Змея в доме на счастье

На этот раз разговор действительно заканчивается.

Через несколько минут весь мир сужается до горячей воды, её мокрых волос, сбившегося дыхания и тихого смеха, когда она понимает, что впервые за вечер мне нечем ей ответить, и громкого стона, когда я всё же заставляю её обвить себя ногами и с наслаждением насаживаю сверху, ощущая обжигающую тесноту.

Но это ненадолго. Потому что я привык возвращать долги.

Особенно такие.

Глава 3

***

Просыпаюсь от ощущения, что меня переехал грузовик.

И не один.

Сначала грузовик ехал вперёд, потом водитель решил, что не до конца выполнил рабочий план, сдал назад и для верности припарковался на моей голове.

Открывать глаза не хочется. Да и шевелиться тоже. Существовать — под вопросом.

Я лежу на боку, уткнувшись носом во что-то тёплое и твёрдое. Под щекой медленно и размеренно стучит сердце.

Так. Это не подушка.

Подушки обычно не дышат. И не пахнут дорогим мужским парфюмом, который даже после душа умудряется въесться в кожу.

Медленно поднимаю голову.

Орлов спит на спине. Одна рука закинута за голову, вторая лежит у меня на талии. Лицо расслабленное, но даже во сне этот мужчина выглядит так, будто контролирует курс валют, правительство и моё местоположение.

Последнее особенно возмутительно.

Опускаю взгляд ниже.

Одеяло прикрывает нас примерно настолько, чтобы воображение окружающих не заскучало. На груди Максима несколько красных полос от моих ногтей.

Красиво. Даже художественно. Можно назвать композицию «Не буди во мне пресмыкающееся».

А вот воспоминания возвращаются не сразу, а отдельными кадрами. Ну, впрочем, я вела себя прилично. Даже платить никому не пришлось. Разве что собственной совестью, которая сейчас ещё спит примерно в той же позе, что и этот Орёл.

Но хорош же, зараза. И не только потому что проявил себя, а что он умеет делать со змеиной частью человечества. Боже, он просто машина. И мои совершенно неприличные стон, который, надеюсь, утонул в шуме душа вчера, тому подтверждение.

Хотя потом была кровать, и снова душ. А где-то между этими перемещениями, мой мозг окончательно признал поражение и ушёл, хлопнув дверью.

— Мамочки, — шепчу я.

— Не думаю, что она поможет, — раздаётся над ухом хриплый голос.

Замираю и медленно поднимаю взгляд. Серые глаза смотрят на меня слишком внимательно.

— Ты не спишь, — обвиняю его.

— Уже нет, — невозмутимо отвечает Орлов.

— И давно?

— Достаточно.

— Что это значит?

— Успел узнать, что во сне ты не разговариваешь.

— И тебя это расстроило?

— Скорее удивило. Впервые с момента знакомства ты молчала дольше пяти минут.

Сбрасываю его руку со своей талии и пытаюсь отодвинуться. Тело сразу протестует. Почти всё.

Некоторые особенно предательские его части, наоборот, требуют вернуть Орлова на место и продолжить эксперимент.

Замолчите! Всем спасибо. Исследование завершено.

Поднимаюсь на локте и замечаю, что он смотрит на мою грудь.

— Глаза выше, большой мальчик, — приказываю раздражённо.

— Я здесь уже всё видел, — всё тем же тоном говорит он.

— А воспитание ты вчера снял вместе с рубашкой?

— Ты сама предложила мне расширить кругозор.

— И как? Расширился?

Его взгляд медленно возвращается к моему лицу.

— Существенно.

Вот сейчас он меня похвалил или сообщил, что я занимаю много места?

Невыносимый мужчина. Он даже комплименты говорит так, будто подписывает акт приёма-передачи. Идиотское сравнение, но самое логичное.

— Я рада, что внесла вклад в твоё развитие, — отвечаю сладко. Пора сматываться, Янка. — Но образовательная программа закончена. Где моё платье?

— В гостиной, — лениво кивает он в сторону нужной комнаты.

— А трусики?

Максим слегка приподнимает бровь.

— Это вопрос?

— Нет, Орлов. Я решила обсудить с тобой состояние текстильной промышленности.

Он усмехается. Едва заметно, но я вижу.

— Ты их сняла в ванной.

— Ты снял, — поправляю эту птичку.

— Возможно.

— Орлов, где они?

— Не знаю.

— Удивительно. Ты производишь впечатление человека, который знает всё.

