Одна секунда

Одна секунда

Пролог:

— Твой голос, миледи, меня покорил,

А глаза — словно два изумруда.

Я вечность к ногам бы твоим положил,

Глядя на каштан в твоих кудрях.

Ты — королева моей души,

Моё самое дорогое богатство.

Я мир к ногам бы твоим положил,

Если б ты приняла моё счастье.

Твоя нежная бледноватая кожа —

Для меня самый нежный шёлк.

Одна госпожа моего сердца и ложа,

Не королевство, а ты — мой долг.

— Ваше Высочество, мой драгоценный король,

Вы свет желаний, последователь богов.

Только для вас счастье и боль

Я вынесу, чтобы услышать ваш зов.

Для вас я напишу картины,

Создам миллиарды стихов.

Только для вас рай и ад примиримы

Станут под властью моих оков.

Вы подарили мне счастье,

Наградили своей любовью.

И только для вас нежной страстью

Сердце моё запылает вновь.

— Я бесконечно люблю тебя,

Мой день без тебя — ночь.

Одна секунда — моя судьба

Ты, Любовь моя, решено.

ВЗМАХ

Часть 1 "Новое начало".

Глава 1:

Наступил первый летний день: за окном отчетливо слышались пение птиц и шелест листьев, колышущихся от легкого порыва ветра; долгожданные лучи солнца отогревали землю после необычайно стойкой морозной зимы. В городах устраивались первые ярмарки. В палатках, кое-где дырявых от долгого лежания в сыром месте, торговали преимущественно рыбой, мясом и специями. Женщины снимали накидки и жилеты, мужчины откладывали тулупы и плащи, оставляя только рубаху, штаны по типу ренграв, ботинки и шляпы. Дети резвились на речке, с которой веяло прохладой.

Прекрасная пора пришла и к знатным вельможам. В замке Танкарвиль, что на севере Франции, к завтраку уже отворяли настежь все окна, завешенные новыми гипюровыми тканями, пропускающими солнечные лучи в самые дальние уголки комнат. Все слуги с рассвета находились кто в кухне, готовясь к приезду очень важного гостя, кто во дворе, разбирая повозки с вновь прибывшим провиантом. Главные комнаты пустовали. Издалека слышался тихий монотонный звук. Из зала в зал быстро перемещался юноша, чье сбившееся дыхание разрезало воздух и отдавалось эхом от прохладных стен замка. Когда он проходил мимо до блеска вымытых окон, его туфли с слегка заостренным носом отбрасывали на потолок десятки солнечных лучей. Звук его шагов, отталкиваясь от мраморных стен, увешанных портретами предыдущих правителей и работами Пьера Миньяра, Жоржа де Латура и Шарля Лебрена, стоял по всему коридору. Цокот маленьких мужских каблучков будто напрочь игнорировали все обитатели дворца, потому как слышался он отчетливо, а сам важный гость так и остался не замечен. Он почти бежал по анфиладе, попутно заглядывая в спальные комнаты в надежде найти хозяина дворца. В очередной раз никого не найдя, юноша с еще большей нетерпеливостью, совершенно не свойственной людям его сословия, направился к концу длинного коридора, в зал, где, по его мнению, и находился Виктор. И вот, в один миг, пред молодым принцем распахнулись железные двери...

***

Но не один он в это чудесное июньское утро спешил на встречу с дорогим его сердцу человеком.

Городок Китсонт с давних времен славился своим портом и землями; сюда хотелось приехать, но только не в качестве работника на Французскую корону, его хотелось покорить, даже несмотря на то, что походил этот город больше на огромную деревню. Китсонт часто посещали губернаторы, полковники и адмиралы, которым жители выплачивали налог. На окраинах этого города встречались дюжины ферм, кормящих все население, и десятки общинных хозяйств. Именно здесь родилась и выросла девушка по имени Джуанна, которую подруги ласково называли Джу.

Сегодня она торопилась в аллею, где ее уже ждали три девушки и гадали, почему та опаздывает, наверное, впервые в жизни.

