Одна секунда

Каждый день, как отдельный ад: девушки стесывали свои ладони от того, что им приходилось драить все вокруг старыми, жесткими, уже пожелтевшими тряпками; все конечности болели от тяжестей, которые они носили целыми днями, и досок, на которых спали; их тошнило от постоянной качки и странной похлебки, которую подавали ежедневно на завтрак, обед и ужин. И самое невыносимое, то, от чего они буквально скрежетали зубами, — нежелание выслушивать приказы от старых, вечно пьяных и всегда воняющих рыбой командиров. Они даже попали в небольшой шторм на второй день и, спрятавшись в трюме, потому как не знали, что делать, привязывали все, что могло опрокинуться или ходило ходуном. Но все же это было не так уж и плохо по сравнению с тем, чего они боялись и ждали, словно в горячке.

На удивление подруг, остальные дни прошли почти без происшествий, как будто вся Вселенная хотела, чтобы они добрались до Онфлер. Однако это самое "почти" чуть не отправило их назад или, чего хуже, в темницу. Когда корабль прибыл во французский порт, капитан лично вышел отдать указания своей команде и проконтролировать выгрузку товара. Уильям Смит построил всех на верхней палубе, а после следил за тем, как матросы по очереди спускались по трапу. Девушки поняли, что следование друг за другом может сыграть с ними плохую шутку, ведь капитан стоял слишком близко; главное — попасть в первую сотню, иначе придется задержаться здесь намного дольше.

Первой буквально проскочила Джуанна; остальные выдохнули, чувствуя легкое облегчение. Мари и Луиза стояли довольно близко и покрывались мурашками под пристальным взглядом самого сурового капитана семи морей, но все же у них получилось покинуть "Святую Жозефину". Когда Дастэна подошла к трапу, то мимолетно взглянула на капитана, тогда он резко схватил ее за предплечье и отвел в сторону. Джонсон стояла уже близко, поэтому слышала их разговор:

— Как твое имя, матрос? — требовательно говорил Смит, почти прикрикивая, потому что ответа так и не было, — Немедленно!

— Джек, — тихо отозвалась та, пытаясь сделать тембр голоса намного ниже ее собственного, высокого и звонкого.

— Или лучше, например, Дженна?! Как ты попала сюда и сколько вас здесь?! — кричал капитан.

— Я… я… нет, я всего лишь…

В этот момент Элизабет поравнялась с ними и не могла отвести взгляд с Тэни, которая обливалась слезами, и Блэка, злобно смотрящего на нее.

— Чего встал? Пшел прочь! — выкрикнул Уильям и отвернулся, чтобы позвать лейтенанта.

В тот самый миг, когда Филлипс освободилась из его крепкой хватки, Джонсон схватила ее руку и побежала вниз по доске, опустевшей к этому времени. Перепуганные матросы не знали, что им делать и как реагировать на то, что с их корабля сбегают две девушки (а поняли они это, потому что с голов беглянок слетели банданы).

— Поймать их! — провозгласил грозный голос.

— Джу, Лиз, Ви, бегите! — крикнула Бет, и с разных концов портовой набережной три подруги устремились в город, стараясь не потерять друг друга из виду. Вдруг Джонсон перестала чувствовать в своей руке руку Дастэны:

— Тэни! Ты с ума сошла?! Нам надо бежать! — она пыталась схватить подругу, но та легко увиливала.

— Нет! Я не могу! — как будто самой себе говорила Филлипс.

— Быстрее! Они же сейчас догонят нас! — высматривала младшая матросов, потерявшихся из виду, пока они не появились за спиной подруги, — Что ты делаешь? — ужаснулась Элизабет, когда Дастэна стала отходить назад, туда, откуда на них несся капитан Смит.

— Капитан! Одна здесь!

— Т-Тэни?!

— Прочь! — сверкнула темными глазами старшая.

— Я не могу бросить тебя!

— Он мой! Исчезни! Пока я сама не притащила тебя к нему! — Элизабет отвернулась от девушки, скрывая слезы, что катились по щекам, и побежала к Джуанне, Луизе и Мари, которые наблюдали за этой сценой с холма.

