Одна секунда

— Да. И, Анита, твои волосы… их придется срезать…

— Нет—нет—нет! Ты же несерьезно?! Только не мои волосы, пожалуйста.

— Тогда они сразу же выпадут из платка. Нам ведь надо скрыть наш пол.

— Три дня? Хорошо… — сказала Джу спустя пару минут молчания, — Ради своей мечты я могу отдать их. Мари, сделай ты это.

— Ты уверена?

— Да, ты сделаешь все ровно, аккуратно, а главное — быстро.

— Хорошо, Джуанна…

— Так, а что с едой? — спросила Филлипс.

— Я могу взять только двухнедельный запас на пятерых.

— Отлично: неделя — в море, неделя — на суше. Я думаю, за это время мы придумаем, где достать еще, — голосом лидера подытожила Элизабет, — У нас есть чуть больше двух суток на подготовку к, возможно, главному событию нашей жизни. Потратьте это время не впустую. Встретимся через три дня в полдень возле городских часов.

— Угу, — одновременно в ответ ей кивнули четыре девушки.

Они еще посидели некоторое время, обсуждая детали их дерзкого плана, и разошлись по домам с непреодолимым рвением сделать что—то желаемое, что—то такое, чтобы каждая могла уплыть с чистой совестью и окрыленным сердцем, не ощущая на своих плечах тяжелое бремя…

Глава 4:

В следующие два дня девушки не виделись; они полностью посвятили свое время тому, на что не могли решиться никогда: Джуанна сделала себе выходной от занятий, а после исполняла в "Старс Фэмили" произведения, которые хотела, а не которые заказывали "очень важные гости"; Дастэна перестала посещать "Мон—пасоль Тремье", осмелилась дерзить Бьянке и прочла письма возлюбленного, которые оставались нетронутыми уже около года; Луиза утром приходила к могиле своего отца, днем помогала Винсенту освоиться на ферме, а вечером готовила ужин с мамой, которая, наконец, ожила в полной мере, она всецело отдалась этим моментам, не задумываясь о том, что было или будет; Элизабет занималась изучением корабля Смита, маршрута, по которому они будут добираться до Парижа, и продумывала план на случай непредвиденных обстоятельств; Мари делала вид, что смирилась со своей женитьбой, ведь Исак так и не смог что-либо сделать, и уже не отвечала Монике вообще, а все свое время проводила в отцовской кузнице, разговаривая с ним и запоминая черты его лица.

Пятого июня, на рассвете, девушки решили полностью отдаться этому дню, размышляя о родном городе, семьях и жизни здесь. Никто и представить не мог, насколько тяжело будет прощаться с тем, что когда-то наполняло все их существо. Сердце с каждой секундой то замирало, словно это были его последние удары, то заходилось в бешеном темпе, точно они бежали уже несколько километров без отдыха, а осталась еще половина.

Обычно, мы можем предположить, какова будет наша реакция, что мы будем чувствовать и делать в той или иной ситуации, пока, оказавшись в ней, абсолютно не разубедимся в собственной готовности хотя бы принять возможность этой ситуации. Ни один человек, каким бы исключительным он ни был, никогда заранее не узнает что-то наверняка. В этом есть и своя магия неизвестного, шарм грядущего; но как тогда понять, что есть хорошо, а что плохо для того, кем я являюсь и кем должен являться? Невозможно поверить в то, что вся наша жизнь предопределена и зависит от чего-то большего, чем все люди в целом, так она станет бессмысленной; но, если допустить, что она на миллион процентов из трех подвластна нам, то все равно пройдет впустую из-за боязни потерпеть неудачу и уже абсурдной осторожности, доведенной до сумасшествия. Есть еще третья теория, согласно которой в жизни всегда будут моменты, неконтролируемые нами, а весь оставшийся путь зависит строго от наших мыслей, действий, желаний и чувств. Но и эта версия не может быть по нраву: кто знает, какие из ситуаций подвластны нам? Решения, решения, решения, они просто заполоняют нашу голову, спутывая мысли в тугой узел, распутать который удается не всем и не всегда.

