Советский рубеж V-2.0

— Прости, брат, тебе они уже не пригодятся, — тихо бросил он, а потом швырнул одежду незнакомцу. — Прикройся, а то срамоту отморозишь.

Тот без промедления натянул штаны и телогрейку, сапоги примерил и тут же отбросил:

— Маленький сапог. Потом. Некогда!

И тут же, не дожидаясь разрешения, взял командование на себя, рубя фразы с военной чёткостью:

— Так, русский, слушай внимательно. Ви — двое, хватай то бревно! Ти! — он ткнул пальцем в сторону старшины. — Давай мне свой нож. Шнель, шнель!

Ерофеев на долю секунды замешкался, но тут же отстегнул нож и протянул. В глазах незнакомца мелькнуло что-то вроде уважения — не за храбрость, а за то, что не стал спорить.

— Делаем, как он говорит. Выбора нет, — коротко бросил Ерофеев.

Один из солдат тихо шепнул:

— Откуда он вообще знает, как этих чертей ломать?

Но Ерофеев не ответил. Он смотрел на незнакомца и видел: тот не гадал, не искал решение — он вспоминал отработанный порядок. Для него это был не первый такой бой. Для него эти твари были не чудом, а привычной угрозой, которую научились побеждать там, откуда он пришёл.

За углом окопа раздался хруст ломаемых костей — тень убийцы надвигалась. Все замерли, чувствуя, как холод пробирается под шинели. Двое крепче обняли бревно. В проходе показалась фигура «бессмертного»: плечистый, в изодранном плаще, с пулемётами в обеих руках.

— Сейчас! — крикнул незнакомец.

С отчаянным криком бойцы рванули вперёд, направляя бревно прямо в ноги этой нечисти. Металлический удар отозвался по окопу, как по пустой бочке. Тварь со скрежетом повалилась на землю.

Но Ерофеев замешкался с гранатой — боялся зацепить своих. Тогда незнакомец подскочил, резким движением сдёрнул с твари каску, воткнул лезвие ножа в узкое пространство между основанием черепа и первым позвонком. Полетели искры. Он рванул кусок обшивки, подцепил что-то внутри, резко повернул и откинул металлическую крышку.

Тварь дёрнулась, приходя в себя, и тут же ударила ногой рядом стоявшего бойца. Тот отлетел на метр и с глухим стуком врезался в стенку окопа. Хруст сломанных костей прозвучал особенно страшно в этой тесноте. Тело сползло вниз, оставив вмятину в мёрзлой земле. Второго бойца эта нечисть схватила за ногу, подняла головой вниз, словно тряпичную куклу, и воткнула головой в землю. Хруст позвоночника прозвучал как сухая ветка.

Когда тварь разжала хватку, боец упал грудью вперёд, а ноги его неестественно сложились на спине. Существо выпрямилось, но движения давались тяжело: левая рука и нога почти не сгибались, голова застряла в боковом положении и дёргалась, пытаясь вернуться в нормальное положение, но каждый раз откатывалась обратно. Оно продолжало наступать боком, размахивая негнущейся рукой и подтягивая парализованную ногу.

Смотреть на это было невыносимо, но крепкие духом фронтовики постепенно выходили из оцепенения. Первым очнулся незнакомец:

— Кидать гранату! Шнель, шнель! — его крик ударил по нервам, как хлыст.

Это вывело Ерофеева из ступора. Он размахнулся и швырнул гранату под ноги этому чёрту.

Все рухнули на дно окопа. Тварь будто оценила ситуацию, растерянно глянула вниз и попыталась отскочить, но успела сделать лишь полшага.

Грохнул взрыв. В ушах зашумело, голову сдавило жгучей болью, из носа и ушей потекла кровь. Бойцы с трудом приподнялись: кто-то держался за голову, кто-то утирал кровь. Один боец сидел, трогая живот. Он не успел лечь и грудью принял удар. Сквозь разорванную одежду виднелись внутренности. В шоке он пытался собрать вывалившиеся кишки, не понимая, что происходит.

