
Полная версия:
Измена. Не твой сын
Ужас.
Не потому, что не хотел сына. Хотел. Может быть, где-то даже мечтал о еще одном ребенке, только не так. Не в палате, куда он приехал тайком. Не с женщиной, которой обещал будущее, пока дома его ждала жена с двумя детьми. Не с телефоном в кармане, где каждые десять минут появлялись сообщения от Анны: “Ты скоро? У Льва температура”.
Он тогда поцеловал Тимура в лоб.
И сказал Лине:
— Я всё решу.
С тех пор прошло семь лет.
И вот теперь все, что он “решал”, стояло посреди банкетного зала и смотрело на него глазами его сына.
Марк не сразу понял, что Анна говорит с Линой по телефону. Он видел только ее лицо — белое, напряженное, почти чужое. В руке у нее был тот самый ключ.
Ключ, которого не должно было быть здесь.
Ключ, который Лина обещала не трогать.
Ключ, о котором мать сказала ему всего три дня назад:
— Если она вздумает вынести документы, мы все потеряем.
“Мы”.
Вера Павловна всегда говорила “мы”, когда имела в виду себя.
— Что она сказала? — спросил Марк.
Анна посмотрела на него так, будто он был не мужем, а подозреваемым.
И это было хуже крика.
— Она сказала, чтобы я не отдавала тебе ключ. И Тимура.
У Марка сдавило горло.
— Она не в себе.
Фраза вылетела автоматически. Слишком быстро. Слишком привычно.
Анна даже не моргнула.
— Кто именно из нас сегодня “не в себе”, Марк?
Он хотел ответить. Хотел сказать, что Лина всегда была эмоциональной, что она могла придумать опасность, что мать вмешалась только потому, что боялась скандала, что все можно объяснить, если Анна перестанет смотреть на него так, будто уже вынесла приговор.
Но рядом стояла Соня.
Его дочь.
Она держала Льва за плечи, но смотрела на отца. В ее глазах не было слез. Только что-то острое, взрослое, безжалостное.
Марк вдруг понял: если сейчас он соврет, она это услышит.
Не докажет. Не поймает. Просто услышит.
И навсегда запомнит его голос в момент лжи.
— Соня, — сказал он тихо. — Отведи Льва в коридор.
— Нет.
Он вздрогнул.
Соня никогда раньше не говорила ему “нет” так. Могла спорить, хлопать дверью, закатывать глаза, но это “нет” было не подростковым. Это было окончательным.
— Это взрослый разговор.
— У тебя есть еще дети, о которых мы узнаем потом? — спросила она.
В зале кто-то ахнул.
Марк почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Соню. Нет. На ситуацию. На Лину. На мать. На этот чертов вечер, который должен был пройти красиво и спокойно. На Анну, которая стояла слишком прямо. На себя — меньше всего, потому что если злиться на себя по-настоящему, можно было не выдержать.
— Не говори так, — сказал он.
— А как говорить? — голос Сони дрогнул. — “Поздравляю, папа, у нас теперь новая семья”?
— Соня, — вмешалась Анна.
Дочь резко замолчала. Не потому, что послушалась отца. Потому что мать сказала.
И это тоже ударило Марка.
До сегодняшнего вечера он думал, что дети любят его проще, теплее, чем Анну. Анна была правилами, он — воздухом. Анна — “надень шапку”, он — “давай мороженое”. Ему казалось, что любовь детей принадлежит ему по праву, как фамилия.
Но сейчас Соня стояла рядом с матерью.
Не с ним.
— Анна, — он сделал шаг ближе. — Нам нужно уехать. Всем. Сейчас. Не здесь.
— Куда? — спросила она. — Домой? В наш дом? Или в тот, где ты семь лет был другим отцом?
— Я не был другим.
— Нет? — Она усмехнулась. — Значит, и там был таким же?
Он сжал зубы.
Она научилась бить точно. Или просто впервые перестала щадить.
Вера Павловна подошла к ним.
— Марк, прекрати это унижение. Забери ребенка и поезжай домой. Анна остынет.
Анна медленно повернулась к ней.
— Я стою здесь.
— Я вижу.
— Тогда говорите со мной, а не над моей головой.
Мать Марка поджала губы. На секунду в ее лице мелькнуло то самое выражение, которого он боялся с детства: холодное разочарование. Она смотрела так, когда он приносил четверку вместо пятерки. Когда в пятнадцать лет сказал, что не хочет поступать туда, куда решил отец. Когда в двадцать восемь привел знакомить Анну и мать потом сказала: “Она хорошая, но слишком самостоятельная”.