Бет хватило времени, чтобы добраться до остальных, пока Дастэна уже находилась в руках Смита. За ними продолжали гнаться, поэтому Джонсон в последний раз взглянула на Тэни и капитана, заметив на его губах ухмылку, адресованную именно ей, и девушки пустились со всех ног к повозкам, стоящим недалеко. Они быстро кинули маленький мешочек с монетами на стол юноши, понимая, что там раза в два больше, чем нужно, и Луиза, ловко запрыгнув на козлы, погнала лошадей вперед, пока Джу, Ви и Бет еле удерживались от сильной трясучки, создаваемой кочками, и быстротой езды из-за минимального количества времени на спасение.

— Все, Лиз, хватит! Сбавь скорость, они нас уже не догонят! — через десяток минут сказала Анита, а после обратилась к Элизабет:

— Что у вас там произошло?

— Я не знаю, это случилось так быстро, что я не успела даже понять, что надо делать.

— Она тебе что-нибудь сказала? — спросила Мари, не осмелившись назвать имя подруги.

— Да, Тэ… она кричала что-то про капитана и про то, что не может оставить его. Я не понимаю…

— Это все, что она сказала? — слишком удивленно прозвучали эти слова от Луизы.

— Вы думаете, я буду лгать?!

— Я не это имела в виду. Я просто удивилась этому.

Между девушками повисло отчужденное молчание: каждая думала о Филлипс и боялась что-либо говорить, поскольку боль могла вылиться криками на подруг. Не так они представляли себе первый день во Франции, где, как им думалось, должны осуществиться все их мечты. Нельзя сказать, что Джонсон было больнее остальных, просто с Дастэной они познакомились раньше всех, и Бет прямо сейчас вспоминала, как это произошло.

Семь лет назад Элизабет пошла в "Мон-пасоль Тремье". Это место с первых секунд не понравилось ей, поэтому она вела себя закрыто и безразлично, из-за чего никто не хотел с ней говорить. Так и прошел первый учебный год. В следующем к ним пришла Дастэна. Все говорили о том, что она богата, красива и осиротела, но больше, конечно, о ее богатстве. Пусть Филлипс и вела себя высокомерно и отстраненно, за что ее считали чересчур гордой и самовлюбленной, но только Джонсон знала, что после занятий она шла домой самым длинным путем и плакала… каждый день. И каждый день целых три месяца, когда Элизабет возвращалась к семье, она видела впереди идущую Дастэну. В какой-то момент ей стало жаль девушку, и Бет подошла к ней. На удивление, та не оттолкнула и не сбежала, а лишь тихо плакала на девичьем плече, обнажая душу и рассказывая обо всех тревогах. С того самого дня девушки ходили вместе и начинали открываться друг другу. Правда, Элизабет иногда считала Дастэну слишком "липкой", а Дастэна Элизабет — слишком "холодной", но, тем не менее, они так и оставались хорошими подругами, а после еще и познакомились с Джуанной, Луизой и Мари.

Забывшись в своих воспоминаниях, она не сразу заметила, что ее звали:

— Бет, все в порядке?

— Да, Мари, все хорошо. Что-то случилось?

— Прижмитесь к левому краю, чтобы повозка не соскочила, — сказала Луиза и показала взглядом на пятнадцатиметровый спуск под ними, ведущий прямо в реку.

— Мне кажется, нам лучше выйти: здесь слишком узко для целой повозки, — вслух подумала Анита, — Ой!

— Тихо! Не двигайтесь! — вскрикнула Фурнье, когда одно колесо стало скатываться по склону, — Сейчас я вывезу нас.

— Боже…— прошептала Мари, увидев этот каменистый обрыв почти под собой. Их повозка стала накреняться в сторону, и послышались боязливо-тревожные вскрики девушек. Луиза повернула лошадь прямо к реке и пустила вниз. Бет, Джу и Ви не могли удержаться, поэтому их тела перекатывались, сталкиваясь, в телеге, пока та, в конечном итоге, не упала с брызгами в воду, потеряв задние колеса и почти все сено, которым было устлано дно повозки.

— Луиза! — в смятении звали ее подруги, зная, что она не умеет плавать, — Лиз, ты где?