Мы теряем драгоценные минуты, рассуждая о том, как бы не упустить их; знаем, чего хотим, но не делаем этого, попусту предполагая, что может случиться, "если вдруг…". На самом деле, это довольно глупо, с какой-то стороны даже смешно, но никто не проживает эту жизнь хорошо: либо "недо-", либо "пере-". Ты можешь все сто лет потратить на здоровое питание, спорт, прилежную учебу, так и не поняв, что нужны были только друзья и родные, которых уже не вернуть; можешь делать совершенно все, что пожелаешь, но после понять, что ты не жил, а существовал; а можешь стараться для всех (включая себя), но, скорее всего, рано или поздно, потеряешь последнюю крупицу смысла своих стараний. И зачем мы тогда воюем? Зачем постоянно бежим куда-то, ставим жалкие цифры превыше всего, отказываемся от кого-то или чего-то ради другого? По правде говоря, этот ответ невероятно прост, как жаль только, что находим мы его, обычно, в самом конце, когда смысла в этом уже нет. Тогда остается лишь искать его. Методом проб и ошибок или, может, говоря всему "да"; хотя ответ, вполне вероятно, всегда будет сокрыт на самой поверхности.

И как тогда понять, было ли предложение Аниты чем-то само собой разумеющимся или это именно то, что всецело зависело от нее, когда даже нельзя ответить зачем это? или почему Луиза, Дастэна, Мари и Элизабет внезапно согласились, после многих лет ожидания чего-то? Может быть, Мэтью и был этим "чем-то", а, может, это всего лишь еще одна история, в которой главные герои совершают необдуманные поступки, потом жалея и пытаясь исправить их или, наконец, обретая свое счастье и благодаря за это… Вероятно, что-то подобное уже случалось или случится позже, осталось только не упустить этот шанс, ведь он может быть последним; а эту секунду потом уже никогда не вернуть…

Для Джу, Тэни и Ви, которые хотели, чтобы время ускорилось, оно текло медленно, как будто надсмехаясь, а для Лиз и Бет, желавших продлить этот последний день, он ускользал, словно песок сквозь пальцы. Но, так или иначе, ровно в полдень пять девушек стояли под часами на главной городской площади.

— Все готовы? — неуверенно спросила Джуанна, получив в ответ легкие кивки девушек.

В запасе у подруг было еще девять часов. И за это время произошло слишком многое. Для начала стоит сказать о том, как долго пришлось уговаривать Джуанну-Аниту состричь волосы. Да, они всегда представляли для нее ценность, но никто не предполагал, что на столько большую. Но Мари все же сделала это прямо возле леса, в котором им и предстояло провести этот день. Когда—то длинные, достигающие бедер, густые волосы цвета шоколада, теперь едва касались хрупких плеч. А потом она плакала, так по-детски, но так жалобно, что Вилон уже пожалела о случившемся. Было странным впервые увидеть ее слезы, тем более из-за такой, казалось бы, мелочи.

Потом девушки решили надеть штаны и мужские рубахи — одежду, которую теперь они должны носить ближайшие семь дней и семь ночей, и повязали на голову матросские банданы, чтобы привыкнуть к новой одежде, а свои платья бросили здесь же, у коряги, на которой сидели все это время. Привычнее всех, конечно же, было Луизе. А Элизабет, перечитавшая много книг о морских и военных делах и правилах, объясняла, как они должны себя вести. Через два часа это стало получаться у всех. Не то, чтобы сами матросы казались бы ненастоящими на их фоне, но теперь, если подруги будут предельно осторожны, то у них хотя бы будет шанс добраться до Франции. Если бы кто-то сказал, что им предстоит заниматься подобным, девушки не то, что не поверили бы, а приняли бы этого человека за сумасшедшего.

В оставшееся время Джу, Бет и Тэни распределяли деньги и еду по сумкам, чтобы у каждой была ровно своя доля — ни больше, ни меньше; а Лиз и Ви разговаривали о Винсенте. Младшая все еще переживала, что ее брат может не справиться, но Вилон вовремя смогла успокоить и вразумить Фурнье.

Также они все подумали слегка обмазать лицо сажей, чтобы еще больше походить на парней из команды Смита. Аните пришлось подложить ткань под рубашку в области плеч и рук, потому что, в противном случае, ее пышные бедра и грудь слишком выделялись бы на фоне худых частей тела. Дастэне сделали тоже самое, но только в области живота, потому как ее природа наградила немалым размером груди.

Время близилось к закату. Девушки пришли в порт и спрятались за одним из пабов.