Вера Павловна всегда умела делать любовь условной.
Марк вдруг почувствовал себя мальчиком, которого сейчас отругают при гостях.
— Мама, — сказал он глухо. — Хватит.
Она медленно повернула к нему голову.
— Хватит было семь лет назад.
Эта фраза прозвучала негромко, но Анна услышала. Соня тоже.
Марк понял это сразу по их лицам.
— То есть вы действительно знали, — сказала Анна.
Вера Павловна выпрямилась.
— Я знала, что мой сын совершил ошибку. И старалась, чтобы эта ошибка не уничтожила нормальную семью.
Тимур, стоявший чуть в стороне, поднял глаза.
Ошибка.
Семилетний мальчик услышал, как его назвали ошибкой.
Марк увидел это. Увидел, как что-то маленькое и хрупкое опустилось в его лице. Не слезы. Хуже. Привычка.
Наверное, он уже слышал это слово раньше.
От кого?
От Лины в минуты отчаяния?
От матери Марка, когда приходила к ним?
От самого Марка, когда думал, что ребенок спит?
Господи.
— Тимур, — сказал Марк и шагнул к нему.
Мальчик отступил.
Снова.
Марк остановился.
— Я не хотел…
Фраза развалилась во рту.
Чего именно он не хотел?
Рождения сына?
Скандала?
Лжи?
Боли Анны?
Слез Льва?
Взгляда Сони?
Он ведь правда не хотел всего этого. Но почему-то делал ровно то, что привело сюда.
— Папа, — сказал Лев вдруг.
Марк повернулся к нему с такой благодарностью, будто сын бросил ему веревку.
— Левушка…
— А ты нас бросишь?
Вопрос был детский. Прямой. Беспощадный.
Марк присел перед ним.
— Никогда.
— А его бросил?
Тишина стала плотной.
Лев показал глазами на Тимура.
— Ты его тоже папа. Почему он пришел на праздник как чужой?
Марк не смог ответить.
Потому что сын задал вопрос, на который не было красивой версии.
Анна закрыла глаза. На секунду ее лицо дрогнуло, и Марк почти физически почувствовал желание подойти, обнять, сказать: “Ань, ну все, хватит, давай без детей, я виноват, но давай потом”.
Потом.
Любимое слово всех трусов.
Он сам вдруг услышал, как часто прятался за ним.
— Потом скажу.
— Потом решим.
— Потом уйду.
— Потом признаю.
— Потом объясню.
А потом одна женщина вошла в зал с мальчиком за руку — и времени больше не осталось.
Телефон Марка завибрировал.
Все посмотрели на него.
Он достал аппарат. Номер неизвестный.
Марк хотел сбросить, но Анна сказала:
— Ответь.
Он встретился с ней глазами.
— Включи громкую связь, — добавила она.
— Это может быть рабочий звонок.
— Конечно.
Обычная Анна, возможно, промолчала бы. Сегодняшняя — нет.
Марк нажал на прием.
— Да.
Сначала в трубке был шум дороги. Потом мужской голос, низкий, спокойный:
— Она уехала.
Марк застыл.
— Кто это?
— Та, кого вы все сегодня так старались удержать.
Анна медленно подошла ближе.
— Где Лина? — спросил Марк.
— Пока жива.
Соня тихо выдохнула. Лев сильнее вцепился в руку матери. Тимур побледнел так, что стал почти прозрачным.
— Что значит “пока”? — спросила Анна.
Мужчина на том конце усмехнулся.
— А вы жена?
Марк сжал телефон.
— Говори со мной.
— С вами уже наговорились. Семь лет говорили. Толку мало.
— Где она?
— У нее было мало времени. Она просила передать: ключ у мальчика не просто так. И если вы попробуете забрать его силой, следующая копия уйдет туда, куда надо.
Вера Павловна резко схватилась за спинку стула.
Марк повернулся к ней.
Копия.
Он не знал о копии.
— Какая копия? — спросила Анна.
В трубке была пауза.
— Спросите у мужа, сколько стоит молчание женщины, которой обещали семью. Спросите у его матери, почему она платила не деньгами, а угрозами.
— Это ложь, — сказала Вера Павловна.
Слишком громко.
Мужчина рассмеялся.
— Вера Павловна, вы хотя бы сейчас не позорьтесь. У вас плохо получается изображать невинность.