Девушка, еле державшаяся на поверхности воды, в это время пыталась отстегнуть упряжку лошади, которая громко ржала, чтобы животное не утянула река вслед за собственным течением. Это было совсем не просто, ведь конь барахтался, и легкие волны отталкивали Фурнье, заставляя на мгновенье окунаться с головой. Когда она хотела снова попробовать что-либо сделать, сзади ее уже удерживали подруги, утягивая к берегу.

— Нет! Я должна ее спасти! Отпустите меня!

— Луиза! Не делай этого! — кричала Элизабет.

— Ты ей не поможешь! — уверяла ее Джуанна.

— Отпустите! Я должна! Вы не понимаете! — уже в слезах молила девушка, все еще слыша лошадь и видя, как она старается всплыть.

— Сейчас. Джу! — кивнула ей Мари, и они поплыли к животному. Вдвоем им удалось спасти ее, хотя, вероятно, она вдоволь наглоталась речной воды, а после девушки поплыли к берегу, на котором их уже ждали Луиза и Элизабет.

— Спасибо, — воскликнула младшая и, подскочив, обняла подруг, роняя на их плечи слезы благодарности.

Из-за потери средства передвижения четырем девушкам пришлось дальше добираться пешком. Впереди были еще сутки пути до самого Парижа, которые показались сущим адом для них, таких уставших, голодных и в мокрых одеждах под прохладным ветерком. Ночевать вообще пришлось на какой-то поляне возле редкого леса, а утром Фурнье еле стояла на ногах. Но все же им удалось к вечеру добраться до города мечты.

Джуанна договорилась с какой-то старушкой, что они поживут в стареньком домике, состоящем из всего двух комнат, на окраине Парижа. Это было не самое лучшее место для жилья, но дешевое и с крышей, защищавшей от дождя. Итогом дня послужила болезнь Луизы, которая теперь просто лежала и не могла вымолвить ни слова, находясь в бреду и горячке.

Пусть и не так, как они себе представляли, пусть пережив страдания, боль и усталость, промерзнув и голодая, но все же Джуанна-Анита, Элизабет, Мари и Луиза обрели свое долгожданное новое начало в самом центре Французской империи…

СТОЛКНОВЕНИЕ

Часть 2: "Смысл, найденный в бессмысленном".

Глава 1:

В тот день, когда юные девушки только готовились к своему опасному путешествию на "Святой Жозефине", когда они еще даже не подозревали о предательстве Дастены, принц возвращался со своей "непристойной" прогулки обратно в замок.

Его мысли были далеко от этого мира, витали в воздухе, будто растворяясь в нем; Шон и представить не мог, что этот совершенно обычный день приведет к таким ужаснейшим последствиям…

Тихо проникнув во дворец, он сразу направился в свои покои, где несколько часов Этан изображал принца. Но, на удивление, они оказались пусты. Тогда Кевин облачился в привычную для Его Высочества одежду и отправился искать пажа, про себя размышляя о том, что сегодня их обман, вероятно, вскроется. Коридоры, спальня Кюри и весь этаж оказались непривычно безлюдны, из-за чего в сердце Вальфре поселился страх, а дрожь пронзала его тело.

— Ваше Превосходительство. Ваш отец желает видеть вас в тронном зале, — словно из воздуха появился Джозеф.

— Когда? — нервно сглотнул принц, чувствуя, как холодеют ладони.

— Немедля. Прикажете проводить? — поклонившись, спросил Ли.

— А… как долго меня ищет отец?

— С самого обеда, Ваше Высочество. Пройдемте?

— А? Да, конечно.

Они шли невыносимо медленно, хотя, возможно, так казалось только Шону, который в это время сжимал кулаки до побеления костяшек пальцев и продумывал, что скажет в свою защиту и защиту друга.

— Джозеф? — вдруг позвал он слугу, на что тот коротко хмыкнул и устремил взгляд на господина, — Где сейчас Этан?

— Мне не велено говорить, Ваше Величество.

— Джозеф, прошу. Я должен знать.

— Его отвели в темницу, но для вашего отца, я был нем.

— За что?

— Не знаю, милорд.

— Спасибо… Отец не узнает об этом разговоре…

Первое, что увидел Кевин, зайдя в тронный зал, — разгневанное лицо правителя с полным ярости и, будто отсутствующим, стеклянным взглядом, устремленным на сына. Все его тело находилось в напряжении: нога слегка постукивала каблуком по натертым полам, стало отчетливее видно мышцы на руках, а брови свелись к переносице. Увидев это, юный принц задался вопросом: "Сколько он уже сидит в таком положении? ".

