скачать книгу бесплатно
– Да, конечно. Ты герой.
– Спасибо. И ещё я… Я ведь всегда любил тебя, Айна. И сейчас люблю. Ты знай. Ты помни.
– Я знаю… И я тебя… Тоже.
– Что тоже? – всполошился Вешка и даже приподнялся на локте, чтобы увидеть лицо Айны. Глаза еле-еле могли различать силуэты, всё расплывалось, кружилось в вихре красок и образов. Сильно тошнило, но он пересилил себя. – Что тоже?
– Тоже… любила.
– Всегда?
– Всегда. И я… Я же помню тот праздник Солнца. Я набрала корзину грибов, а про ягоды забыла. Ты помог мне тогда. Ты…
Мутные глаза Вешки наполнились счастьем. Тело подвело: парень упал на лопатки и теперь мог смотреть лишь в бескрайнее небо.
– У тебя доброе сердце, Айна, – произнёс мягкий голос где-то над головой. Опасаться этого голоса не стоило. – Пойдём, я отведу тебя в безопасное место. Есть одна пещера в лесу…
Она встала и пошла следом. Они оставили деревню позади. За ними бежали ещё женщины, дети, девушки – все, кто боялись неизвестности. Переждать в пещере, посмотреть, как всё обустроится… Спасительный лес близко.
– Чур, ответь мне: для чего всё это? Мы же могли их остановить. Рассказали бы в Ерге про рогатого, и с нами бы никто не пошёл. Там суеверные люди. Они бы испугались. Можно было вообще вернуться домой и отцу рассказать. Битвы бы не было. Все бы остались живы…
– Я хотел попробовать, Айна, – честно признался Чур. – Но я проиграл.
Девушка замедлила ход.
– Как так: попробовать? То есть, ты нами играл, Чур? И тебе… Как тебе теперь жить?
– А кто сказал, что мне вообще до вас есть дело? – огрызнулся Чур, потому что Айна тронула самую больную точку. Девушка остановилась. Шедшие сзади приблизились и встали рядом. Чуру пришлось замелить ход, развернуться и посмотреть в лицо всем им. Тем, чьими жизнями он так неудачно сыграл.
– Ты же не человек, Чур. Кто ты такой? – Вопрос Айны повис в воздухе. Конечно, не человек. Давно пора было догадаться. Особенно вчера, когда он растолковал ей нелепую ошибку в разговоре с Вешкой. Чур подробно описал тот день, будто сам был с ними. Но его там не было!
Бедный Вешка.
Так стыдно было сейчас врать ему, но она знала, что он умрёт. Поэтому и солгала.
Конечно, он хорошим был человеком, только сердце Айны билось ровно, когда она вдруг случайно встречала Вешку всякий раз по пути домой.
***
У костра около ворот сидело пятеро дозорных. Охранять трофеи было не от кого. Но на всякий случай они не спали. Да и не спалось бы после такого…
– Я всё не пойму, Бажен, почему они так ощерились? Другие деревни вроде мирно: земли много, лесов много – давайте вместе… А эти, сволочи… Как дикие спрятались за забором и стреляют.
– Жалко их.
– Ты чего, Бажен? Кого жалко? Ты их чучело берёзовое видел? Вокруг него столько всего было: оружие, камни, одежда. Они ж это всё закапывали! Представь, закапывали!
– Юродивые.
– И то правда. Им бы Перуну почести воздавать, может, ума-разума бы прибавил.
Вскоре спор утих. Назавтра предстояло дальше идти на север. Сколько ещё деревень впереди? Может, другие умнее будут и с миром сдадутся, как в Ковкуле. Или чем севернее, тем неуступчивей народ?
Только у словен[6 - Словене – так называли себя славяне, расселявшиеся в северной части.] иного выхода не было – надо идти вперёд, осваивать новые земли.
Здесь им нравилось.
Сказка о чести
Бой на бессмысленном посту
К запаху сырости и затхлости можно привыкнуть. Если не выходить на свежий воздух, пропитаешься насквозь.
К самой же сырости привыкнуть сложнее. Будто чьи-то холодные липкие руки обвивают тело и, куда бы ты ни шёл, не отпускают.
Опустившись на кованый сундук, единственное возвышение в подвале, Хэварт в очередной раз принялся растирать замёрзшие ноги. Здесь же, на сундуке, приходилось и спать.
Что ж, ещё немного… Потом можно сделать первую вылазку.
Ещё немного продержаться.
Держался ведь, когда три дня отступали с севера сюда по болотам. А куда было деваться? Сжимаешь кулаки и идёшь. В голове нет и мысли о смерти: когда телу плохо, ему не до метафизики.
Сейчас всё по-другому: он сидит тут в одиночестве. Так и лезут подлые вопросы: а стоило ли?