— Кто вы? — спросила Анна.
— Человек, который не хочет, чтобы ребенок оказался у тех, кто считает его проблемой.
Тимур вдруг сделал шаг к телефону.
— Где мама? — спросил он.
Марк почувствовал, как у него сжалось сердце.
Там, в трубке, мужчина замолчал.
Когда он заговорил снова, голос стал мягче:
— Тимур?
— Где мама?
— Она сказала, чтобы ты был храбрым.
— Она придет?
Пауза длилась слишком долго.
— Она постарается.
Мальчик опустил голову.
Дети прекрасно понимают разницу между “да” и “постарается”.
— Послушайте, — Анна взяла у Марка телефон. Он не успел воспротивиться. — Кто бы вы ни были, если Лине угрожает опасность, нужно обращаться в полицию.
— Полиция приходит туда, где уже поздно.
— Тогда скажите, где она.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не знаю, кому из вас можно верить.
Анна посмотрела на Марка.
И это был ответ.
— Я перезвоню, — сказал мужчина.
— Подождите! — Анна повысила голос. — Что открывает ключ?
В трубке снова стало тихо.
Потом мужчина произнес:
— Ячейку. Там то, что ваш муж должен был уничтожить.
Связь оборвалась.
Марк стоял неподвижно.
Ему казалось, что зал сузился до трех вещей: телефон в руке Анны, ключ в ее другой ладони и глаза матери.
— Что в ячейке? — спросила Анна.
— Я не знаю.
Она смотрела на него долго.
— Марк.
— Я правда не знаю.
И это почти было правдой.
Он не знал, что именно Лина успела спрятать. Переписки? Расписки? Документы о переводах? Записи разговоров с его матерью? Тест ДНК? Письмо?
Или то, о чем она намекнула Анне по телефону.
“Тимур не должен был родиться один.”
Эти слова застряли у него в голове.
Он не понимал их. Или боялся понять.
Вера Павловна сказала:
— Этот ключ должен быть у нас.
Анна повернулась к ней.
— У нас?
— У семьи.
— Тимур тоже семья? — тихо спросила Соня.
Вера Павловна посмотрела на внучку и не ответила.
Вот и всё, подумал Марк.
Вот так рушится власть. Не от крика. Не от скандала. От вопроса ребенка, на который взрослый не может ответить, не показав себя настоящим.
Анна убрала ключ в сумочку.
Движение было небольшим, но Марк понял: она больше не отдаст.
— Анна, — сказал он. — Ты не понимаешь, во что вмешиваешься.
— Наконец-то, — ответила она. — Хоть одна честная фраза.
— Это может быть опасно.
— Для кого? Для меня? Для детей? Или для вашей репутации?
Он устало провел рукой по лицу.
— Я пытался защитить вас.
Анна посмотрела на него почти с жалостью.
— Нет, Марк. Ты защищал ту версию себя, в которой ты хороший муж, хороший отец и хороший сын. А мы все просто мешали этой версии развалиться.
Он хотел возразить.
Не смог.
Потому что она сказала правду так спокойно, что спорить было бессмысленно.
Охрана вернулась ни с чем. Мужчина ушел через черный вход. Лину не нашли. Гости начали расходиться, унося с собой куски чужой катастрофы. Кто-то пытался подойти к Анне, обнять, сказать “держись”, но она останавливала всех одним взглядом.
Марк наблюдал за ней и впервые за много лет видел не жену, к которой привык, а женщину, которую недооценил.
Ей было больно. Он видел. Но боль не сделала ее слабой.
Она стала холоднее.
Точнее.
Опаснее.
— Дети, одеваемся, — сказала Анна.
— Я поеду с вами, — сказал Марк.
— Нет.
— Анна, это и мой дом.
Она остановилась.
— Сегодня нет.
— Ты не можешь меня выгнать.
— Я могу не пустить тебя рядом с детьми, пока ты не расскажешь правду.
— Я их отец.
Анна посмотрела на Тимура.
— Это слово сегодня звучит не как право, Марк. А как обвинение.
Он замолчал.
Лев тихо плакал у ее бедра. Соня держала брата за плечи. Тимур стоял отдельно, не зная, имеет ли право идти за ними.
Анна посмотрела на него.
Марк задержал дыхание.
Сейчас она могла отвернуться. Могла сказать: “Это не мой ребенок”. Могла оставить Тимура с ним, с Верой Павловной, с охраной, с кем угодно. И имела бы право.