— Джуанна-Анита, неужели это вы? Мы уж думали, вы сегодня не почтите нас своим присутствием, — съязвила самая старшая из ждавших ее девушек.

— Элизабет! У меня есть веская причина, — она сделала паузу, — Вы не поверите, кто к нам едет! До сих пор не могу поверить в это…

— Джу, не томи же. Кто это? — не терпелось подругам.

— Это сам Лисон Копкенсис. Он выступает в самом известном кабаре Парижа. Если у меня получится удивить его, я буду приглашена петь вместе с ним за Летнем бале.

— Дьявол! Да это же здорово, — восхищалась Элизабет.

— А как же твоя семья? — нечаянно вырвалось у самой меньшей по росту, неожиданно даже для самой себя. В легком испуге она прикрыла рот ладонями, а после начала судорожно извиняться, качая головой и коря себя за несдержанность.

— Луиза, не переживай, дыши глубже. Я знаю, что ты обо мне беспокоишься. Они сказали, что будут очень рады, если я спою перед нашим королем.

— Прелестно! Не уж-то сама Джуанна-Анита Гальярдо-Руа будет выступать во дворце Французской короны?!

— Да, — гордо заявила Джуанна, — Не беспокойтесь, я приглашу вас посмотреть на лучший голос мира в тронном зале Его Высочества! — все залились девичьим, как легкий перезвон колоколов, смехом.

Подруги любили собираться вместе, тогда их проблемы уходили на второй план. Им казалось, что жизнь на самом деле прекрасна. Но это длилось ровно до тех пор, пока юницы не оставались наедине с самими собой.

— Как Винсент? — неожиданно спросила Элизабет.

— Сегодня сам смог оседлать мою клячу. Он такой смешной, такой маленький по сравнению с ней, что все равно не долго удержался в моем седле.

— Он даже не упал, как тогда? — забеспокоилась Джуанна.

— Конечно, нет! Я же была рядом, — она улыбнулась своей самой чудесной улыбкой, такой, которая всегда появлялась на ее лице, когда говорили о Винсенте.

— Мари, ты сегодня какая-то совсем молчаливая. Что тебя гложет? — поинтересовалась, на удивление, слишком разговорчивая Луиза после недолгого молчания.

— Эммм... — та нервно потрогала свое лицо, будто стряхнув что-то с щек, — Я не хотела вам об этом говорить, не хотела омрачать такой прекрасный день... Но, видимо, мои желания не учитываются...

— Ээй! Ну ты чего? — Джу прижала ее к своей груди, поглаживая по спине, потому что знала: если Мари сказала, что все омрачает, сейчас она точно заплачет. Что и произошло, — Что случилось? Ви, ты можешь нам все рассказать.

— Моника...она...она...нашла мне мужа...

***

Пока в Америке лились девичьи слезы, во Франции рекой текло вино.

Когда Шон резко отворил дверь в тронный зал, Виктор метался из угла в угол, поскольку карету важного гостя обнаружили. Петли с характерным тяжелым звуком скрипнули, заставляя хозяина замка вздрогнуть, словно его ошпарили горячей водой.

Виктор Мелидже-Вальери всегда считался (и по праву) одним из самых преданных друзей Шона. До женитьбы на Дениелс Роуз, дочери герцога Танкарвильсского, он даже жил в его замке. Вальери всегда выделялся из всего дворянского общества своей нетипичной для Франции внешностью и добродушной натурой. Неудивительно и то, что его жену называли Дениелс Солнечная еще до их знакомства. О ней говорили во всем королевстве, однако мало кто видел вживую. Сегодня и Шону предстояло познакомиться с ней лично.

— А вот и моя Дениелс… — воскликнул "лучезарный" граф при виде своей благоверной. Его глаза говорили больше слов: они сияли, словно глядя на миллионы бриллиантов, этот наполненный искренней любовью взгляд невозможно подделать.