— Почему же ты не кланяешься своему королю? — с укором заметил Адам.

— Прошу простить меня, Ваше Высокоблагородие! — поклонившись в пол, сказал младший Вальфре, который до этого находился в некоем оцепенении.

— Где ты был?

— Сначала, ответьте мне, где Этан?

— Я задал вопрос! Ты сейчас не в том положении, чтобы перечить!

— Я сбежал. А теперь, где Этан?

— Ты хочешь видеть этого паршивца? Хорошо. Стража!

За спиной Кевина отворилась дверь. Двое мужчин в латах тащили за руки Кюри, одежда которого в некоторых местах была подрана. Он еле наступал ногами на пол, больше волоча их за собой, а голова и вовсе склонилась, и виднелась только кровь на подбородке. Шон смотрел ошарашенными глазами на то, как его подносят и отпускают, буквально кидая, к его ногам, переворачивают на спину и грубо убирают волосы с лица. Картина, которая предстала перед принцем, поселила в нем панику и смятение: мокрая челка прилипала ко лбу, над правой бровью краснела ссадина, левая щека синела, а губа была разбита, отчего стекавшая из нее и рта кровь пачкала скулы, а после и пол, окрашивая их в темно-красный; подушечками пальцев трясущихся рук он будто что-то царапал рядом с собой. Его тело не двигалось, но из груди вырывались быстрые тяжелые выдохи. Шон упал на колени, убирая волосы с лица пажа и приподняв его голову себе на колени.

— Этан, посмотри на меня… Я здесь, все будет хорошо… — уже рыдая, говорил шепотом принц, а после обратился к отцу, — Что вы с ним сделали?

— То, что пожелал! Не смей дерзить мне! Тем более из-за простого раба! — на этом моменте Адам поднялся со своего трона и встретился взглядом с сыном, который теперь так и пылал гневом.

— Джозеф! Отнесите его в мою спальню и позовите Лютецию!

— Он не будет лежать там, где лежал наследный принц! — возразил король.

— Этан — мой "простой раб", и я сам решу, что мне с ним делать, — прокричал Кевин, а после добавил: "Простите, у меня есть дела поважнее" и удалился за дворецким и еще одним мажордомом, несшими тело Кюри, не обращая внимание на угрозы отца и его отношение к случившемуся.

Уже в спальне Вальфре он и Лютеция, служанка Его Высочества, знающая медицину, осмотрели пажа: на руках остались синяки, но, в целом, кажется, тело не пострадало так, как лицо. Сделав кашу из трав и различных ягод, которой надо смазывать пострадавшие места, и приложив кусок ткани, смоченный холодной водой, ко лбу Этана, служанка вышла, сказав, что ему нужен покой и пить то, что она оставила на столе. И принц до самого вечера не отходил от своего друга, отказавшись даже от ужина с родителями.

Жаккар-Кюри очнулся только на следующий день, когда солнце уже село. Все это время Шон смазывал раны и периодически приглашал Лютецию проверить его состояние. Заметив, что Кевин заснул, сидя у собственной кровати, юноша тихо встал и направился к зеркалу, висевшему у двери в гардеробную. Его тело все еще болело, но эта боль была не настолько сильной, чтобы обездвижить. Оглядев свое лицо, он удивился, что на щеке почти нет и следа того, что происходило в темнице, да и ссадина начала заживать. Вдруг за его спиной Вальфре стал произносить непонятные звуки, все еще находясь во сне, а после и резко подскочил, вспомнив про отвар и метнулся к постели.

— Шон? — не на шутку перепугался паж.

— Этан? Ты давно проснулся?

— Несколько минут назад… — почти бесшумно отозвался младший.

— Тебе нужно отдыхать, приляг.

— Сколько я уже пролежал так? У меня все тело болит.

— Сутки… Но ты все еще очень слаб.

— Только не говори, что ты все это время не отходил от меня и следил, будто за маленьким ребенком?! — язвительно сказал Этан, но так и не услышал ответа, получил только пристальный взгляд. — Ты серьезно? У тебя есть дела важнее, чем сидеть здесь со мной.