Но Анна подошла к мальчику.
Не обняла. Не приласкала. Просто присела перед ним так же, как недавно перед Львом.
— Тимур, — сказала она ровно. — Ты знаешь телефон кого-нибудь из взрослых, кому доверяла твоя мама?
Мальчик покачал головой.
— У вас дома есть соседка? Подруга мамы? Бабушка?
— Тетя Зоя снизу. Но мама сказала, если папа придет злой, не открывать никому.
Марк закрыл глаза.
Анна подняла взгляд на него.
В этом взгляде не было ненависти.
Только еще один гвоздь в крышку того, что он называл семьей.
— Хорошо, — сказала она мальчику. — Сейчас ты поедешь с нами. Временно. Пока мы не найдем твою маму.
— Нет, — резко сказала Вера Павловна.
Анна даже не повернулась.
— Вы больше не решаете, что будет с детьми.
— Он не твой сын.
Анна медленно поднялась.
Слова ударили по залу, как пощечина. Тимур вздрогнул, но не заплакал.
Анна посмотрела на Веру Павловну.
— Именно поэтому я не имею права поступить с ним так, как поступили вы.
Марк понял, что проиграл.
Не развод. Не суд. Не спор за ключ.
Он проиграл ту Анну, которая когда-то спрашивала его: “Ты скоро?” и верила ответу.
Она взяла Льва за руку, кивнула Соне и чуть заметно коснулась плеча Тимура.
Мальчик пошел.
Сначала осторожно. Потом быстрее, будто боялся, что передумают.
Марк сделал шаг за ними.
— Аня.
Она остановилась у выхода, но не обернулась.
— Не сейчас, Марк.
Он почти усмехнулся от горечи.
Его собственные слова вернулись к нему чужим приговором.
— Когда? — спросил он.
Анна повернула голову.
В ее глазах стояла такая усталость, будто за один вечер она прожила все семь лет его лжи.
— Когда у тебя появится правда, а не объяснение.
И ушла.
Двери закрылись.
В зале остались разбитые бокалы, погасшие свечи, недоеденный торт с цифрой пятнадцать и Вера Павловна, которая смотрела на сына так, будто это не она помогла ему спрятать жизнь, а он один разрушил ее порядок.
Марк медленно сел на стул.
Телефон в его руке снова завибрировал.
На экране высветилось новое сообщение с неизвестного номера:
“Она до вас не доедет. Но ключ уже у правильного человека.”
Следом пришла фотография.
Темная дорога. Разбитая фара. Женская сумка на асфальте.
И красное пятно рядом.
Марк вскочил так резко, что стул упал.
— Мама, — сказал он, не узнавая своего голоса. — Что ты сделала?
Вера Павловна побледнела.
Но впервые за вечер не ответила.
Глава 5. Домой
Такси пахло кожей, холодным воздухом и чужим молчанием.
Анна сидела на заднем сиденье между Львом и Тимуром. Соня устроилась впереди, рядом с водителем, хотя обычно Анна не разрешала ей сидеть спереди. Сегодня она не сказала ни слова. Сегодня все привычные правила казались смешными — как запрет на сладкое после того, как дом уже сгорел.
Лев прижимался к ней всем телом. Его маленькие пальцы вцепились в ее ладонь так крепко, будто если он отпустит, она исчезнет, как исчезла та женщина из ресторана.
Тимур сидел у окна.
Не плакал. Не спрашивал. Не шевелился.
Он был слишком тихим для ребенка, которого только что вырвали из одной жизни и бросили в другую. Анна краем глаза смотрела на его профиль: тонкий нос, мокрые ресницы, слишком взрослое выражение лица. Мальчик глядел в темное стекло, где отражались огни города, и будто пытался найти там ответ, почему его мать убежала, отец стоял как чужой, а теперь он едет домой к женщине, которую должен был ненавидеть просто за то, что она была настоящей женой его отца.
Настоящей.
Анна почти усмехнулась.
Какое жалкое слово.
Она была настоящей женой. С печатью, фамилией, общей квартирой, семейными фотографиями, ипотекой на дачу, родительскими чатами, годовщинами, болезнями, ссорами, примирениями, совместными счетами и двумя детьми.
А Лина была какой?
Ненастоящей?
Семь лет не бывают ненастоящими. Семь лет — это первый класс, выпавшие молочные зубы, дни рождения, кашель по ночам, новая обувь к осени, рисунки на холодильнике. Семь лет — это жизнь ребенка от рождения до сегодняшнего испуганного взгляда.