— Смотрите, это наш корабль, — сказала Джонсон, указывая вперед, — Нам надо как-то туда попасть.

— А если… — не закончила Луиза, бросив взгляд на матросов, закатывающих бочки на "Святую Жозефину".

— Тогда по очереди. Надеюсь, те, которых нам удалось отвлечь, не захотят вернуться рано, — подметила Мари.

— То же мне, "отвлечь"! Только деньги зря потратили.

— Дастэна, успокойся. Зато теперь они вернутся не скоро.

— Хорошо. Они катят бочки по двое. Нам надо решить, кто с кем. И скорее, иначе будет поздно, — поторопила подруг Джонсон.

— Я с Ви, — сказала Джу.

— Тогда, Элизабет, ты с Дастэной.

— Договорились. Запомните: говорить только по делу, ходить максимум по трое, с капитаном не пересекаться и следить за движениями и внешним видом; будет плохо, если нас раскроют на середине пути, — заключила Бет.

— Удачи нам всем! — быстро протараторила Мари и пошла прямо к амбару, из которого выкатывали бочки. Джуанна не ожидала такого, поэтому резко подскочила и направилась за подругой. Все остальные сидели, затаив дыхание, пока груза становилось все меньше.

— Теперь вы! Вперед! — Филлипс и Джонсон подошли к одной из бочек и покатили ее к трапу, когда Ви и Джу уже стояли на палубе.

— А теперь и я, — прошептала Лиз и устремилась к последнему грузу, который, на удивление, оказался не таким тяжелым, каким его представляла Фурнье.

И вот, в момент, подруги очутились на корабле. Их взгляды пересеклись; и эта секунда ознаменовала начало их новой жизни…

Запах моря и вкус свободы,

Небо, тучи, горы и поля,

Заходы солнца и восходы,

Вода, воздух, огонь и земля…

Пока юные девушки предвкушали свою новую жизнь, в Париж вернулся Шон со своей свитой. Венсенский замок выглядел довольно новым, по сравнению, например, с Танкарвилем, и был построен в честь предка Кевина — Франсуа 1 Вальфре. Во дворе его уже ждали слуги, включая Джозефа Ли — главного мажордома. Его одежда, как и всегда, была довольна строга и официальна: черная ливрея с золотыми эполетами и белоснежным аксельбантом и длинная трость в руке. Так Джозеф был больше похож на важную персону, нежели на ее прислугу. Но в этом и состояло его отличие от остальных: он всегда был предельно аккуратен и несколько дотошен в своем деле, что не могло не вызывать уважения к столь трудолюбивому и почтенному мужчине. На вид мажордом не был старше принца более, чем на пять лет, но на самом деле возраст Ли недавно пересек отметку в тридцать три.

— Ваше Святейшество, — поклонился дворецкий, когда Вальфре вышел из кареты, — Позвольте проводить вас к королю. Он уже ожидает в Тронном зале.

— Здравствуй, Джозеф, как я рад видеть тебя.

— И я, Ваше Превосходительство. Пройдемте?

— Конечно, — сказал Шон, и они удалились, напоследок убедившись, что вещи будут доставлены прямо в покои принца тотчас же.

Анфилада, по которой они двигались была очень похожей на ту, пробегая по которой, Кевин искал Виктора четыре дня назад. Огромный коридор шириной в метров шесть был устлан тяжелыми коврами красного цвета с вышитым гербом династии Вальфре: золотой кубок, льющееся из него по серебряному мечу вино алого цвета, все на небесно-голубом фоне. На стенах висели картины, фрески и гобелены, преимущественно с изображениями правителей и королевских семей: здесь и изображение Луи-Габриеля Вальфре, брата Шона, с женой Арно-Леей Моро; их отец с матерью — Адам Вальфре и Маэлис Андре-Блан; и более юный Шон-Кевин Вальфре, но один, потому как, на всеобщее удивление, в свои девятнадцать лет он все еще одинок. Возле каждой массивной двери находился столик из красного дерева, на котором стояли белые вазы с цветами, золотые колокольчики и небольшие часы, проходя мимо которых принц бросал взгляд на стрелки, судорожно поправлял рукава рубашки и оттряхивал костюм, будто на нем что-то было.

— Все в порядке, Ваше Высочество?