Конечно, теперь поздно рассуждать. Назад пути нет. А значит, стоило. Окончательно и бесповоротно. Все сомнения – в кучу и на эшафот.
Надо бы проверить, как там, снаружи.
Но сначала – вздремнуть, набраться сил
***
Дневной свет резал глаза. Неужели снаружи всё кончилось? Неужели Они пришли?
Откинув крышку люка, Хэварт выполз на дощатый пол. На всякий случай подправил циновку, чтобы скрыть ход в подвал от случайных взглядов.
За дверью – ни звука. Если гарнизон и жители ещё в городе, вряд ли бы днём на рыночной площади стояла тишина. А если Они уже здесь…
Неуверенно шагая через заваленную старой мебелью комнату, Хэварт подошёл к выходу вплотную. Заглянул в щёлку меж покосившимися досками.
Снаружи никого.
Только ветер поднимает тучи пыли, мешает с сухой листвой и мусором, протяжно стонет.
Хэварт толкнул дверь и выскочил на площадь. На круглой каменной плите торгового ряда сидели голуби, искавшие в расщелинах зёрна и остатки пищи. Две улицы, уходившие в разные стороны, приветствовали человека зёвом распахнутых дверей и окон, пустыми бельевыми верёвками и зловонием помоев на мостовой.
В соседнем доме раздался еле слышный стон.
Хэварт поспешил внутрь. Неужели ловушка? Хотя кто станет устраивать спектакль для последнего воина Маркгарта? Все ушли – можно успокоиться. Просто кто-то тоже решил остаться или… кого-то забыли.
Поднялся по скрипучей лестнице наверх, толкнул полусгнившую дверь. На кровати лежал старик. Глаза уставились в жёлтый потолок, губы шевелились, но лишь стон рвался изнутри.
Из комнаты унесли всё, что составляло ценность, еду тем более. Даже стакана воды не подать. Хотя бы потому, что нет стакана.
«Добить, что ли?» – мелькнуло в голове. Старик всё равно умирал. Мучился. За ним не вернутся – сюда вообще больше никто не вернётся.
А ещё скоро придут Они.
Может, добить его будет даже человечнее. Загнанных лошадей же добивают.
«Только он не лошадь, – принял решение Хэварт. Он подошёл к больному и сжал его ладонь в своей, холодной. – Пусть страдает. Ему воздастся».
Ладонью осторожно прикоснулся к его глазам, попробовал закрыть веки, но лишь ресницы сминались или проходили меж пальцев. Старик упорно смотрел в потолок. Да кто он ему? Не отец же родной, чтоб возиться с ним!
Спустившись, оказался на просторах пустынных улиц. Дико кругом. Дико от непривычной тишины. Закрываешь глаза – и снова она. Открываешь: в окнах зияет пустота, от лавок перед домами с вывесками остались одни остовы, двери распахнуты настежь, скрипят, несмазанные. И лишь нечистоты на мостовой под палящим солнцем напоминают, что здесь когда-то была жизнь. А остался только смрадный запах её прощального аккорда.
Хэварт шёл, больше не оборачиваясь. Иногда шёпот ветра дополняли далёкие глухие стоны.
Тот старик? Эхо его зова отдаётся в ушах? Призрак следует по пятам, пытаясь воззвать к совести? Или? Или сколько ещё здесь таких? Они все оставлены умирать.
Вот он, Маркгарт. Город, откуда все ушли. Город мёртвых.
Значит, теперь это только его город. Только его. Полностью.
А он не сдаст Маркгарт. Город не достанется Им просто так. Он, Хэварт, не сдался, как все.
И город не сдаст.
Под грязным плащом прятался фамильный меч. Больше не опасаясь, Хэварт вытащил его из ножен, взмахнул и сильно, до боли, сжал рукоять. Глаза устремились на высившуюся впереди стену Маркгарта, древнего города-крепости.
***
Поднимаясь по витой лестнице сторожевой башни, он почувствовал, как решимость с каждым шагом таяла во мраке коридора. Ведь всего раз пришлось ему пережить осаду. Это было здесь же, на стенах Маркгарта. И был он, Хэварт, гораздо моложе…
Прятался тогда за выступами, боялся и самого свиста стрел. Хотелось убежать домой от орущих врагов, что отчаянно лезли на стену, от глухих ударов тарана там, внизу. Будто не ворота выламывали, а стучали по вискам, чтобы вскрыть череп. Так хотелось домой: закрыться и спрятаться в шкафу. Шкаф тоже закрыть – так ведь точно не достанут: запоры прочные.
Воспоминания нахлынули внезапно – Хэварт чуть не оступился от головокружения и не полетел вниз.