Ерофеев подполз к нему, удерживая его трясущиеся руки:

— Погоди, не трогай… Я сейчас помогу!

Но собственного голоса он не слышал — сильная контузия глушила всё. В голове трещало, его вырвало. Он посмотрел в сторону взрыва. А незнакомец уже вовсю трудился над этой тварью, ловко орудуя ножом.

Ерофеев перевёл взгляд на бойца с разорванным животом. Тот уже был мёртв. На лице застыл ужас, в открытых глазах блестели ручейки слёз. Старшина с горечью отвернулся, выругался сквозь зубы, потом протянул руку и закрыл безжизненные глаза.

— Мы отомстим за тебя, дорогой друг и товарищ, — тихо проговорил он.

Незнакомец подскочил к нему, сунул в руку какую-то микросхему и затряс за плечо:

— Большой медведь, вставай! Не время лежать!

Голоса доносились как из тумана, издалека, а потом резко стихли. С нарастающей болью возвращалась слышимость. Ерофеева снова стошнило. Он вытер кровь и рвоту рукавом, чертыхнулся.

Ещё один боец подбежал, тормошил его:

— Там ещё один, старшина! Наши почти все мертвы. Мы смогли этого чёрта одолеть, но надо идти дальше — без нас не справятся!

Превозмогая боль, чувствуя себя словно в тяжёлом опьянении, Ерофеев поднялся. Земля уходила из-под ног, его мутило, но он выдавил:

— Все вперёд!

— Все вперёд, шнель, шнель, русский зольдатен! — вторил ему незнакомец.

Поредевший отряд рванул вперёд. Незнакомец обогнал всех, явно желая возглавить прорыв. Он протянул руку к Ерофееву:

— Дай гранату. Мне быстро!

Старшине стало совсем плохо. Он сел на землю, протянул гранату. Тот бережно принял её одной рукой, в другой по-прежнему держал нож. Легко вскочил, будто холод ему был нипочём. Ерофеев смотрел на него с уважением: столько времени босыми ногами по снегу — и ни стона, ни дрожи. Только чистая воля.

— Кто же ты такой? — выдохнул Ерофеев.

Но слушать было некому: отряд уже мчался спасать оставшихся.

Незнакомец первым перелез через бруствер, остальные ползли следом. Он подобрался к следующей твари так, чтобы она не заметила, и рявкнул:

— Гранату кидать! Все!

Гранаты посыпались под ноги этой нечисти и почти разом рванули. Он тут же прыгнул на неё, привычно вскрыл обшивку, выхватил процессор и ещё что-то из грудной клетки, сунул в карман.

Только теперь, когда всё стихло, Ерофеев смог выдохнуть и снова спросить:

— Ты откуда знаешь, как их ломать? Откуда ты вообще такой взялся?

Незнакомец на секунду замер, будто решая, говорить или нет. Потом коротко бросил:

— Я из будущего. Там мы научились побеждать этих жестянок. А здесь… здесь они ещё сильнее, чем я думал. Эта машина — новый враг.

Он посмотрел прямо на Ерофеева, и в его взгляде читалось не хвастовство, а тяжесть знания: он знал, что впереди будет только хуже.

— Но мы справимся, — добавил он твёрдо. — Алёна там одна. Надо спешить.

И отряд снова рванул вперёд, туда, где возле офицерской землянки затих последний крик.

Артём пришёл в себя рывком — будто из темноты его вытолкнуло ударом, и он глотнул воздух так жадно, что горло обожгло гарью. Перед глазами плясали чёрные точки, в висках стучало, будто по черепу били изнутри молотком. Он попытался пошевелиться — и понял, что даже приподнять руку стоит усилий: мышцы не слушались, тело казалось чужим, налитым свинцом.