В обеденном зале появилась она. С ее белого, не столько от белил, сколько от природной бледноты, лица не сходила восторженная улыбка, но она была посвящена не будущему правителю, а мужчине, что год назад украл ее сердце. На ней было довольно простое платье: ни ярких лент или перьев, ни дорогих плотных тканей, ни шнурков, ни шлейфа. Ее легкие локоны цвета янтаря мягко ложились на округлые плечи и струились вдоль уже не модного овального декольте, убранного лишь небольшой россыпью камней и украшенного ожерельем из топазов и небольшими серьгами с этими же камнями. Все платье напоминало больше одежду баронессы, нежели графини. Правда, талия так и осталась перетянута тугим корсетом, нижняя юбка нарядно отделана кружевами, а рукава еле касались локтей; в руках она держала веер. Любая дама потерялась бы на фоне даже такого простого туалета, но не Дениелс, нет, она сверкала, хотя ей и не нужно было излишнее внимание к своей персоне (а излишним она называла любое внимание).

Граф Виктор Мелидже-Вальери с графиней Дениелс Мелидже-Вальери

— Приветствую вас, Ваше Превосходительство! — графиня сделал реверанс и улыбнулась, обнажая ряд белоснежных зубов.

— Дорогая Дениелс, могу я просить вас... — сказал гость после поклона.

— Все, что угодно, Ваше Высокопреосвященство.

— Тогда просто Шон, или Кевин. Как вам больше нравится, — принц поцеловал тыльную сторону ее ладони и почтительно кивнул головой, — Мы ведь не совсем чужие люди. Виктор мне как семья, а значит и вы тоже.

— Как пожелаете, Шон, — она коротко хихикнула.

— Я невероятно счастлив, — в сердцах сказал Вальери, — Прошу, Любовь моя, — он придвинул даме стул, легонько касаясь пальцами женских полуобнаженных рук.

— Позвольте спросить, Шон, я слышала у вашего брата Луи появился наследник?

— Да. Все королевство ликует уже второй месяц. Назвали Адам-Габриель, — с гордостью произнес он на английский манер.

— Разве это теперь не помешает вам взойти на трон? — без стеснения спросил Виктор, подначивая приятеля.

— Я надеялся, но, к сожалению, меня коронуют за неделю до Летнего бала.

— Прошу прощения, вы сказали "к сожалению"? — поинтересовалась Дениелс.

— Да, я никогда не проявлял особенного рвения и интереса к политической жизни нашего государства, но мой отец посчитал, что Луи был бы слишком жестоким правителем. Поэтому следующим королем станет ваш покорнейший слуга, — по обеденному залу прокатился хохот, легкий и естественный.

— По правде говоря, — неторопливо продолжил он, — Отец велел найти для себя достойную королеву в ближайший год. А я, знаете, — не охотник до женщин.

— А вы не знакомы с родственницей Виктора — графиней Вилкис де Сен-Жан Ришар?

— Я хотел вас познакомить сегодня после ее прогулки с Жоржеттой.

— С превеликим удовольствием! — подытожил Шон, и они подняли бокалы с вином.

Порою как несправедлив бывает мир:

Один всегда счастливым может быть,

Другой, стараясь из последних сил,

А третий лишь всю жизнь скорбит…

Иногда, да, впрочем, почти всегда чаши незримых весов не бывают наполнены ровно: кто—то, как Шон, получает все, что хочет, отчего даже сам и не знает, а чего именно ему не хватает; а есть такие, как Джуанна, готовые бороться за то, что любят и чего желают, до последнего, но, вопреки всем мечтам, суровая реальность вставляет палки в колеса. Поэтому, пока в замке Танкарвиль господа, одетые в роскошные одежды, хрустящие под тяжестью драгоценных камней, наслаждались изысканными кушаниями, винами, в Китсонте их подданные пытались справиться с проблемой удачно—неудачного брака.

— С чего вообще Моника решила тебя сосватать? — в голосе Джуанны звучали нотки ярости и искреннего непонимания.

— Она сказала, что наши дела стали совсем плохи, а самый лучший выход из положения — мое замужество…с Мэтью Хиксом, — проговорила Мари так, словно впервые слышит о нем.

— Что? Не уж-то она действительно выдаст тебя за этого прохвоста?! — вступилась Луиза.