— У меня нет дел важнее, чем сидеть здесь с тобой, — со стальной твердостью в голосе проговорил Кевин, — А теперь выпей это, — он подал другу склянку, которую оставила Лютеция.

— Что они сделали с тобой? — спросил через пару минут принц.

— Это… Нет, я не… рассказывать… это… нет… — бессвязно говорил Этан, слегка качая головой и глядя в глаза напротив.

— Чего они хотели?

— Узнать, где ты… в противном случае…

— Ты должен был сказать им! Что же ты наделал? Что же я наделал… — он зарылся руками в свои волосы и стал оттягивать их, опираясь локтями на собственные колени.

— Шон, посмотри на меня, — Кюри поднял голову друга и произнес с сияющими глазами:

— Я всегда буду защищать тебя…

Целую неделю они не покидали друг друга: Кевин боялся оставлять Этана одного и хотел отплатить ему за страдания, а Жаккар-Кюри совершенно не противился компании Вальфре. Младший так и не рассказал, что с ним произошло, пока принц прогуливался по своим владениям. Они много говорили, в основном о коронации, Веронике и о том, что, как только Шон станет правителем, ему понадобится главный советник, на место которого лучше всего подойдет Этан. Юноши долго дискуссировали на эту тему, ведь Кюри не мог даже представить себя на этой должности, на что услышал: "Тогда я издам указ, и ты не сможешь отказать самому королю".

В целом, после произошедшего их отношения ни капельки не изменились, по крайней мере, в худшую сторону, только теперь будущий правитель понял, что больше не будет покидать пределы дворца в обличии крестьянина (тем более сейчас, за неделю до коронации). И эта неделя обещала быть намного тяжелее, чем само торжество.

Друг мой, я больно тебя ранил,

Прощенья твоего мне нет,

Желая не бросать, оставил,

Теперь я вынужден скорбеть…

У четверых девушек, только прибывших в Париж, первая ночь выдалась самой ужасной по сравнению со всеми, что они пережили до этого. Лизи стала одолевать горячка, чего боялись все.

Она спала на дряхлой перине и слишком часто ворочалась. Джу, Ви и Бет сидели на полу в соседней комнате, не мешая ей отдыхать, и заглядывали каждые четверть часа, чтобы поменять тряпку на ее голове (это была бандана Мари, которую они промокнули в кое-как добытой воде). Девушки не знали, что говорить, и не осмеливались даже взглянуть друг на друга: они боялись того, что может случиться завтра.

Неожиданно для всех Мари взяла свою потрепанную сумку и, покопавшись в ней недолго, достала четыре браслета, которые были простыми, из дешевого металла, кажется, железа, и дала два из них подругам.

— Это вам… — начала она шепотом, борясь с желанием взглянуть на подруг, — Мой отец помог мне с ними… Я хотела сделать это, когда мы прибудем в Париж, чтобы поздравить, но, кажется, сейчас они будут полезнее… — она все-таки посмотрела им в глаза, а у самой по щекам покатились слезы, — Мы должны сделать все, чтобы Лиз осталась жива.

Все переглянулись, надели браслеты толщиной с девичий ноготок и вышли.

Фурнье лежала, не двигаясь, и смотрела в стену стеклянным взглядом, пока ее тело ломило от температуры и озноба. Тихо пройдя к перине, Вилон опустилась на колени перед ней, взяла за руку и надела украшение. Больная медленно перевела глаза на ее лицо, а после и на свое запястье, которое теперь казалось еще тяжелее.

— Что… что это? — прохрипела Луиза почти севшим голосом.

— Я их сделала вместе с отцом. Девочкам уже отдала, подумала, что и тебе должно понравиться, — стараясь сдерживать слезы, ответила Мари.

— Что… здесь… на…писано?

— Сэмпер… Это слово означает нашу дружбу.

— Очень… кра…сиво… спасибо… Ма…ри… — Лиз взглянула на подруг, улыбнулась лишь уголками губ, а после закрыла глаза, чувствуя на своей щеке чью-то ладонь, которая стирала слезу и мягко поглаживала.

Остальные легли на пол по обе стороны от нее, но не близко, чтобы тело Фурнье не нагревалось еще сильнее.

— Отдохни, — сказала Джуанна и поцеловала девушку в висок.

