Родная чужая. Роман. Книга 2

Она улыбнулась.

— Если честно, он скорее похож на меня.

Олег рассмеялся.

— Он еще маленький. Подрастет — увидишь. Еще будет моей копией.

Мила не знала, что пройдет совсем немного времени, и жизнь сама даст ответ на вопрос, который она пока боялась произнести даже мысленно.

Олег работал почти без отдыха. Сам он называл это коротким словом — «халтурил». Каждый день с самого утра он садился за руль, кого-то подвозил, выполнял какие-то заказы, иногда исчезал по делам, о которых предпочитал не рассказывать.

— Не переживай, — неизменно отвечал он на расспросы

Милы. — Все законно.

Но именно эта неопределенность тревожила ее больше всего. Он уезжал из дома еще затемно, когда город только просыпался, а возвращался далеко за полночь.

Мила никогда не ложилась спать раньше него.

Каким бы поздним ни был час, на плите всегда ждал горячий ужин. Стоило в прихожей повернуться ключу, как она сразу выходила встречать его.

Но прежде чем зайти на кухню, Олег всегда открывал дверь в комнату Яны. Тихонько подходил к кровати, поправлял съехавшее одеяло, осторожно целовал девочку и только после этого шел ужинать. Этого маленького ритуала он не пропустил ни разу. Даже если едва держался на ногах от усталости.

Пока он ел, Мила рассказывала, как прошел день. Что сказала Яна. Кто звонил. Что случилось на работе. Иногда Олег что-то отвечал. Иногда только улыбался. А бывало, ложка так и оставалась в руке. Голова медленно склонялась вперед… И он засыпал прямо за кухонным столом.

— Олежка… — тихо смеялась Мила. — Ну ты даешь…

Он вздрагивал, пытался открыть глаза.

— Я не сплю…

— Конечно. Просто очень внимательно слушаешь.

Она помогала ему подняться, почти силой уводила в комнату, укрывала одеялом. А сама шла в ванную. Там уже ждала его одежда. Она стирала ее вручную, развешивала на батарее, чтобы к утру все успело высохнуть.

Гардероб у Олега был до смешного скромным.

Настолько, что Мила иногда не понимала, как один взрослый мужчина может обходиться таким количеством вещей.

Больше всего ее раздражали спортивные брюки с ярко-красными лампасами.

Наверное, они были ровесниками московской Олимпиады.

Ткань давно выцвела, колени вытянулись, но расстаться с ними Олег категорически отказывался.

— Они удобные, — говорил он.

— Они неприличные.

— Зато проверенные.

— Они скоро сами уйдут из дома.

— Не уйдут. Я их люблю.

Каждая попытка купить ему нормальные джинсы или брюки заканчивалась одинаково.

— Олеж, пойдем в магазин.

— Зачем?

— За брюками.

— У меня есть.

— Это не брюки.

— А что?

— Исторический памятник.

— Тем более нельзя выбрасывать.

— Их уже музей уже нужно сдать!

— Вот пусть музей и купит.

— Купит?

— Конечно. Это же раритет.

Уговорить его было невозможно.

И тогда Мила решила действовать по-своему.

В одно воскресное утро, пока Олег читал чем-то занимался с Яной, она незаметно взяла его знаменитые брюки с красными лампасами. Подошла к открытому балкону. Еще раз посмотрела на них.

— Прости, — тихо сказала она брюкам. — Но дальше так жить нельзя.

И решительно отправила их вниз. Через несколько секунд снизу донеслось глухое шлепанье.

— Малыш… — раздался за спиной голос Олега.

Она медленно обернулась. Он стоял в дверях, переводя взгляд с ее пустых рук на открытый балкон.

— Где мои брюки?

Мила невинно пожала плечами.

— Ушли.

— Куда?

— В самостоятельную жизнь.

И впервые за все время их знакомства увидела на лице Олега выражение человека, который совершенно не знает — смеяться ему или плакать. И вдруг: — Нет!!!