Пальцы вцепились в сырую глину бруствера, ногти впились в землю, и этот резкий, почти болезненный контакт вдруг дал точку опоры: «Я жив. Я здесь». Он заставил себя поднять голову. Мир сузился до трёх точек: огромная фигура впереди, мелькнувшая в дыму тень и собственные трясущиеся руки. Фигура двигалась странно — не как человек: слишком ровно, будто каждый шаг был просчитан, без лишней суеты, от чего становилось ещё страшнее.

Приказ уже вертелся на языке, готовый сорваться рявканьем, чтобы заглушить собственный страх. Но слова рассыпались, как галька под сапогом, не складываясь ни во что толковое. Он хотел рявкнуть, что он тут командир, хотел заставить себя выглядеть твёрдым, но даже голос не слушался.

А потом из дыма вынырнула она — та самая тень. Теперь в её движениях не было ни суеты, ни паники — только злая, собранная уверенность, будто она знала, как устроено это поле боя и где каждый осколок ляжет через секунду.

Артём на миг зацепился взглядом за её фигуру — и тут же сам себя одёрнул, не успев даже осознать, что именно он увидел. В этом дыму, среди грохота и гари, детали не имели значения: была только команда, только угроза, только следующий шаг.

— Не стой столбом! — её голос ударил по ушам, резкий и чёткий, без крика, без истерики — так говорят, когда каждая секунда на счету. — Он сканирует тепло! Прикройся плащом, сядь ниже! Ты у него на прицеле!

Артём хотел возразить, хотел хотя бы кивнуть, чтобы показать, что он в строю, но вышло только неловкое движение плечом. Он потянулся к плащу, пальцы не попадали в петли, и в этот миг он зацепился рукавом за край бруствера. Ткань треснула с сухим, резким звуком — и этот треск прозвучал громче любого выстрела, будто сам мир торопил его: «Быстрее!»

Девушка не стала ждать. Она метнулась к пулемётному гнезду, где двое бойцов застыли, глядя на приближающуюся фигуру так, будто перед ними было не просто зло, а сама неизбежность, которую нельзя остановить.

— Ты! — она ткнула пальцем в пулемётчика, голос хлестнул, как приказ старшины на учении. — Бьёшь по кромке траншеи, по опорам, по земле перед ним! Не в корпус! Пусть запнётся хоть на миг! А ты, — она повернулась ко второму, — тащи гранаты сюда, бегом, пока он не подошёл ближе!

Бойцы дёрнулись, будто их щёлкнули по затылку, и сорвались с места: один рванул ленту, второй метнулся к ящику с гранатами. Они слушали её не потому, что она была старше по званию, — званий тут вообще не было видно, — а потому что в её голосе звучала та самая уверенность, которая в бою дороже любого погона.

Рядом, будто из ниоткуда, возник Ерофеев. Лицо старшины было серым от копоти, спокойным, будто он привык к тому, что мир рушится, и знал, как удержать его на плечах. Он коротко глянул на Артёма — не с упрёком, а будто прикидывая, сколько тот ещё сможет держаться, — и повернулся к девушке.

— Гранаты будут через десять секунд, — ровно сказал он, будто они не в аду стояли, а на обычном учении. — Что дальше?

Девушка на секунду замерла, будто прислушиваясь не к словам, а к самому полю боя: к свисту мин, к лязгу металла, к тому, как меняется тишина перед шагом этой странной, пугающей фигуры.

— Дальше зажимаем его в проходе, — бросила она, и в голосе уже не было дерзости, только холодная расчётливость. — Там узкий участок, ему не развернуться. Пусть пулемёт бьёт по кромке, а как только он запнётся — кидаем гранаты в упор. Не раньше.

Ерофеев коротко кивнул.

— Сделаем, — и тут же, не оборачиваясь, рявкнул в сторону окопа: — Гранаты к проходу! Бегом!

И тут рядом с Ерофеевым, будто вынырнув из самой темноты между вспышками, появился Джастин. Он не бежал — летел, перескакивая через обломки, в одной руке сжимая моток троса, в другой — странную, собранную наспех конструкцию из обрезков металла и детонатора. Глаза у него горели не азартом, а холодной сосредоточенностью, будто он уже просчитал все варианты и выбрал единственный, который сработает.