— Да, Джозеф… Долго меня ожидают?

— С утра, милорд.

— Гм, — хмыкнул Шон, слегка склонив голову вправо, и задумчиво взглянул на портрет Луи, висевший рядом.

Когда они, наконец, приблизились к Тронному залу, принц глубоко вдохнул, постучал пальцами по бедру и сделал резкий шаг вперед; Ли отворил дверь. Вальфре оказался в до боли знакомом зале; он прекрасно помнил, что справа всегда стояли доспехи, а вдоль левой стены тянулся деревянный стол с золотыми подсвечниками, правда, теперь их стало восемь, хотя уже десять лет всегда было на один меньше.

Как и представлял Шон, его отец надел темно-зеленый жюстокор, темную шелковую рубашку, коричневые ренгравы, которые видел сегодня не впервые, и каблуки с заостренным носом. Адам не двинулся с места при виде сына, лишь потрогал золотые перстни на руках.

— Добрый день, Ваше Величество! — поприветствовал Шон родителя, когда Джозеф затворил за ним дверь.

— Здравствуй, сын мой! — его лицо не выражало никаких эмоций, — Как прошла поездка к Виктору?

— Более, чем прекрасно! Мне, наконец, лично представили Дениелс… и герцогиню Жан-Ришарскую.

— Вот как?! Хороша?

— Да, отец, даже очень… но не думаю, что настолько, чтобы стать моей королевой, — послышался раздраженный тяжелый вздох нынешнего правителя.

— Поговорим об этом за ужином. А пока иди в свои покои, тебе не помешает отдохнуть. Этан уже ждет тебя.

— Да, Ваше Сиятельство! — принц поклонился и почти выбежал из зала.

До спальни на втором этаже он добирался точно в бреду, поэтому удивился, когда столкнулся с юношей у двери.

— Этан? — непонимающе проговорил хозяин замка.

— Шон, — тот ярко улыбнулся и позволил себе обнять принца, — Я думал, что ты придешь раньше. Вещи разложены и, по моей просьбе, уже доставили вино и фрукты. Думаю, тебе нужно отдохнуть, не буду мешать.

— Постой! Пройдем со мной, — указал Вальфре на спальню, — Мне надо с тобой поговорить.

— Конечно.

— Мне опять нужна твоя помощь, — начал юноша, как только они присели за стол, стоящий у окна, — Я хотел бы отлучиться в город. И, как ты понимаешь, не в роли наследного принца.

— Когда и на сколько? А еще, что тебе надо делать в это время?

— Завтра, после обеда; на пару часов; я скажу, что хочу отдохнуть и чтобы меня не беспокоили.

— Хорошо, мне не впервой.

— Спасибо, Этан, чтобы я без тебя делал?!

— Точно не сбегал бы из дворца, — отшутился паж, а после решил все-таки покинуть принца, чтобы тот подготовился к ужину.

Вечером слуги накрыли стол. Он, казалось, мог прогнуться под тяжестью блюд и напитков: легче назвать то, чего здесь не было. Королева, на удивление сына, не надела украшений, кроме кольца, и ее платье выглядело довольно просто по сравнению с тем, какой она всегда представала перед всеми. Они долгое время сидели молча, что было совершенно привычно, но, почти в конце трапезы, Маэлис нарушила тишину:

— Шон, милый, как поживает Виктор?

— Прелестно, мама, — коротко отозвался он.

— Вы познакомились с Дениелс?

— Да, мама, и не только с ней. В Танкарвиле гостила дочь герцога Жан-Ришарского, Вероника-Каролина-Кристина Вилкис де Сен-Жан Ришар.

— Ее отец — очень уважаемый господин. Я полагаю, поведение его дочери полностью соответствует ее статусу.

— Да, мама, вы правы.

— Расскажи нам о ней.

— Родилась шестнадцать лет назад в Бланди-ле-Тур, несколько лет путешествовала, знает четыре языка, играет на трех инструментах, поет, высоко образована, невероятно элегантна и сдержана, мастер этикета.

— Кажется, Вероника вполне могла бы стать твоей женой?

— Не думаю, мама.

— Почему? — грозно спросил Адам, — Ты ведь помнишь, что я дал тебе всего год?

— Да, отец.

— Тогда эта девушка — самый прекрасный вариант.