С таким отчаянным криком, будто Мила только что выбросила в окно семейную реликвию, Олег бросился к двери. Через несколько секунд уже грохотали ступеньки подъезда. Мила выскочила на балкон.

Внизу, посреди двора, ее невозмутимый, серьезный, всегда спокойный Олег носился по газону в домашних тапочках, высматривая свои драгоценные брюки. Какая-то бабушка с авоськой остановилась и с интересом наблюдала за происходящим. Двое мальчишек прекратили играть в мяч.

Один из них спросил:

— Дядя, вы что потеряли?

— Брюки!

— Так они же на вас!

Олег машинально посмотрел на свои домашние спортивные штаны и только махнул рукой.

— Другие!

Наконец он увидел их.

Красные лампасы победно выглядывали из куста. Олег с таким облегчением вытащил брюки, словно спасал тонущего друга. Он встряхнул их, заботливо осмотрел, стряхнул прилипшие листья и быстро поднялся домой.

В квартиру он вошел торжественно, держа спасенные брюки обеими руками.

— Вот!

— Что «вот»? — невозмутимо спросила Мила.

— Они целы.

— Жаль.

— Почему «жаль»?

— Потому что сейчас мы поедем покупать новые.

— Не поедем.

— Поедем.

— Ну зачем?.

— Надо.

Олег прижал брюки к груди.

— Они еще хорошие.

— Они были хорошие сто лет назад.

— Не преувеличивай.

— Я не преувеличиваю. Мне кажется, они лично видели Ленина.

— И что? Это история.

— Это археология.

Он рассмеялся.

— Ты ничего не понимаешь.

— Конечно. Объясни мне, пожалуйста, чем тебя так покорили именно эти лампасы?

Олег совершенно серьезно посмотрел на нее.

— Они удобные.

— Олежка…

— Что?

— Мы тебе новые купим.

— Они будут не такие.

— Чем же?

— У них не будет истории и красных лампасов.

Мила не выдержала и расхохоталась.

— Истории? Да они уже мемуары писать могут!

В этот момент из комнаты выглянула Яна.

Посмотрела на папу, прижимающего к себе старые брюки, потом на смеющуюся маму.

— А что смешного?

Мила, едва сдерживая смех, ответила:

— Папа спас свои любимые лампасы.

Яна задумчиво посмотрела на Олега.

— А может, их тоже помыть и покормить? Они, наверное, уже старенькие… устали….

Несколько секунд в квартире стояла тишина. Потом первым рассмеялся сам Олег. Так громко, что даже слезы выступили на глазах.

— Ладно, — сказал он, вытирая их ладонью. — Сдаюсь.

Но только при одном условии.

— Каком?

— Новые брюки ты выбираешь. А старые…

Он любовно погладил красные лампасы.

— …останутся дома. На память.

— Хорошо, — улыбнулась Мила. — Но только как музейный экспонат. На улицу ты в них больше не выйдешь.

Олег тяжело вздохнул.

— Дожил таки… и потерял свободу выбора брюк…

И в этот выходной он впервые за много лет сам вышел из магазина в новых джинсах. В пакетах лежали новые футболки, рубашки и белье.

И когда Мила восхищенно сказала:

— Ну вот! Совсем другой человек!

Он хитро улыбнулся и тихо ответил:

— Лампасы дома лежат. Вдруг соскучусь.

Мила тоже работала почти без отдыха. У нее была основная работа, затем — работа по совместительству. В учреждение ездить не требовалось: ей выдавали задания, а проекты она выполняла дома, по вечерам, когда Яна уже засыпала, а Олег еще не приехал.

Вскоре ей предложили читать курс экономики в институте для студентов вечернего отделения. Она с радостью согласилась. Лекции приходилось готовить ночами, проверять работы, принимать экзамены, но преподавание неожиданно приносило ей огромное удовольствие.

Домой она возвращалась раньше Олега. И все же главным в ее жизни оставалась Яна. Как бы ни уставала, она каждый день находила для дочери время.