— Не всё.

— Значит, ночь прошла с пользой для нас обоих. Ты узнал, что умеешь улыбаться, а я — что твои сверхспособности переоценены.

Сажусь. Одеяло соскальзывает к талии.

Орлов снова смотрит.

На этот раз даже не пытается делать вид, что его интересует исключительно моя богатая внутренняя организация.

— Прекрати.

— Что именно?

— Пялиться.

— Ты в моей кровати.

— И?

— Без одежды.

— Это временное обстоятельство. Не привыкай.

Пытаюсь подняться, но его ладонь обхватывает моё запястье.

Он не дёргает, не тянет назад. Просто удерживает.

Я перевожу взгляд на его пальцы, затем на лицо.

— Отпусти.

Он отпускает сразу, и вот это в нём странное.

Вчера, когда я сказала убрать руки в коридоре, он тоже сделал это без спора. Не пытался доказать, что лучше знает, чего я хочу. Не хватал снова. Не называл мой отказ кокетством.

А в душе спрашивал. Дважды. Последний шанс передумать.

Чёрт. Это почему-то отзывается внутри сильнее, чем все его прикосновения. Хотя прикосновения тоже были…

Нет. Не вспоминаем! Иначе я точно никуда не уйду.

Спускаю ноги с кровати и встаю. Голова кружится, но я успеваю ухватиться за спинку кресла.

Максим сразу приподнимается.

— Сядь.

— Даже не начинай.

— У тебя голова кружится.

— Это от осознания масштаба вчерашней ошибки.

— Ошибка длилась несколько часов.

— Я основательно подхожу к провалам.

— Вижу.

Нахожу на кресле его рубашку и надеваю. Она доходит почти до середины бедра. Пахнет им, что совершенно не помогает вернуть мозг в рабочее состояние.

Максим садится, прислонившись спиной к изголовью.

И вот теперь мне становится совсем нехорошо.

Взъерошенные тёмные волосы. Щетина. Обнажённый торс. Спокойный взгляд. Одеяло на бёдрах.

Это неприлично. Мужчина не имеет права так выглядеть с утра. Особенно если женщина рядом напоминает незаконнорождённую дочь домовёнка и похмелья.

— У тебя есть кофе? — спрашиваю я.

— Сейчас закажу, — сразу же отвечает.

— Не нужно.

— Ты только что спросила.

— Я передумала.

— За три секунды?

— Я гибкая личность.

— Это я тоже заметил.

Щёки начинает жечь. Вот ведь скотина. Говорит почти без эмоций, а я не понимаю, он намекает или просто констатирует факт.

— Орлов, — произношу предупреждающе.

— Змея, — отвечает он тем же тоном.

Ах да, моя мысленная заметка, выяснить кто он такой, и откуда знает меня. Хотя после того, как я ему вчера сама объясняла, что мои змеиные афоризмы связаны на прямую с моей фамилией, он даже бровью не повёл.

— Не называй меня по фамилии.

— Почему?

— Когда это делаешь ты, звучит так, будто нашёл редкий биологический вид и теперь решаешь, стоит ли препарировать.

— Не стоит.

— Брезгуешь?

— Хочу оставить живой.

Я замираю. И он тоже. Несколько секунд в комнате стоит странная тишина. А у меня опять непонятное чувство: меня сейчас послали или похвалили?

Или это уже я заразилась его манерой разговаривать так, чтобы окружающие потом ещё полдня пытались понять, что произошло?

— Очень благородно, — говорю наконец. — Но можешь не волноваться. Я покину твой унылый заповедник добровольно.

— Я отвезу.

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу.

— Сильный аргумент.

— Пользуйся. Иногда помогает избежать нежелательного отцовства и уголовной ответственности.

Максим отбрасывает одеяло и встаёт.

Я отворачиваюсь.

Не потому, что смущаюсь. Просто уже всё видела. Много раз. Со всех доступных ракурсов. И вообще, я занята. Очень внимательно рассматриваю серую стену, которую вчера уже успела оскорбить.

— Ты можешь смотреть, — произносит он за спиной.

— Чего я там не видела?

— Могу напомнить.

— Не сомневаюсь, что ты уже составил график презентаций.

Слышу его шаги. Он проходит слишком близко, задевает моё плечо и скрывается в ванной.

Дверь остаётся открытой.

Ну разумеется. Меня, моим же оружием. Быстро учишься, Орёл. Воспитанный, самоуверенный, скучный и очень красивый.