Анна сжала сумочку на коленях.
Внутри лежал ключ.
Маленький, металлический, холодный. Нелепо думать, что жизнь может изменить не только предательство, но и предмет размером с ноготь. Однако сейчас этот ключ казался тяжелее обручального кольца на ее пальце.
Кольцо.
Анна посмотрела на руку.
Тонкий золотой ободок сидел там, где был пятнадцать лет. Кожа под ним наверняка светлее, чем вокруг. Пятнадцать лет кольцо закрывало маленький участок тела от солнца, воды, воздуха, чужих взглядов. Как их брак, подумала Анна. Снаружи блестел, внутри оставлял след.
— Мам, — прошептал Лев.
— Да, родной?
— А папа приедет?
Соня на переднем сиденье напряглась. Даже водитель чуть заметно скосил глаза в зеркало, но сразу отвернулся.
Анна могла бы сказать: “Нет”. Хотела сказать. Пусть хоть один ответ сегодня будет твердым. Пусть у Льва появится стена, пусть даже хрупкая.
Но она больше не могла лгать детям.
— Не знаю, — сказала она.
Лев снова всхлипнул.
— Я не хочу, чтобы он приезжал.
Эта фраза ударила Анну неожиданно больно.
Еще утром Лев бегал по квартире с галстуком в руке и кричал: “Папа сказал, я сегодня главный мужчина после него!” Еще днем он выбирал, какую открытку вручит отцу и матери за столом. Еще час назад Марк был для него центром мира — веселым, сильным, своим.
Теперь ребенок не хотел, чтобы отец приезжал домой.
Как быстро можно потерять безопасность.
Как долго потом приходится ее собирать.
— Сейчас мы приедем домой, — сказала Анна. — Ты умоешься. Выпьешь воды. Ляжешь спать.
— Я не усну.
— Тогда просто полежишь. Я буду рядом.
— А он? — Лев еле заметно кивнул в сторону Тимура.
Тимур услышал. Конечно, услышал. Его плечи чуть поднялись, но он не повернулся.
Анна посмотрела на Льва.
— Тимур тоже переночует у нас.
— Почему?
Вопрос был простой. В нем не было злости. Только детское непонимание: почему мальчик, из-за которого все плачут, едет к ним домой?
Соня тихо сказала с переднего сиденья:
— Потому что его мама пропала, Лев.
Лев замолчал.
Тимур медленно повернул голову к Соне. Та не посмотрела на него. Сидела прямо, вцепившись пальцами в ремень безопасности.
— Она не пропала, — сказал Тимур.
Голос у него оказался тихий, но неожиданно твердый.
Анна посмотрела на него.
— Тимур…
— Она придет.
— Конечно, — быстро сказал Лев, будто испугался, что сделал мальчику больно. — Может, она просто… ну… спряталась.
Тимур снова отвернулся к окну.
— Мама не прячется. Она всегда возвращается.
Анна не нашла, что ответить.
Иногда надежда ребенка звучит как приговор взрослым.
У подъезда такси остановилось. Дом встретил их обычной желтой подсветкой окон, мокрым асфальтом, запахом осенних листьев и мусорного контейнера у дальнего угла. Ничего не изменилось. Та же лавочка, где соседки обсуждали дворника. Та же клумба, которую Анна весной помогала засаживать. Тот же шлагбаум, который Марк вечно забывал закрывать за машиной.
Только Анна больше не была той женщиной, которая отсюда уезжала.
Соня вышла первой. Резко, не дожидаясь, пока водитель откроет багажник. Багажника у них не было — только три ребенка, одна сумочка с ключом и целая разрушенная жизнь.
Тимур не двигался.
— Приехали, — сказала Анна мягко.
Он посмотрел на подъезд.
— Это ваш дом?
Ваш.
Не наш.
Не папин.
Ваш.
— Да, — ответила Анна.
— А папа здесь живет?
Лев снова напрягся.
Анна почувствовала, как старый ответ поднимается автоматически: “Конечно, он здесь живет”. Но проглотила его.
— Жил, — сказала она.
Соня обернулась.
В ее глазах вспыхнуло что-то острое. Не радость. Не облегчение. Скорее удивление: мать сказала это вслух.
Жил.
Слово было маленьким, но после него в воздухе появилась дверь.