Они подолгу разговаривали. Мила читала ей книги, учила играть на пианино, рисовать, шить, вместе они лепили из пластилина, мастерили игрушки из бумаги, придумывали сказки. Она постоянно искала занятие, которое смогло бы увлечь дочь, разбудить в ней интерес хоть к чему-нибудь.

Иногда ей казалось, что она борется не с детской ленью, а с какой-то невидимой стеной, за которой Яна пряталась от всего мира. У нее все было ощущение, что она толкает впереди себя каку-то глыбу.

Мама Милы почти не помогала. Она не приезжала, не предлагала посидеть с внучкой, не спрашивала, нужна ли помощь.

Лишь после долгих уговоров соглашалась забрать Яну к себе на время школьных каникул. И каждый раз это больше походило не на радость встречи с внучкой, а на одолжение. Мила уже перестала обижаться. Она давно поняла: просить можно только того, кто действительно хочет помочь.

Поэтому они с Олегом привыкли рассчитывать только на себя. Иногда поздними вечерами, когда оба буквально валились с ног от усталости, они переглядывались и одновременно начинали смеяться.

— Мы вообще когда-нибудь отдыхаем? — спрашивала Мила.

— Конечно, — совершенно серьезно отвечал Олег. — По дороге на работу.

— А обратно?

— Обратно уже некогда. Надо домой.

И оба понимали: несмотря на бесконечную усталость, именно эти годы они потом будут вспоминать как самые счастливые. Потому что у них наконец появился дом, в котором каждый был нужен другому.

А в стране тем временем начиналась перестройка.

Сначала это было просто новое слово, которое все повторяли с одинаково серьезными лицами. Потом появились громкие речи по телевизору, бесконечные обещания перемен, разговоры о гласности, демократии, новом мышлении.

Люди спорили в автобусах, на кухнях, в институтах, в очередях. Одни верили, что начинается новая эпоха. Другие лишь устало пожимали плечами.

Но пока политики говорили о будущем, настоящее становилось все труднее. И без того пустые Полки магазинов еще больше пустели буквально на глазах.

За маслом, колбасой, сахаром, стиральным порошком, детскими колготками, туалетной бумагой выстраивались длинные очереди.

Люди уже не спрашивали: «Что продают?»

Они спрашивали:

— За чем стоим?

И, услышав ответ, молча вставали в конец очереди.

Потому что завтра этого могло уже не быть.

Москва менялась. Менялись улицы. Менялись люди.

Еще недавно одинаковые серые витрины начали оживать. На окнах появились самодельные вывески, первые кооперативы, маленькие коммерческие палатки, где продавали то, чего раньше невозможно было найти. Кто-то привозил импортные джинсы, кто-то — польскую косметику, турецкие свитера, жевательную резинку, шоколадные батончики с незнакомыми названиями.

На Арбате появились художники. Музыканты играли прямо на улице и в подземных переходах.

Кто-то продавал собственные картины, кто-то — книги, пластинки, старые монеты. Люди подолгу стояли возле них, разговаривали, спорили, слушали. Казалось, у города наконец появился голос.

Но вместе со свободой пришла и растерянность. Каждый день приносил новые слухи. Сегодня говорили о кооперативах. Завтра — о ваучерах. Послезавтра — о том, что скоро отменят деньги или, наоборот, всё станет платным.

Никто ничего толком не понимал. Зато понимали другое.

Жизнь уже никогда не будет прежней. Вечерами вся страна прилипала к телевизорам. Обсуждали Горбачева. Смотрели первые телемосты с Америкой. Читали газеты, в которых вдруг начали печатать то, о чем еще недавно запрещалось даже шепотом говорить на кухне.

Люди словно учились думать вслух. И вместе с надеждой росла тревога.

Полки магазинов совсем опустели. Очереди становились длиннее. Талоны постепенно входили в повседневную жизнь. Сахар. Масло. Мыло. Сигареты. Стиральный порошок. Практически все.

Иногда казалось, что дефицитом становится уже не товар, а само ощущение стабильности.