— Старшина! — выкрикнул Джастин, не сбавляя шага. — У меня есть идея, как его не просто задержать, а свалить!

Ерофеев на миг прищурился, будто взвешивая: доверять или нет. Но времени на сомнения не было.

— Валяй!

— Он реагирует на импульс, я видел, как он менял вектор после взрывов. Значит, можно сбить его баланс резким рывком. Я накину трос на опорную балку и зацеплю за корпус, а потом рвану — пусть его швырнёт не в сторону, а вниз, в провал! Там яма после миномётного удара — если он туда свалится, у нас будет хотя бы минута!

Девушка услышала и тут же кивнула, будто этот безумный план идеально ложился в её расчёт.

— Пулемётчик, бей по балке! — рявкнула она. — Не по нему, по опоре! Пусть она надломится! Джастин, как только балка пойдёт — кидай трос!

Пулемётчик дал короткую, злую очередь по балке — не по киборгу, а именно по опоре, как велела Алёна. Пули щёлкали по металлу, высекая искры, и с каждым ударом балка проседала всё заметнее, будто сама траншея стонала под тяжестью боя.

— Идёт! — рявкнула Алёна, не сводя глаз с киборга. — Джастин, сейчас!

Джастин рванул вперёд, не думая о прикрытии, не пригибаясь — будто скорость сама была его бронёй. Он швырнул трос, и тот лёг петлёй точно на выступающий узел корпуса киборга, скользнул, но зацепился за край брони. Джастин дёрнул второй конец к себе, накидывая петлю на обломок балки, и в тот миг, когда балка надломилась с протяжным металлическим стоном, он рванул трос изо всех сил.

Киборга дёрнуло не в сторону, а вниз — как раз туда, куда и нужно: в провал от миномётного удара. Он ударился о скошенный край ямы, металл глухо лязгнул, и на секунду показалось, что сработало. Но машина не рухнула — она попыталась выровняться, её корпус напрягся, будто готовясь оттолкнуться от земли и снова встать.

Алёна не дала ей ни мгновения.

— Гранаты! — крикнула она, и голос её прозвучал как удар хлыста. — В упор, не раньше!

Первый боец швырнул гранату прямо в провал, туда, где киборг уже поднимался, опираясь на край. Взрыв ударил по ушам, земля вздыбилась, дым смешался с пылью, и на миг всё скрылось за завесой.

Но этого хватило. Киборг не поднялся. Он дёрнулся, будто пытаясь встать, и снова рухнул — на этот раз неуклюже, с глухим лязгом, будто внутри что-то сломалось. Его движения стали резкими, дёргаными, как у механизма, потерявшего синхронизацию. Красные огоньки в «глазах» мигнули, дрогнули, и вдруг вспыхнули ослепительно ярко — и тут же погасли.

Тишина наступила не сразу. Сначала был грохот, потом звон в ушах, потом тяжёлый, липкий воздух, в котором ещё висел запах гари и раскалённого металла. И только потом — тишина.

Артём, прижавшийся к стене прохода, почувствовал, как дрожь медленно уходит из рук. Он всё ещё держался за автомат, пальцы разжались не сразу, будто не верили, что можно отпустить. Он сделал шаг вперёд, осторожно, будто пол под ногами мог снова качнуться, и выглянул из прохода.

Перед ним была яма. В ней лежал киборг — не страшный, не величественный, а просто груда металла, из которой больше не исходила угроза. Из корпуса слабо тянулся дымок, где-то внутри щёлкало, будто остывали реле, и больше ничего.

Рядом с ямой стояла Алёна. Она не смотрела на киборга с торжеством, не улыбалась. Она просто стояла, тяжело дыша, и смотрела туда, где только что была смерть, а теперь осталась только искорёженная техника.