Звук воды заставляет тело отозваться горячей волной.

Ой Нет. Нет-нет-нет!

Душ у нас уже был. И второй тоже. Третий будет выглядеть не как случайная ночь, а как заявка на абонемент. Мне это не нужно.

Нахожу платье в гостиной. Оно лежит там же, где я его бросила. Поднимаю с пола, осматриваю. Помятое, но целое. А это уже достижение.

Телефон и сумочка остались у Сашки. Туфли нахожу возле двери. Одна лежит на боку, вторая каким-то чудом оказалась под журнальным столиком.

А трусиков нет. Ах да, они же снимались в ванной. Зараза.

Возвращаюсь в комнату и застаю Максима уже в дверях ванной. На бёдрах полотенце, волосы мокрые, по груди стекают капли воды.

Ненавижу его. Уважительно, страстно и с возможностью повторения. Но всё равно ненавижу.

Ну нельзя так выглядеть с утра! Между нами нет ни единого живого диалога, но воздух в комнате начинает потрескивать от напряжения. Я в его рубашке, он в одном полотенце.

— Всё нашла? — спрашивает лениво Орлов.

— Почти, — отвечаю и наблюдаю, как он подходит ближе.

Слишком близко. Я остаюсь на месте исключительно из принципа. Не потому, что ноги внезапно отказались выполнять команды.

— Яна, — он произносит моё и без насмешки, низко и почти ласково, будто пробуя на вкус.

Вот только сокращённо меня можно называть только близким. А этот экземпляр к этой категории не относится.

Сердце сбивается, и я злюсь. На себя, разумеется. Он-то что? Стоит. Красуется. Воду на ковёр капает.

— Что? — огрызаюсь я.

— Останься на завтрак.

Вот теперь действительно страшно. Мозг вопит дурниной. Мигая всеми оттенками красного.

Секс — это просто. Секс мне понятен. Взаимное желание, несколько приятных часов, душ и расставание без лишних вопросов.

Завтрак — уже опасная территория.

На завтраках разговаривают. Смотрят друг на друга при дневном свете. Запоминают, кто какой пьёт кофе. Иногда обмениваются телефонами, а затем начинают писать бессмысленное «как ты?».

Не люблю «как ты?».

Если я захочу рассказать, как я, люди об этом пожалеют.

— Нет, — отвечаю я.

Максим молчит, но не отходит.

— Почему?

— Потому что я не завтракаю с мужчинами, с которыми случайно оказалась в постели.

— Часто оказываешься?

— Началась статистика? Тогда доставай таблицу. Я подумаю, какие показатели тебе предоставить.

Его лицо становится жёстче. Не понравилось птичке. Но почему-то это приносит удовольствие.

— В таком случае я вызову машину.

— И это не нужно.

— Телефона у тебя нет.

— Язык есть. Договорюсь на ресепшене.

— В этом я не сомневаюсь.

Обхожу его. С каждым шагом чувствую взгляд между лопаток. А войдя в ванную, больше не совершаю вчерашнюю ошибку. Дверь закрываю за собой да ещё и замок проворачиваю.

Пока натягиваю платье, замечаю в углу возле душевой кабины чёрное кружево. Нашлись. Поднимаю трусики двумя пальцами.

Мокрые. Надевать точно не буду. Несколько секунд смотрю на них, а затем на своё отражение. Волосы спутаны, на губах не осталось помады, на шее краснеет след.

Орлов, зараза. Прикрываю метку волосами. А вот трусики можно выбросить. Или…

Улыбка появляется сама.

Вытираю их полотенцем и возвращаюсь в комнату. Максим уже надел брюки, но пока без рубашки. Стоит у окна и разговаривает по телефону.

— Подготовь полный отчёт к понедельнику, — говорит он холодно. — Меня интересуют все связанные компании и движение денег за последние три года. Особенно филиалы на юге.

Деловой Орлов, оказывается, совсем другой человек.

Вчерашний мужчина из душа исчез. Теперь передо мной расчётливый бизнесмен, рядом с которым хочется проверить, умеет ли он вообще терять контроль.

Умеет. Я свидетель.

Максим поворачивает голову и наши взгляды встречаются.

Я поднимаю руку, показываю, что ухожу. Он хмурится и делает шаг ко мне, но собеседник в телефоне что-то спрашивает.

И я мысленно посылаю этого спаситель тысячу сердечек в карму.