И все же в воздухе витало какое-то странное чувство.

Будто впереди открывается дверь. Никто не знал, что находится за ней. Но почти все были уверены, что назад дороги уже нет. Москва шумела. Строилась. Ругалась.

Надеялась. Боялась. На месте привычных государственных магазинов появлялись первые кооперативы.

В витринах лежало то, о чем еще вчера можно было только мечтать: импортные магнитофоны, джинсы, яркие кроссовки, иностранная косметика, шоколад с незнакомыми названиями.

Правда, цены казались почти фантастическими.

Люди заходили внутрь, долго разглядывали товары и чаще уходили ни с чем. Но самое удивительное происходило не в магазинах. Менялись сами люди.

Те, кто еще вчера десятилетиями честно работал на одном месте, вдруг увольнялись и начинали собственное дело.

Инженеры открывали кооперативы. Врачи подрабатывали частной практикой. Преподаватели давали платные уроки.

Кто-то ездил в Польшу за товаром, кто-то — в Турцию.

В разговорах все чаще звучало новое слово — «бизнес».

Еще недавно оно казалось почти неприличным. Теперь им гордились. Но вместе с надеждой пришла и тревога.

Все чаще говорили о том, что кого-то ограбили.

У кого-то сняли с головы дорогую шапку прямо возле метро. У кого-то украли машину. Вечером женщины уже старались не ходить одни. Родители встречали детей после кружков.

А мужчины все чаще оглядывались, возвращаясь домой поздно вечером.

По телевизору еще говорили о перестройке, гласности и новом мышлении. А на кухнях говорили совсем о другом.

О том, что деньги обесцениваются. Что завтра все снова подорожает. Что сахар лучше купить сегодня. Что колбасу «выбросили» в соседнем магазине. Что у кого-то появились доллары. Что сосед открыл кооператив и зарабатывает за месяц больше, чем раньше за год.

Казалось, страна училась жить заново. Без готовых правил.

Без привычной уверенности в завтрашнем дне. Каждый день приносил что-то новое. И никто уже не знал, хорошо это или плохо. Одни были уверены, что впереди — свобода. Другие боялись, что впереди — хаос. И, как это часто бывает, правы оказались и те, и другие.

Возле обменных пунктов впервые появились люди, тихо шептавшие прохожим: «Доллары нужны? Куплю. Продам.» Еще недавно за это могли посадить. Теперь это становилось почти привычной частью московских

улиц.

На книжных развалах продавали Булгакова, Солженицына, Пастернака. Люди покупали книги так же жадно, как колбасу. Казалось, страна одновременно голодала и по еде, и по правде.

Мила словно заново открывала для себя мир. Она жадно читала все, что еще недавно было невозможно достать.

За несколько ночей проглотила «Детей Арбата» Рыбакова, перечитала Булгакова, которого теперь обсуждала вся страна, открыла для себя Пастернака, Платонова, Ахматову. Каждая новая книга казалась ей не просто литературой — разговором, который слишком долго был запрещен.

По вечерам в квартире звучали песни Цоя, «ДДТ», «Наутилуса», «Машины времени». Она ловила себя на мысли, что внимательно вслушивается не только в музыку, но и в слова. В этих песнях было что-то настоящее. То, чего так не хватало раньше.

По пятницам они с Олегом старалась оказаться дома пораньше, чтобы посмотреть программу «Взгляд». После нее они еще долго сидели на кухне. Спорили. Обсуждали. Мечтали. Иногда соглашались друг с другом. Иногда — нет. Но впервые за много лет казалось, что думать вслух не страшно. Что можно задавать вопросы. Что можно сомневаться. Что можно иметь собственное мнение. Мила впитывала перемены с какой-то детской жадностью. Ей было интересно буквально все. Как устроены кооперативы. Почему одни люди за несколько месяцев становились состоятельными, а другие продолжали жить от зарплаты до зарплаты. Почему одни видели в перестройке конец страны, а другие — начало новой жизни.