— Я…я…не знаю, что мне делать. Отец меня не слышит: Моника словно околдовала его. Это несправедливо! Это ужасно несправедливо! — еще сильнее взвыла девушка.

— Мы не допустим! — гордо проговорила всегда воинствующая Элизабет, — Но прежде нам надо встретиться с Дастэной. Она точно знает, как нам избежать этого, — девушка подмигнула, пытаясь развеселить этим Мари.

Девушки понимали, что для их подруги тема любви и ее обязательств является болезненной, но только Тэни (как они ее называли) могла помочь. Ее тетушка, Бьянка Эванс-Нельсон, не раз собирала в своем доме званные вечера для юниц и юношей благородного сословия, желая сосватать свою племянницу. Но абсолютно каждый раз они расставались еще до появления каких-либо чувств. А причина этому – вновь—таки несправедливость – трагичная история невозможной любви (и почему это до сих пор поражает нас?). Дастэна никому и никогда не рассказывала ее, скрывая истинные чувства. Подруги знали только то, что она любила и любили ее, но это был, по ее словам (или по словам Бьянки), недопустимый союз.

Подруги шли молча, хоть и думали об одном, и каждая понимала это. Они не хотели приносить боль подруге, но она была единственным выходом, единственным правильным выходом.

Глава 2:

В это время у Дастэны Филлипс проходили занятия в гимназии ''Мон-пасоль Тремье''. В наши дни ее бы назвали школой для благородных девиц. Это заведение представляло собой старую, богато украшенную цветами и статуями усадьбу эпохи Франциска 1. На первом этаже всегда проходили, как выражались некоторые учителя, самые важные уроки для юных леди, а именно: игра на фортепьяно и скрипке, пение, танцы, этикет и дефилирование. На втором — находились комнаты девушек, в которых они проводили большую часть своего дня. Некоторые предпочитали в это время прогуливаться по главной площади, встречаться с подругами или юношами. Нередко по этому поводу девушки убегали с занятий, полагая, что и так прекрасно справляются и попусту тратят свое драгоценное время.

— А разве у тебя сегодня нет занятий? — неожиданно спросила Мари, словно ее вдруг осенило.

— Я не хотела идти на основы этикета или, тем более, дефилирование, — с неким отвращением ответила Элизабет, хотя ее лицо не выражало ровным счетом никаких эмоций.

— Мадам Тюце когда-нибудь примет меры, — ухмыльнулась Анита.

— Я буду только рада.

— Я думала, вы вместе с Тэни сбегаете из "Тремье", — непонимающе сказала Луиза.

— Бьянка узнала об этом, и теперь Дастэна вынуждена сидеть там до окончания, — глаза девушки расширились от понимания той муки, которая выпала на долю ее подруги.

Они прождали четверть часа и услышали колокола за стеной гимназии, оповещающие о том, что ученицы свободны. Все, как на подбор: румяные, в изысканных платьях, с прибранными под шляпки волосами, многие с зонтиками или тростями. Они выходили из здания. Показалась и светлая макушка чуть завитых на концах коротких волос, а после и милая девушка невысокого роста. Она выделялась из этой благородной толпы не только миниатюрным видом, но и туалетом. На фоне всех черных или черно-серых платьев, ее выглядело еще более светлым, небесно-голубым; волосы она украсила цветами. Когда Тэни поймала глазами четверых девушек, ожидавших ее, уголки пухлых алых губ поползли вверх, а вся тревога вмиг улетучилась. Подруги поняли это по тому, как ее лицо приобретало розоватый оттенок. Она хотела сорваться на бег, судя по тем неловким резким движениям, которые сопровождали ее всегда плавную и осторожную походку, но продолжила легко ступать по дорожке маленькими шагами, рассекая мягкими движениями сухой воздух, пока не достигла своей цели.

— Что вы здесь..?

— Нам нужна твоя помощь, — коротко заявила Луиза, а после Мари добавила: ''Мне нужна твоя помощь''.

***

И вновь перенесемся во всем известный замок древности, в обитель счастья, песен и смеха, как говорили все жители окрестных владений.