Отец… Тогда отец остановил его, не дал запятнать честь семьи: схватил за рукав, влепил затрещину и толкнул в самое пекло, где кромсали зазевавшихся на части и не прощали ошибок. Хэварту же казалось: он никогда не простит отца. Зачем нужен будет грёбаный Маркгарт, если его убьют? Неужели отец не понимал? Неужели город значит больше сына?! Мать бы увела, сама спрятала б в шкаф и заперла на все замки… Но Хэварт выжил тогда. Остался, бился, укрывался от ударов и прятался от свиста стрел, но был на стене до конца, до победы.
Потом помирился с отцом. Помнится, зачем-то они напились в тот вечер прямо в караульне с солдатами. Говорят, выпивка укорачивает жизнь, но во время осады казалось: жизни останется ещё минуты на две-три. Так что в честь победы можно было пожертвовать несколькими днями. Наверное, из-за этого и напились.
Да, отец заставил дорожить родным городом. То, ради чего много выстрадал, становится истинной ценностью.
Лестница вывела в одну из караульных комнат. Здесь было сухо. Слабый солнечный свет давал возможность разглядеть в плывущей по воздуху пыли очертания мебели: плотно сколоченный стол и табуретки, навесной буфет и сваленные в углу ящики.
Хэварт вынул щеколду на двери и покинул помещение, отправляясь осматривать стену. Ветер приподнимал полы плаща, лохматил густые чёрные волосы.
Взору открылась дорога на юг. Ещё можно разглядеть последние уходящие вдаль обозы и всадников.
Последние жители города, ставшего теперь призраком.
Есть ещё шанс бежать следом: к ночи догнать.
Только теперь его и там не примут.
Дезертир… Странно. Убежал из армии, которая отступает, – дезертир. Убежал, чтобы в одиночку воевать, – дезертир.
Отец, наверное, в гробу вертится и скрипит зубами от злости.
Пускай себе скрипит.
Это они все дезертиры. Те, кто покинул Маркгарт, испугался, отдал город Им, как мясистую кость голодной собаке. Лишь бы не трогала.
Теперь он один.
Пора готовиться к последней войне. Драться стало уже не так страшно. Главное, не думать о будущем. Делаешь, что должен, и не думаешь. Думать будешь потом, бессонными ночами и долгими часами на дежурстве. Хэварт привык так жить.
Сейчас и терять было нечего.
Кроме города.
Кроме истинной ценности.
***
Хэварт опустил решётку на южных воротах, с трудом запер их тяжёлым бревном и пошёл через опустевший город на противоположную сторону стены. Почувствовал еле уловимый запах болезни в воздухе Маркгарта. То ли оставленный город начал разлагаться, как гниющий труп, то ли брошенные больные умирали мучительной смертью.
К удивлению, у входа в Храм сидел человек с протянутой рукой. У кого он просит милостыню? У мертвецов? Хэварт запустил руку в карман плаща и вытащил горстку монет, среди которых обнаружил и серебро. Лучше б хлебные крошки нашлись… Он нагнулся к полусонному нищему и высыпал содержимое в раскрытую ладонь, сжал её в своей, чтобы деньги не рассыпались, и прошептал на ухо:
– А куда ты с ними пойдёшь?
Нищий поднял затянутые пеленой глаза. Слепой!
В глазах искрилось неведомое счастье. Дрожащими руками он перебирал монеты, считал, пробовал на зуб. Хэварт не стал дожидаться развязки, а пошёл дальше, проклиная себя за неожиданно злую шутку.
На северной стороне стены около ворот также была башня. В ней Хэварт и планировал расположиться в ожидании Их прихода. Двери открыты, как и все двери города. На первом этаже находилась казарма с деревянными остовами нескольких десятков коек, между которыми даже сейчас Хэварт пробирался с трудом. Он прошёл в столовую.
Ничего съестного… Три собаки дрались в углу из-за отходов. Скоро перейдут на мясо, больное и старое человеческое мясо…
Надо хоть чем-то утолить жажду и голод. Хэварт обшарил шкафы и буфеты – нашёл пару сухарей и флягу с вонючим пойлом. Сойдёт на первое время. Хлебнул, поморщился: кажется, выдохшийся эль. Пили такой во время осады Бьёргвина, когда подводы с провизией перехватила местная шайка. Плохо тогда было: животы крутило от голода. Отец приносил лесные ягоды, корешки, да с них только разжигался аппетит.
Теперь вот он один здесь. Наверное, вообще один в целом мире. Люди сюда больше не вернутся, а Они придут всё уничтожить.
Заставил себя глотнуть ещё тошнотворного пойла, чтобы сухари во рту размякли.
Правда, отец говорил, эль не утоляет жажду, а наоборот, сушит глотку.