Ерофеев подошёл к Артёму, встал рядом, прикрывая его плечом, будто всё ещё не верил, что опасность миновала.

— Ну вот, тащ, — тихо сказал он, и в голосе его не было ни радости, ни облегчения — только спокойная усталость. — Держали, как могли. И вроде удержали.

Джастин подошёл последним, тяжело дыша. Он посмотрел на киборга, потом на Алёну, потом на Артёма — и криво усмехнулся, будто сам не верил, что план сработал.

— А я думал, не хватит троса, — хрипло выдохнул он. — Думал, он нас всех одним шагом сметёт.

Алёна наконец-то опустила плечи. Она посмотрела на Артёма, и в её взгляде не было ни упрёка, ни превосходства — только та же усталость, что и у всех.

— Ты жив, — просто сказала она. — Это главное.

Артём хотел что-то ответить. Хотел сказать «спасибо», или «я запомню», или хотя бы «я больше не подведу». Но слова снова не шли. Вместо этого он просто кивнул. И этого оказалось достаточно.

Где-то вдалеке снова свистнула мина, но уже где-то далеко, не здесь. Здесь, в этой узкой траншее, на несколько минут стало тихо.

Пока Артём отсчитывал эти секунды, Ерофеев быстро окинул взглядом траншею: проверил, как бойцы расходятся по местам, как один из них уже тащит раненого к нише, как Алёна, присев на корточки у края провала, осторожно щупает корпус киборга, не касаясь оголённых контактов. Убедившись, что движение пошло, и никто не застыл в ступоре, старшина наконец повернулся к Артёму.

— Смотри сюда, — он провёл пальцем по изломанной линии бруствера, отмечая невидимую границу. — Левый фланг держим до той воронки, видишь? Дальше обзор падает, там можно пропустить. Значит, ставим двоих: один смотрит в сектор, второй страхует. Правый — до поворота, там узкий проход, если кто-то полезет, мы его зажмём.

Артём кивнул, стараясь удержать в голове каждую точку, каждую отметку. Он уже не дрожал, но в груди всё ещё тянуло холодом, будто тело ещё не поверило, что опасность чуть отступила.

И тут Ерофеев краем глаза заметил Алёну. Она замерла над корпусом киборга, пальцы её скользнули по искорёженному металлу, выискивая крепления, разъёмы, любые зацепки, которые могли бы дать хоть крупицу информации. Ткань, в которую она была замотана, сползла, но Алёна не замечала этого: для неё сейчас существовал только враг, даже мёртвый, даже сломанный.

Ерофеев не стал окликать, не стал делать резких движений. Он молча снял свой плащ и шагнул к ней. Не грубо, не демонстративно, а так, как делают, когда хотят просто убрать с дороги то, что мешает. Он накинул плащ ей на плечи, прикрыл, не глядя пристально, будто это самое обычное дело — поправить снаряжение товарищу.

Алёна на миг замерла, будто только сейчас почувствовала ткань на коже. Она не подняла глаз, не сказала ни слова благодарности, только чуть плотнее запахнула плащ, снова сосредоточилась на корпусе киборга и продолжила искать, что можно снять, что может пригодиться.

Ерофеев вернулся к Артёму, будто ничего особенного не произошло.

— Ну, тащ, теперь можно и к постам, — спокойно сказал он. — Ты со мной на левый фланг, там я покажу, где лучше встать. Джастин сам разберётся с правым, он парень хваткий.

Артём снова кивнул, и на этот раз в его кивке было не только старание всё запомнить, но и тихое, почти незаметное облегчение: рядом был тот, кто знает, что делать, и делает это без лишних слов.

Ерофеев, уже развернувшись, чтобы вместе с Артёмом двинуться к левому флангу, вдруг замер на полшага, будто что-то щёлкнуло в голове — не угроза, а простая, упрямая необходимость. Он коротко махнул рукой бойцу, который как раз возвращался от ниши с ранеными.