Взаимоотношения жителей замка всегда считались достаточно необычными, чтобы обсуждать их на каждом приеме. Дениелс и Виктора слуги называли двумя яркими звездами на черном небосводе. И правда, господа благосклонно относились к своим подданным, не позволяя себе кричать или наказывать их за провинности, что являлось совершенно новым. Никто никогда не видел, чтобы на лицах мадам и месье Вальери проскальзывала тень негодования или мрака, они всегда разговаривали ласково и с любовью, даже с людьми самых низших сословий. И в привычной добродушной манере они представили Шону девушку, показавшуюся в Обеденном зале секунду назад.

Нельзя сказать, что девушка некрасива, но никто бы не осмелился назвать ее прекрасной. Ее черные, как смоль, волосы, прибранные золотым гребнем, контрастировали с белым от пудры неидеальным лицом: тонкие губы, пухлые щеки, маленький носик с нескрываемой даже белилами темной родинкой на нем. Она вошла в темно-синем, сшитом по всем эталонам моды платье с достаточно откровенным, но не вульгарным вырезом, подчеркивающим довольно полную грудь, обшитым кружевами и декорированным бантами по всей длине до талии, затянутой в тугой корсет на шнурках. В молоденьких ручках, прикрытых шифоновыми перчатками, покоился зонт, который она, вероятно, не использовала. Пока девушка шла по залу, цокот каблуков распространялся по залу, отталкиваясь от натертых до блеска полов. Юный принц отметил, что ее внешность довольно приятна ему, манеры изысканны, но у него и мысли не проскользнуло сказать что-то о ее красоте.

— Шон, познакомьтесь, это — дочь моего дяди, герцога Жан-Ришарского — Вероника-Каролина-Кристина Вилкис де Сен-Жан Ришар, — представил девушку граф, когда та подошла к гостю, — Вы уже встречались, но до официального представления она доросла только в этом году. Прошу, — он пропустил молодую особу к принцу, кротко склонив голову.

— Приветствую, Ваше Высочество, — она сделала реверанс и осторожно протянула правую руку вперед.

— Знакомство с вами — это честь для меня, — юноша еле ощутимо коснулся губами тыльной стороны женской ладони, — Я Шон-Кевин Вальфре, думаю, то, кто мои родители, вам известно, — он лукаво улыбнулся, а сердце Вероники пропустило удар от такого незначительного действия.

— Что ж, позвольте, мне бы хотелось узнать о вас чуточку больше, — с притворной мальчишеской робостью сказал Шон, придвинув стул Веронике и уже присев на свое место.

И Вероника коротко рассказала историю своей жизни. Пятнадцать лет назад она родилась в замке Бланди-ле-Тур. Родители ее — герцог и герцогиня Жан-Ришарские, правители тех земель — происходят из старинного дворянского рода, из поколения в поколение служившего на благо Французской короны. Они любили свою дочь и окружили ее родительской заботой; путешествовали по Европе несколько лет, поэтому девушка знала четыре языка: французский, английский, испанский и немецкий, в изучении которых ей редко, но помогали французские гувернантки и немецкие учителя. Герцогиня владела тремя инструментами и превосходно пела, а в доказательство своих слов, она обещалась следующим же днем, перед ужином продемонстрировать свои способности в Бальной.

— Вы так молоды, но ваша жизнь наполнена столь яркими событиями! — воскликнул Шон.

— Благодарю, мой господин, — почтенно склонила голову Вероника, — Я тоже восхищаюсь этим.

В оставшееся время они говорили о предстоящей коронации и предметах искусства, поскольку, как это невероятно, каждый был влюблен в творчество Шарля Лебрена.

Горячие слезы теснятся в груди,

Кричат они: ''Только молчи и моли''.

Горячие слезы льются на землю,

У девушек милых отбирают мечты…

— Что у вас произошло? — спросила Дастэна, увидев растерянные взгляды подруг.

— Прошу, расскажи мне, как у тебя получается избегать замужества. Я знаю, что это — болезненная тема, но моя жизнь сейчас полностью зависит от тебя, — заглянув в глаза и взяв ее за руку, молила Мари.