Выхожу в гостиную, нахожу гостиничный блокнот и ручку. Пишу несколько строк, складываю лист пополам.

Кладу его на подушку, а сверху оставляю чёрные трусики.

Смотрю на композицию и довольно киваю.

Красиво, содержательно и запоминающе. Надеюсь, он оценит.

Быстро надеваю туфли и выхожу из номера. Дверь закрывается бесшумно.

Только в лифте полностью осознаю, что на мне нет белья. Ткань платья скользит по коже при каждом движении, напоминая обо всём, что было ночью.

Прекрасно, Янка. Просто великолепно. Так я ещё не заканчивала ночные приключения. Ну а если встречу кого-то знакомого, скажу, что это новая система вентиляции. Но пока я добираюсь до номера Сашки, никого не встречаю и это успокаивает.

Сашки в номере уже нет. Но это к лучшему. Я не готова сейчас отвечать на вопросы подруги. Да её сейчас не до меня. Беру сумку с вещами и быстро переодевшись, иду на выход.

Я вообще не могу сообразить, что меня так напрягает. Но оставаться сегодня здесь нет желания. Можно успеть съездить домой. У меня же законный выходной. Потискаю племянников и заодно придумаю, как ещё скоротать отпуск.

Ох, знала бы, что меня ждет через несколько часов, я бы пересмотрела приглашение Орлова.

Глава 4

***

Заканчиваю разговор через несколько минут. Оглядываю пустую спальню, затем замечаю листок на подушке и её кружевные трусики. Подхожу, беру белый лист и разворачиваю.

«Орёл оказался не курицей. Можешь считать это положительным отзывом.

P. S. Трусики оставляю в качестве чаевых. Не благодари — тебе идут трофеи.

Янина Змея».

Перечитываю записку дважды, перевожу взгляд на чёрное кружево и медленно улыбаюсь. А ещё впервые за долгое время утро не кажется повторением предыдущего.

Открываю файл с досье на Янину и снова чувствую, как губы слегка приподнимаются.

С экрана на меня смотрит строгая, женщина. Волосы убраны в гладкий хвост, белая блуза, тёмный жакет. И взгляд такой, словно фотограф только что предложил ей скидку на собственное достоинство.

Совсем не такая, какой я видел её несколько минут назад.

Не растрёпанная, не смеющаяся, не обнажённая. Не та, что кусала мои губы и смотрела в глаза, когда я входил в неё под горячими струями воды.

Мать твою. Закрываю фотографию и отбрасываю телефон на кровать. Но это нихрена не помогает.

Память охотно подсовывает детали, которые мне сейчас совершенно не нужны. Запах её мокрых волос. Зелёные глаза. Сбитое дыхание. Тихий смех, сменившийся стоном. И то, как она ушла.

Без номера телефона, без попытки задержаться, без обычного утреннего спектакля. Не попросила вызвать машину. Не оставила контакты. Даже завтрак восприняла почти как оскорбление.

Оставила трусики и записку. Как будто это я был ночным развлечением.

Совершенно не свойственно для себя провожу пальцем по экрану, снова открыв фотографию, и тихо произношу:

— До понедельника, Змея.

Но отделаться от её реакции не получается. Когда я предложил позавтракать, в её глазах мелькнуло не отвращение и даже не раздражение. На секунду появилась растерянность. Почти испуг. И только потом вернулся привычный холод, обильно приправленный ядом.

И это странно. Секс её не испугал. Незнакомый мужчина в клубе не испугал настолько, чтобы она позволила кому-нибудь это заметить. Даже когда пальцы дрожали, Змея продолжала смотреть на всех так, словно выбирала, кого из присутствующих казнить первым.

А обычный завтрак заставил её закрыться.

Я привык к отношениям другого рода. Взрослым, понятным и заранее ограниченным. Ужин. Ночь. Иногда несколько встреч, если обоих всё устраивает. Без завтраков, звонков и вторжения в жизнь.

И сам не понимаю, зачем её позвал. Вероятно, хотел проверить, какой Янина бывает после кофе. Или не хотел, чтобы она уходила.

От последней мысли становится неуютно.

Всего одна ночь. Даже не ночь — несколько часов. А эта женщина уже заставляет меня анализировать выражение её лица и гадать, почему она отказалась от завтрака.

Мобильный снова оживает входящим вызовом. На экране высвечивается имя, от которого напряжение слегка отпускает.

Глеб. Нажимаю на принять.