— Стой. Найди обмундирование для барышни — хоть что-то приличное, не тряпьё. И парню дай что потяжелее, чем его пистолет, а лучше покажи где пулемётный расчёт, этот парень я уверен справится. Пусть будет готов держать сектор, если там начнётся шевеление.

Боец кивнул и тут же сорвался в сторону ящиков с припасами, пригнувшись, будто даже эти несколько метров между укрытиями уже считались опасной зоной.

Ерофеев снова шагнул было вперёд, но вдруг остановился, прищурившись в сторону дальнего края траншеи — туда, где дым уже не валил сплошным занавесом, а тянулся редкими полосами, открывая куски серой, выжженной земли. Там, на стыке тени и света, мелькнуло что-то: не фигура, не движение — просто крошечный, неестественно ровный блик, будто металл скользнул по металлу. Маленький, почти незаметный. Но для старшины, который привык ловить такие мелочи, он был громче крика.

Он не стал поднимать тревогу, не стал рявкать. Просто поднял руку, и все, кто ещё суетился, замерли на полудвижении.

— Тихо, — голос Ерофеева стал негромким, но таким, что даже в звоне в ушах его слышали все. — Все, кто может держать позицию — на места. Сейчас. Не суетиться, не мельтешить. Просто быть там, где должны. Готовимся к Атаке.

Артём почувствовал, как холод снова пробежал по спине, но теперь это был не страх, а собранность — как перед ударом. Он сжал автомат чуть крепче, но не вскидывал его, ждал команды.

«Барышня», — пронеслось у Алёны в голове, и она едва заметно поморщилась, будто слово царапнуло, но тут же отогнала эту мысль. Она чуть ослабила плащ, чтобы удобнее было работать, и замерла над корпусом киборга, пальцы так и остались на холодном металле — готовые либо рвануть деталь, либо схватиться за оружие.

Джастин, заметив этот короткий, стальной жест старшины, метнулся к брустверу где была пулемётная точка, присел, выглянул одним глазом, тут же нырнул обратно — и остался там, прижавшись к прикладу пулемёта, проверил ленту, передёрнул затвор и приготовился к любому повороту.

А Ерофеев всё так же не сводил глаз с того маленького, ровного блика вдалеке. Он не кричал «вижу цель», не поднимал тревогу — он просто держал сектор взглядом, как держат прицел: ровно, без суеты, зная, что если там что-то есть, оно себя покажет.

И в этой тишине, когда даже дыхание стало тише, все вдруг поняли: бой не закончился. Он просто сменил темп.

Земля вздрогнула от первых очередей, будто сама пыталась стряхнуть с себя эту войну. Пули забарабанили по брустверу, высекая искры и кроша мерзлую глину; комья земли сыпались вниз, прямо на лица, на плечи, забивались за воротники. В окопе стало тесно от напряжения: каждый инстинктивно вжимался в стенку, но тут же снова тянулся к оружию, потому что лежать и ждать было страшнее, чем подниматься.

— Гранат не ма! — выкрикнул кто-то, лихорадочно шаря по разгрузке. — Я пустой! — И я пустой!

Голоса срывались, но не на панику — на злость. Патроны кончались, а немцы всё шли, будто не замечая потерь, будто их толкала вперёд какая-то упрямая, тупая сила.

Старшина Ерофеев, пригнувшись, пробежал вдоль траншеи, и голос его, негромкий, но стальной, перекрыл даже грохот: — Штыки примкнуть! Ножи, лопаты к бою! Встречаем врага в окопах с русским гостеприимством. Живыми не даваться!

И тут фрицы будто поняли, что оборона уже не огрызается огнём, а готовится к чему-то совсем другому — к чему-то близкому, тяжёлому, беспощадному. Они осмелели. Пошли в полный рост, не прячась, как хозяева, как те, кто уже мысленно занял эту землю.