— У меня еще год, не так ли?! Тем более, я не могу сказать, что она понравилась мне.

— Понравилась—не понравилась, — начинал сердиться король, — Хочу—не хочу, женюсь—не женюсь! Это твой долг, Шон, и именно сейчас ты думаешь о чувствах?

— Да, отец, — обреченно сказал Кевин, опустив глаза в пол, мысленно все равно не соглашаясь с родителем, — Она прибудет до моей коронации, и вы сможете познакомиться лично.

— Так-то лучше. Все, теперь ступай.

— Покойной ночи, — тихо сказал принц, желая поскорее уйти и забыть про этот разговор.

Шон лежал в своей постели и размышлял над словами Адама: а нужно ли ему это? Хочет ли он снова встретиться с Каролиной? И не заставит ли отец жениться его насильно? Позже мысли Кевина коснулись и его коронации, и будущего правления, Летнего бала и остановились на Этане, который обещал завтра помочь ему сбежать из дворца. А потом, как и абсолютно каждую ночь, Вальфре заснул с пониманием, что не желает быть королем…

На следующий день принц находился в нетерпении: он с самого утра куда-то спешил, делал все предельно быстро, как будто опаздывал на важную встречу, и коротко отвечал на любые вопросы. Шон уже предвкушал то ощущение свободы, которое сопровождало каждую его такую вылазку: никто не ждет от тебя "правильных" решений, не обязывает делать что-то "подобающее" принцу, носить тяжелые сверкающие одежды и отдавать такие "важные", но абсолютно ненужные приказы. Каждый раз он просто покупал несколько яблок и ходил по "простолюдинскому" Парижу, размышляя о всевозможных вещах. Правда, чаще, конечно, у него появлялось желание сбежать подальше от дворца, светской суеты и чуждой золотой клетки.

И в этот раз, когда Вальфре удалось покинуть родной дом, он мысленно балансировал на тонком канате над невидимой пропастью, пытаясь склонить самого себя в сторону чего-то одного: сердца или же разума.

Вечная проблема человеческого счастья: что вернее? Путь, по которому тебе велят идти чувства, эмоции и желания, или же путь, прокладываемый правилами и обязательствами? А еще тяжелее сделать выбор, когда от него будет зависеть не только твоя судьба, а, например, будущее всего королевства и царской династии. Так же и сердце юного принца рвалось на две половины, которые просто не могут существовать в нем одновременно. Казалось бы, законный наследник престола должен получать все, что пожелает; но, как это обычно бывает, почти безграничная власть не гарантирует простой радости, искренности и покоя.

Вот и сейчас, принц шел по узким улочкам Франции, а его мысли были где-то далеко; перед глазами проносились разного рода картинки, словно галлюцинации. Сначала он вспоминал свое детство: как с утра до вечера с самых ранних лет изучал огромное количество предметов, начиная от языков и заканчивая фехтованием, и думал, как беззаботно мог бы его провести, если бы родился и вырос в крестьянской семье. Потом Шон вспомнил первую встречу с Этаном. Этот мальчик был совершенно не похож на того юношу, который прямо сейчас спасал шкуру будущего короля.

Это произошло в один из тех прекрасных дней, какие описывают в сказках про древние замки, рыцарей и принцесс, которые просто обязаны быть у всех господ. Его просто привели в королевские покои, усадив прямо на колени перед Шоном и сказав, что теперь этот мальчишка — его раб, а с рабами можно делать все, что душе угодно. На вопрос про имя Вальфре ответили: "Называйте как пожелаете, Ваше Высочество". У него до сих пор холодеет шея и пробегают мурашки, когда он вспоминает это.

— Здравствуй, — сказал принц, как только они остались наедине, — Как твое имя?

— Э-Этан, — заикающимся голосом проговорил пятилетний мальчик, шмыгая носом от бесконечного количества слез, льющихся без остановки.

— А полностью?

— Этан Жаккар-Кюри, Ваше Величество.

— Посмотри на меня, — шестилетний Шон приподнял лицо своего пажа, заставляя заглянуть в глаза, — Не бойся.

— Мне не велели, Ваше Величество.

— С этого дня — просто Шон. Больше тебе ничего не угрожает, теперь я всегда буду защищать тебя, Этан. Будешь моим другом?