— Моника? — как бы в пустоту вымолвила девушка, заранее зная ответ на свой вопрос, — Я даже не знаю, чем могу помочь. Я — одно дело, а ты же — совершенно другое. И, если Бьянка всегда корила юношей, то твоя мачеха даже слушать не станет. И ты это знаешь.

— И что же мне делать? — надежда в сердце Мари потухала на глазах.

— Возможно, после того, что я сейчас скажу, мы поссоримся, но, кажется, у меня есть идея, — неловко начала Джуанна, говоря так, точно прощупывала почву под ногами на топком болоте, — Завтра в ''Старс Фэмили'' приедет Лисон Копкенсис, как я уже и говорила. Если он выберет меня, то… мы можем уплыть вместе во Францию… если хотите, — она отвернула лицо, боясь, что это совершенно не понравится остальным, ее брови изогнулись, словно с ее уст слетело что—то невероятно глупое.

— Спасибо, — прошептала Мари, заключив подругу в объятья. Девушки так и стояли какое—то время, обнявшись и думая над этой взбалмошной идеей.

Позже они решили разойтись, подумать над предложением Джуанны и завтра встретиться в той же аллее за час до заката. Юная певица направилась в паб, где выступала для гостей из Франции, подготавливаясь к концерту всей своей жизни, в то время как остальные направились в свои любимые места, полностью отдавшись размышлениям. Девушка из раза в раз повторяла давно выученное произведение ''Хлопоглазый Джо'', которое звучало довольно просто, но становилось ярким благодаря голосу Джуанны, такому чувственному и притягательному. В этой музыке, в этих словах она терялась каждый раз, представляя то, как будет петь перед королевским двором. Певица думала, с чего вообще в ее голову пришла такая опасная мысль; это случилось так быстро, что она сама толком не успела разобраться в своей затее, как уже выпалила ее. Главное, что стало теперь понятно Джуанне в полной мере, так это то, что мысль эта пришла не просто так, поэтому завтра она должна блистать.

Дастэна направилась домой и по приходу сразу села играть на фортепиано. Приятный звук охлаждал ее разум и успокаивал нервы. Но чем больше она думала о Франции, тем стремительнее была мелодия, которая лилась из нежного инструмента. Девичьи пальцы ловко перелистывали страницы ''Пьес для клавесина'', а после быстро пробегались по черно-белым клавишам. А она все думала и думала: сначала о своих родителях, представляя то, как они выглядели раньше и как бы выглядели сейчас, потом о первой несчастной любви, о тетушке, о своей жизни здесь и не знала, хотела ли она на самом деле уехать отсюда, смогла бы бросить все, что так любила, а после уже и задумалась, а любила ли она хоть что-то здесь. То будущее, которое представлялось ей и с которым она уже смирилась, в одну секунду переменилось с точностью до наоборот.

Луиза Фурнье в это время уже была на своей маленькой ферме, оставшейся после смерти родителя. Она надела старые отцовские штаны, как это делала всегда, когда оставалась одна и могла насладиться своим любимым делом — поездкой на любимой лошаденке Вилли. Если бы прославленные наездники увидели ее в эти минуты, то, очень вероятно, позавидовали бы самой черной завистью: настолько хорошо девушка держалась в седле. Когда Луизе удавалось найти свободное время, она полностью отдавалась этому. То, как развивались ее волосы, как ветер обдавал лицо холодными порывами, то, насколько свободной она себя чувствовала, делало ее именно той, кем она являлась с рождения. Раздумывая о плане Джуанны, ее мысли терялись, сердце разрывалось на куски: она не могла, просто не сумела бы оставить мать и девятилетнего Винсента одних, потому как боялась, что они просто не справятся с ее обязанностями; но в это же время она хотела, она жаждала убежать во Францию, надеясь хоть там заработать и выкупить, наконец, семейную ферму у губернатора. Ее окончательным решением было поговорить с родными, потому что Фурнье не могла решить их судьбу сама.