К окопам приблизились звуки губной гармошки — противный, бодрый мотив, от которого хотелось выть. За ним — хамский ржач, выкрики, насмешки: — Русишь швайне, сдавайся! Мы тебя кормить, шнапс пить, много спать. У нас хорошо!

Кто-то из немцев вторил гармошке, насвистывал. Кто-то пел незатейливую песенку, будто стоял не перед окопом, где каждую секунду кто-то умирал, а на воскресной прогулке.

И вдруг из окопов, как удар, вылетел голос Джастина — громкий, грубый, хриплый, с тем самым ломаным акцентом, который делал каждое слово нарочно корявым и оттого ещё более злым: — Ты думаешь, русский тут спать будет? Ты думаешь, русский тут шнапс ждать будет? Русский тут тебе могилу копать будет — и лопата уже готова!

Он высунулся на полкорпуса, не столько чтобы выстрелить, сколько чтобы его увидели, чтобы услышали:

— Эй, швайне зольдатен! Русский не сдаваться, мы твой швайн голова, твой жопа грязный сувать, немецкий щенок бездомной самки собаки!

— Эй, ты, с дудкой! Брось гармошку, пока пальцы не остались на кнопках! Это не концерт, это похороны!

Потом он резко втянулся обратно, сплюнул, повернулся к Ерофееву, лицо перекошено от ярости, но глаза горят азартом: — Я правильно говорить, большой медведь? — Не совсем, но по сути верно. По-нашему! — Ерофеев коротко, без улыбки, кивнул и показал большой палец. Этого хватило.

В окопах прокатился короткий, злой смех — не от веселья, а от того, что напряжение нашло выход. Бойцы подхватили, начали дразнить, нарочно коверкая слова, передразнивая немецкий акцент: — О, герр, ты устал? Давай, садись, мы тебе штыком стул сделаем! — Не стой, не стой! Беги быстрее, мы тут очередь держим! — У нас тут шведский стол: первое — штыковая, второе — лопатная, третье — каменная!

Смех не был весёлым, он был боевым, как щелчок затвора. Он давал понять: мы здесь, мы не сломаны, и мы будем драться до конца.

Кто-то из самых смелых фрицев уже подобрался к русским окопам и начал спрыгивать вниз. Но тут же его приняли русские штыки. Немцы навалились скопом, как муравьи на сахар, и их встречали всем, что было под рукой: ножами, сапёрными лопатами, ломами, палками, камнями. В ход шло всё, что могло остановить, ударить, сломать.

— Ну что, немец, нравится угощеньице? — рявкнул кто-то. — Ну, давай, подходи! — В очередь, сукины дети!

Алёна, до этого возившаяся с корпусом киборга, вдруг резко наклонилась, сорвала с него компактный энергомодуль с остаточным зарядом. Она коротко глянула на Джастина: — Это даст импульс. Соединяем быстро.

Джастин понял без лишних слов. Он помог ей сорвать лишние провода, они наскоро скрутили контакты, изолировав чем попало, и превратили модуль в импровизированный заряд.

Пока они работали, Джастин не удержался и снова рявкнул в сторону наступающих, нарочно громко, издевательски: — Вы думали, у русских только штыки? А у русских даже робот умнее вас! Этот киборг сам вас презирал, а теперь он вам прощальный подарок делает!

Потом, уже тише, почти себе под нос, но так, чтобы слышали свои: — Сейчас будет очень громко. И очень неприятно. Для них.

Немцы за окопами вводили новые резервы, сбившись в небольшие группы, переходили на лёгкий бег, будто хотели дожать, додавить, доломать эту упрямую оборону одним последним рывком.

— Всем лечь в окоп! Голову прижать к земле, закрыть руками глаза, не открывать! — раздался звонкий женский голос.

Это была Алёна. Теперь на ней были не тряпки, а не по размеру галифе и ватник, стянутый армейским ремнём; на голове — большая ушанка, сползшая на глаза; сапоги — на три размера больше. Рядом стоял Джастин, на нём, напротив, всё было маленькое. Времени на примерку не было, да и не до этого.