Она ловила себя на мысли, что уже не хочет просто наблюдать за происходящим. Ей хотелось действовать.

Все чаще она задумывалась о собственном деле. Не ради денег. Деньги были лишь возможностью. Ей хотелось самой принимать решения. Самой отвечать за свою жизнь. Самой строить будущее.

Однажды вечером она сказала Олегу:

— Представляешь, я все чаще думаю открыть кооператив.

Он улыбнулся.

— Я ждал, когда ты наконец это скажешь.

— Почему?

— Потому что ты никогда не хотела жить по чужим правилам. Ты всегда придумывала свои.

Мила рассмеялась.

— Думаешь, получится?

Олег даже не задумался.

— Получится.

— Откуда ты знаешь?

Он посмотрел на нее так спокойно, словно ответ был очевиден.

— Потому что ты не умеешь делать что-то вполсилы.

Если уж берешься за дело — обязательно доводишь его до конца.

Эти слова запомнились ей.

Тогда она еще не знала, что совсем скоро ей действительно придется начать жизнь заново.

И именно это решение изменит не только ее судьбу, но и судьбы многих людей, которые однажды встретятся на ее пути.

Однажды вечером, когда Яна уже спала, Олег и Мила сидели на кухне.

— Олеж… Так дальше жить нельзя.

— Почему?

— Потому что ты работаешь на износ. Уходишь затемно, возвращаешься ночью. Я тоже кручусь на трех работах. Мы почти не видим друг друга. Это ненормально.

Олег пожал плечами.

— Зато деньги есть.

— Деньги есть сегодня. А завтра?

Он промолчал.

— Послушай, — продолжила Мила. — Давай сделаем по-другому.

— Как?

— Давай сделаем так: ты бросаешь свою халтуру и устраиваешься на работу в строительный кооператив

Он едва не поперхнулся чаем.

— Что?!

— Да, именно так.

— Кем?

— Прорабом

— Но я не разбираюсь в строительстве

— Зато ты умеешь организовывать людей. И умеешь отвечать за результат. Ты очень умный.

— Но я не разбираюсь в стройке.

— Зато разбираюсь я.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Забыл, что ли? Я инженер-строитель. Помогу разобраться со стройками, научу читать документацию, объясню, как все устроено. Очень быстро войдешь в курс дела. Нам с тобой нужно только одно.

— Что?

— Чтобы ты понял, как работает этот бизнес. Как заключаются договоры. Как ищут заказчиков. Как организуются стройки. Где берут материалы. Как люди зарабатывают деньги собственным делом.

Она положила ладонь поверх его руки.

— Я закончу свои проекты, уйду с работ… и мы откроем собственный кооператив.

Олег долго смотрел на нее. Потом неожиданно улыбнулся.

— Ты ведь уже все решила.

— Конечно.

— А мое мнение?

— Сейчас узнаем.

Он рассмеялся.

— Ты очень демократична.

— Так ты согласен?

Он задумался всего на несколько секунд.

— Знаешь…

— Что?

— Когда мы познакомились, мне казалось, что я способен сделать для тебя все… Теперь начинаю понимать… что это ты все время вытаскиваешь меня из той жизни, в которой я оказался….

Мила покачала головой.

— Нет. Мы просто вместе. Я люблю тебя.

Олег поднялся, подошел к ней, обнял:

— Хорошо. Попробуем. Только обещай две вещи.

— Какие?

— Если однажды у нас получится…

Он улыбнулся своей мальчишеской улыбкой.

— Мы прокатимся с тобой по Европе и там ты купишь мне новые брюки.

Он сделал многозначительную паузу.

— Обязательно с красными лампасами.

Мила сначала серьезно посмотрела на него, потом рассмеялась.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сначала мы купим тебе хорошую гитару и поедем к морю. А уж потом будем думать про твои лампасы.

— Не мои лампасы, — с достоинством поправил ее Олег. — А историческое наследие.

Он замер. Всего на секунду. А потом крепко обнял ее.