Они всю оставшуюся ночь не смыкали глаз, лежа абсолютно беззвучно подле нее, и боялись, что услышат ее последний вдох…

Но этого так и не произошло…

На утро температура стала спадать, у Луизы даже появился аппетит, легкий румянец стал покрывать до этого бледно-зеленые щеки; она даже смогла улыбнуться, когда увидела троих подруг рядом с ней и одинаковые браслеты на руке каждой. Однако Лиз все еще было трудно говорить, но худшее осталось позади.

— Теперь все точно будет хорошо, — подумала Элизабет, когда подала Фурнье стакан воды около полудня.

Это был их первый обед в сердце Франции. И они сделали это вместе…

Через несколько дней Луиза полностью выздоровела, и подруги могли отправиться в город поискать себе хоть какое-то занятие, за которое получали бы деньги. Быстрее всех с этим справилась Анита. Она сразу направилась по кабаре, предлагая себя в качестве певицы. Джуанна знала, что ее примут где угодно, поэтому сразу пошла в самое известное заведение после "Монтье де Жан", где выступал Лисон Копкенсис. Мари решила поддержать подругу и в итоге стала подавать там же различные напитки, в основном пиво и вино. Лизи нашла для себя дело в цветочной лавке мадам Сотрю, находившейся через пару улочек от кабаре Джу и Ви. А так как отец Элизабет был в каком-то смысле известным человеком, то, рассказав о своем родстве, ее приняли в Отель-де-Виль, но пока на должность писаря мсье Гензе, заведующего делами хозяйства и обустройства Китсонтской колонии.

Несмотря на то, что девушки за пару дней нашли ту работу, которая приносила им заработок ежедневно, они еще даже не думали присмотреть себе комнату получше, стараясь больше экономить на еду и одежду.

Следующая неделя показалась им невероятно странной и непривычной. Джонсон приходилось куда-то бегать и что-то постоянно записывать, заполнять и передавать. В ратуше все находились в перевозбужденном состоянии и часто говорили о том, кто отправится во дворец Вальфре с несколькими чиноперами и с какими именно. Фурнье поступало очень много заказов на разные букеты цветов. Ей и еще двум девушкам, с которыми она помогала мадам Сотрю, приходилось собирать их настолько быстро, что временами Лиз думала о том, насколько, должно быть, величественное событие ожидается в ближайшее время. Кабаре, в котором Анита и Мари получали деньги, с каждым днем становилось пустыннее. Когда они спросили об этом у хозяина заведения, тот ответил, что в следующую пятницу состоится коронация наследного принца, поэтому многие сейчас отправляются во дворец, чтобы подзаработать, временно трудясь в Венсенском замке; а в день торжества, скорее всего, здесь не будет вообще ни единой души. Вечером это подтвердили и Луиза, и Элизабет.

— Вы не представляете сколько цветов было куплено у мадам Сотрю, я к вечеру уже еле стояла на ногах!

— А разве это единственная лавка, принадлежащая ей? — спросила Вилон.

— Нет, их, если не ошибаюсь, семь, но у мадам всегда были самые лучшие цветы, по крайней мере, как мне сказал некий Леон Пти, посланный мажордомом Его Высочества.

— Кстати, и в Отель-де-Виле все только об этом и говорят.

— Вообще, я думаю, что ты, Джуанна, могла бы сходить во дворец и попробовать попасть на само торжество в качестве певицы.

— Мари, не говори глупости! Тебе не кажется, что еще слишком рано для таких вещей? Меня ведь еще даже никто не знает, — сказала она это, накалывая овощи, приготовленные Джонсон и указывая вилкой в сторону подруги.

— Как скажешь, я просто предложила.

Подруги целыми днями трудились, а по вечерам, уже после захода солнца, вместе готовили, ужинали и разговаривали на всевозможные темы, которые редко касались их прошлого или будущего. Обычно они не затрагивали людей, с которыми пересекались за целый день, но сегодня Вилон решила нарушить это правило.

— Знаете, сегодня я увидела одну девушку. Она проезжала в карете мимо нашего паба, когда я снаружи мыла окна. Мне кажется, их не мыли уже лет сто — там столько грязи и…

— Так, Мари, ближе к делу, — по-доброму улыбнулась Элизабет.