Анна расплатилась с водителем. Они вошли в подъезд. Лифт ехал долго, скрипел, пахнул чужими духами и влажной шерстью. Лев держался за Анну. Тимур стоял в углу, прижав руки к бокам, будто боялся занимать лишнее место. Соня смотрела на цифры этажей.
Никто не говорил.
Когда дверь квартиры открылась, дом встретил их теплом и запахом ванили.
Утром Анна поставила в гостиной ароматическую свечу, чтобы после ресторана вернуться в уют. Какая смешная, жалкая предусмотрительность. Она хотела продлить праздник. Сделать так, чтобы гости разошлись, дети уснули, а она с Марком открыла бутылку вина и, может быть, впервые за долгое время поговорила не о расписании, а о них.
Теперь ванильный запах казался невыносимым.
Анна прошла в гостиную и увидела на комоде рамку с их свадебной фотографией.
Она в белом платье, молодая, тонкая, смеющаяся.
Марк рядом, обнимает ее за талию. Смотрит не в камеру — на нее. Так смотрит мужчина, который еще не лгал. Или уже умел, но ей хотелось верить, что нет.
Анна поставила сумочку на стол.
— Разувайтесь, — сказала она детям.
И эта фраза почти добила ее.
Разувайтесь.
Будто вечер был обычным. Будто они вернулись из кино, из гостей, с прогулки. Будто не было ресторана, Лины, Тимура, ключа, неизвестного мужчины, звонка, слов “не отдавайте ему”.
Лев начал расстегивать ботинки, но пальцы дрожали. Анна наклонилась помочь, и он вдруг обнял ее за шею.
— Мам, не отдавай меня папе.
Она замерла.
— Лев…
— Пожалуйста.
Внутри у Анны что-то разорвалось.
Она прижала сына к себе, чувствуя его горячий лоб, запах детского шампуня, мокрые ресницы у своей щеки.
— Никто тебя никуда не отдаст, — сказала она. — Слышишь? Никто.
Соня отвернулась.
Анна увидела, как дочь быстро вытерла глаза рукавом.
Тимур стоял у двери в ботинках.
— Можно я уйду? — спросил он.
Анна медленно поднялась.
— Куда?
— Домой.
— Ты не знаешь, где сейчас твоя мама.
— Я подожду ее там.
— Один?
Он пожал плечами.
— Я умею.
От этих слов Анне стало холодно.
Ребенок семи лет не должен “уметь” ждать один. Не должен произносить это спокойно, как навык: завязывать шнурки, читать по слогам, разогревать макароны, не бояться темной квартиры.
— Сегодня ты останешься здесь, — сказала Анна.
— Вы меня не хотите.
Лев замер.
Соня повернулась.
Анна смотрела на Тимура и понимала: он не спрашивает. Он знает. И от этого ей стало стыдно, потому что правда была сложнее жалости.
Она не хотела его.
Не так. Не здесь. Не после того, как его существование раскололо ее брак на две жизни.
Она не хотела видеть папины глаза на чужом детском лице. Не хотела слышать, как он говорит “мама” о женщине, которая семь лет была тенью в ее доме. Не хотела объяснять своим детям, почему этот мальчик будетспать в их квартире.
Но еще меньше она хотела стать взрослой, которая смотрит на испуганного ребенка и говорит: “Ты не моя проблема”.
— Я не знаю, что хочу, — честно сказала Анна. — Но я знаю, что ты ребенок. И сегодня тебе нельзя быть одному.
Тимур смотрел на нее подозрительно.
— Мама сказала, что вы будете меня ненавидеть.
Соня тихо выдохнула.
Анна почувствовала, как эти слова входят под кожу.
— Твоя мама многое знала лучше меня, — сказала она. — Но не это.
— Значит, не ненавидите?
Анна не смогла сказать “нет” сразу. Потому что дети слышат фальшь даже лучше взрослых.
Она присела перед ним, хотя еще недавно думала, что больше никогда не сможет смотреть на его лицо близко.
— Я злюсь, — сказала она. — Очень. Мне больно. Я пока не понимаю, что будет дальше. Но злиться на взрослых — не значит ненавидеть тебя.
Тимур моргнул.
Один раз. Второй.
Слезы у него стояли в глазах, но не падали.
Наверное, он тоже умел держаться.
Проклятое наследство взрослых.
— Снимай ботинки, — сказала Анна уже мягче. — Я дам тебе воду.
— Я не хочу пить.
— Тогда просто снимай ботинки.

