуже, если честно, себя дурой какой-то чувствую. Просто не старлей, а зло воплоти!

Гарнизонный ужаскакой-то.

– Олечка, – мама заставила меня достатьиз-под стола руку силой и положила свою ладонь на мою. – Ходят слухи...

– Хэх, – отец даже усмехнулся. – Слухи!

– В общем, ходят слухи, что этот молодойчеловек плохо, – мама замялась. – Плохо относится к девушкам.

– Что значит, плохо?

– Значит, он их пользует по назначению,а потом кидает.

– Гена! – возмутилась мама.

– Что, Гена? – отец встал и сам сталналивать себе чай. – Ольге двадцать два, Аврора. Она росла в Питере, без нас стобой. Ты думаешь, наша дочь фиалка?

От ушей к щекам поползгустой удушливый жар.

Мне двадцать два, да.Но тему секса, а именно на нее сейчас намекнул отец, я обсуждать с родителямиготова не была. И никогда, наверное, не буду готова! У них же любовь воздушная!

Будто бесплотная.Ангельская какая-то, по-другому не скажешь.

– Значит, так, Олька, – папа шумноотхлебнул из чашки и снова сел за стол. – Ледов этот пахарь-трахарь местный.

Мама подавилась вдохом,а я покраснела еще больше.

Папа! Военный до мозгакостей!

Чувство такта – чтоэто?

– И ты, насколько я его знаю, а я егознаю, его заинтересовала. Свежее мясо приехало в его понимании. Девкигарнизонные к нему липнут, а те, кто не липнет – те для него объект охоты. Таквот ты, Оля, моя дочь. Если я узнаю, что ты хотя бы посмотрела в его сторону, ятебя сам накажу, поняла меня? Ледов мудак тот еще, а я хочу, чтоб ты внуков мнеродила от законного мужа, а не в подоле принесла.

– Гена! – мама ахнула.

– Все, я сказал, закрыли тему, – отецснова поднялся. – Мне на службу пора. Проверки эти сраные...

Он поднялся и вышел вприхожую, где для его формы была отведен специальный крючок на вешалке.Зашуршал, захрустел шевронами, накидывая куртку. А я поглядела на маму.

По ее лицу можноопределить всю гамму чувств культурной женщины, которая, вот незадача, когда-товлюбилась в военного и несмотря на все тяготы и его неотесанную жесткость,продолжает это делать.

– Я сейчас, – мама погладила меня поруке и тоже встала.

Я слушала, как родителипрощаются, даже различила звук поцелуя, но все равно чувство было, будто меняпыльным мешком по голове огрели.

Нет, что-то такое я ипредполагала, когда этот Ледов ко мне подошел.

Это же считывалось снего. Но вот то, что он бросает беременных от него женщин... Это жестко дажедля не фиалки, как выразился папа.

Это мерзко.

– Оля, – мама, закрыв за отцом дверь,вернулась на кухню. – Поешь, дочка. Я же старалась.

– Конечно, мам, – я машинально взяласьза ложку.

Это кошмар!

Просто кошмар! И чтомне теперь делать? Если он сам ко мне пристает и уже даже номер мой разыскал,мне нужно отмораживаться? Изображать синий чулок и перебегать от него на другуюсторону улицы?

Черт, тут и улиц-то нетв гарнизоне...

– Оля, ты не сердись на папу. Хочешьчаю?

– Я хочу твою котлету, – я улыбнулась. –И я не сержусь, мам.

– Он пытается тебя защитить, – онавздохнула. – Старлей этот, Ледов, правда, не очень хороший человек. Я особо нис кем не общаюсь, ты же знаешь. Но люди в магазин заходят, разговаривают, яслышу.

– Он, правда, бросил беременную девушку?– я судорожно сглотнула сухим горлом.

– Так говорят, – мама пожала плечами, апотом улыбнулась. – Но ты не бери в голову. Не твой человек, а если что, папаему быстро охоту отобьет на тебя смотреть. Ты мне лучше расскажи, что ты делатьсобираешься дома?