— Конечно! — воскликнул уже радостный мальчик, чувствуя первые ноты безопасности, отчего его глаза светились неподкупной благодарностью.

Это воспоминание было лучшим по мнению Кевина, ведь с того дня у него появился близкий человек, который всегда придет на помощь, и друг, похожий больше на младшего брата, которого у Шона никогда не было. Только Этану он мог доверить все на свете, не беспокоясь о том, что это может кто-то узнать.

Именно мысли о нем каждый раз останавливали Вальфре от желания убежать от ответственности, роскоши и трона. Поэтому и сейчас он развернулся и направился обратно в замок, в обитель золота, формальности и несбывшихся надежд, чтобы снова надеть дорогие ткани, перстни и натянуто улыбаться при малейшем упоминании Летнего бала Господ. Хотя в этот раз, осознавая это, он оставался спокоен, будто знал, что совсем скоро хоть одно его желание сбудется, открыв новую главу жизни. Осталось только понять, когда будет это новое начало…

Глава 5:

Очень многое может выпасть на долю молодой девушки: потеря близкого человека, родного дома, крах надежд, неизвестное будущее, тяжелые физические и моральные работы, страх смерти; обычно, что-то подобное можно пережить, приложив немалые усилия, но что же делать, если все это одновременно наваливается, словно снежный ком, и растет, "налепляя" на себя еще и ухудшение здоровья в самый неподходящий момент, нервный ужас, доводящий до легкой трясучки, и так не вовремя появившееся желание повернуть назад?

Первые действия и впечатления возникли у подруг крайне не одинаковые: Дастэна оглядывала команду широко раскрытыми глазами, неясно, из-за страха или восхищения; Элизабет украдкой посматривала на капитана и не могла понять, чем же этот человек ее так заинтересовал, а потом и оцепенела от осознания того, что это первый мужчина, вызвавший в ней стыдливость и дискомфорт; Мари восторгалась видом, но при этом, как будто потерялась из-за непривычной качки под ногами и большого количества матросов; Луиза разглядывала палубу и испытывала огорчение от того, что не может просто прикасаться поглаживающими движениями к этим деревянным бортам и мачтам, потому как это показалось бы невероятно странным для человека, плавающего на судне, по меньшей мере, уже семь дней; Джуанна стала очень скована, и в ее сердце поселилась тревога, резкая неуверенность в том, что у них все получится.

В первую ночь на "Святой Жозефине" девушки вели себя предельно аккуратно: разговаривали настолько тихо, что иногда приходилось переспрашивать несмотря на то, что их лица находились в десятке сантиметров друг от друга, а передвигались они вообще бесшумно.

— Так, ну, пока все хорошо… даже лучше, чем я предполагала, — начала Джонсон.

— Подожди, это всего лишь первая ночь, что будет завтра!

— Луиза, а ты как всегда оптимистично настроена, — не в укор подруге сказала Анита.

— Но это же правда. Завтра нас заставят работать, и я не думаю, что мы полностью готовы к этому.

— Значит, нам надо незаметно помогать друг другу, — подметила Мари, — А еще я предлагаю дежурить по ночам поочередно, на случай чего-нибудь непредвиденного.

— Звучит разумно. Тогда я — первая, — вымолвила Дастэна.

— Хорошо. Я — вторая, Джу, ты — третья, Лизи — четвертая, Ви — пятая. Все согласны?

— Да, — почти хором отозвались девушки.

Следующий день, как и предрекала Фурнье, не принес ничего легкого и приятного. Они даже чуть не попались: один из квартирмейстеров около полудня заметил у Джуанны волос, торчащий из-под платка, и уже было хотел снять его, как Мари специально опрокинула позади него ведро с водой, отвлекая на себя внимание, чтобы Анита в это время могла поправить головной убор. Единственное, что он сказал, — чтобы Гальярдо-Руа убралась в трюме, а Вилон заставил заново драить до кровавых мозолей палубу. Элизабет весь день ходила с Луизой и, по большей части, они перетаскивали порох, куда говорил боцман, и помогали закреплять паруса, а Дастэна как-то подозрительно крутилась у каюты капитана, за что ночью чуть не поссорилась с Бет, потому как та считала это слишком неестественным и опасным и решила, что будет теперь с Филлипс. И следующие несколько дней они практически не разговаривали, вдвоем посматривая на дверь, за которой укрылся Смит.