— А в Европу?

— Нет, Олежка. Европа — это уже фантастика.

Он вдруг перестал улыбаться. Взял ее за плечи.

— Посмотри на меня.

Она подняла глаза.

— Я серьезно. Мы увидим Европу. Всю. Поедем туда, куда ты захочешь. А потом полетим в Америку. И если тебе захочется увидеть океан — увидишь и океан.

Мила тихо покачала головой.

— Ты сам понимаешь, что это невозможно..

— Возможно.

Она грустно улыбнулась.

— Ты понимаешь, что советские люди никуда не ездят? Для меня даже Болгария кажется чем-то недостижимым. А ты говоришь про Париж… Америку…

Олег не дал ей договорить.

— Запомни одну вещь.

Он говорил тихо, но в его голосе была такая уверенность, что спорить было невозможно.

— Есть люди, которые всю жизнь объясняют себе, почему что-то невозможно. А есть те, кто однажды берет и делает.

Я хочу быть тем, кто делает. И очень хочу, чтобы рядом со мной была ты. И первое, куда мы поедем, будет Болгария.

Она смотрела на него и не знала, смеяться ей или верить.

В его словах не было ни хвастовства, ни пустой бравады.

Он говорил так, словно рассказывал о чем-то уже решенном. Словно видел их будущее так же ясно, как видел сейчас ее лицо.

Мила улыбнулась.

— Хорошо.

Тогда обещай мне еще одну вещь.

— Какую?

— Когда мы впервые окажемся в Париже…

Он удивленно поднял брови.

— …ты не наденешь брюки с красными лампасами.

Олег сделал вид, что глубоко задумался.

— Это очень тяжелое условие…

Потом улыбнулся.

— Ладно. Ради Парижа я готов на такую жертву.

Они оба рассмеялись.

И никто из них тогда не мог представить, что через несколько лет этот разговор перестанет быть мечтой.

Он станет воспоминанием.

Глава 5

Существует негласный заговор между интуицией и реальностью: первая услужливо подсвечивает неприятную правду, а вторая тут же ее подтверждает. В такие минуты хочется уволить внутренний голос за излишнее усердие, но, увы, штатное расписание не предусматривает должности для наивности.

Через несколько дней Мила поделилась своими сомнениями с Юлькой. Они сидели в ее огромной кухне на Маросейке, пили чай и Мила вдруг неожиданно для самой себя сказала:

— Юль, тебе не кажется странным… Артем совсем не похож на Олега?

Юлька внимательно посмотрела на подругу.

— А что значит «совсем»?

— Вообще. Ни одной общей черты. Ни лица, ни глаз, ни улыбки. Даже волосы. У Олега такая запоминающаяся внешность… неславянские черты. У него ведь, насколько я поняла, у него вообще нет славянских корней.

— А мальчик?

— Обычный русский ребенок. Светленький, белокожий… Если бы я встретила их на улице, никогда бы не подумала, что они отец и сын.

Юлька задумалась.

— Странно…

— Вот и мне странно. И мне ужасно стыдно, что я вообще об этом думаю. Потому что это не мое дело.

Юлька покачала головой.

— Нет, ты же не обвиняешь никого. Ты просто наблюдаешь.

Некоторое время они молчали.

— Слушай, — продолжила Юлька, — а ты с его матерью знакома?

— Нет. Я ее никогда не видела.

— Познакомься.

— Зачем?

— Просто поговори. Не расспрашивай, не выясняй ничего. Просто посмотри на человека.

— О чем?

— Да о чем угодно.

Юлька усмехнулась.

— Насколько я знаю, большим умом она не отличается. Ее часто видят у Миши в ресторане. Там слухи разносятся быстро, разные разговоры ходят. Не знаю, что там правда, а что нет, но люди языками зря тоже редко чешут. Я ее тоже не видела, Миша видит часто.

Мила нахмурилась.

— Что-то плохое говорят?

— Ну… ничего хорошего.

Юлька подняла ладони.