— Доброе утро, Максим Сергеевич, — в трубке звучит подозрительно весёлый голос.

— Когда ты начинаешь говорить со мной таким тоном, моя задница сжимается до неприлично маленьких размеров.

— Главное, чтобы член не сжимался, — ржёт Авдеев. — В твоём возрасте это уже тревожный симптом.

— Зачем звонишь?

— Узнать, понравилась ли тебе информация по Змее.

И вот вроде бы я должен спокойно ответить, но что-то неприятно скребёт в груди. Не нравится, что он говорит о ней так свободно. Хотя ещё вчера я сам потребовал поднять всё, что возможно.

Глеб выполнил работу. Но сейчас мне неожиданно хочется закрыть от него файл вместе с самой Яниной. И это уже не просто паршиво. Это тревожный диагноз.

— Вполне, — отвечаю односложно.

— Ух ты, — присвистывает друг. — И всё? А где твои обычные умозаключения? «Объект перспективный, эффективность высокая, эмоциональная устойчивость сомнительная». Ты же каждого человека разбираешь на детали быстрее, чем я новый ноутбук.

— Ноутбук хотя бы молчит.

— А Змея, судя по характеристике, не умеет?

— Не замечал.

В трубке повисает тишина. Короткая и слишком опасная. Для меня.

Но я уже знаю Глеба достаточно, чтобы понять: механизм запущен. Сейчас он соберёт в одну картину каждую интонацию, паузу и неосторожно произнесённое слово.

— Ты её видел, — заключает он, и не спрашивает.

— Видел, — нет смысла что-то скрывать. Тем более, этот идиот может узнать всё и сам.

— Когда?

— Вчера.

— Где?

— В клубе.

— В каком смысле — в клубе? — голос Глеба становится слишком любопытным.

— В прямом, Авдеев. Это заведение, где люди пьют, общаются и периодически принимают решения, о которых утром предпочитают не вспоминать.

Глеб снова замолкает. Затем слишком медленно и очень довольно произносит:

— Макс, а ты сейчас где?

— В гостинице.

— Один? — ещё один вопрос, а я перевожу взгляд на записку.

— Уже да.

Тишина становится почти осязаемой.

— Твою мать, Орлов! — наконец взрывается Глеб. — Ты трахнул Змею?

— Выбирай выражения, — слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать.

Авдеев тоже это замечает.

— О-о-о, — тянет он. — Всё даже хуже, чем я подумал.

— Замолчи.

— Нет, подожди, — не унимается Глеб. — Ты попросил меня срочно собрать информацию по дочери нового клиента. Я собрал. Потом ты случайно встретил её в клубе, после чего проснулся в гостинице и теперь рычишь на меня за слово «трахнул». Орлов, ты не просто оценивал будущего партнёра. Ты провёл собеседование с практической частью.

— Я оценивал товар лицом.

Цинично. Жёстко. Неуместно. Но лучше так, чем объяснять, почему чёрное кружево до сих пор лежит рядом с моей рукой, а записку я не выбросил сразу.

— И как товар? — хмыкает Глеб.

Взгляд снова прикипает к фотографии на экране. В пальцах появляется почти физическое желание прикоснуться. Только не к бездушному стеклу, а к бархатистой коже Змеи.

— Качественный, — отвечаю холоднее, чем необходимо.

— А если она услышит, как ты её называешь?

— Не услышит.

— Жаль. Я бы посмотрел, как она вырывает тебе язык. Или что-нибудь другое, чем ты вчера пользовался активнее.

— Авдеев.

— Всё-всё, молчу. Почти.

Я поднимаю с кровати её трусики и несколько секунд рассматриваю кружево.

Выбросить.

Разумный поступок взрослого человека. Но вместо этого открываю ящик прикроватной тумбы и кладу их туда вместе с запиской.

Мать твою!

— Так, — голос Глеба меняется. Веселье остаётся, но становится тише. — Что не так?

— Ничего.

— Ты же знаешь, что мне не обязательно находиться рядом, чтобы понять, когда ты врёшь?

— Поэтому ты до сих пор не женат?

— Нет. Я не женат, потому что уважаю женское разнообразие и не хочу обижать остальных одним окончательным выбором.

— Благородно.

— Я стараюсь.

Подхожу к окну. Внизу город уже проснулся. Машины тянутся по проспекту, люди спешат по своим делам. Обычное утро. Только внутри всё не так. Слишком много движения для человека, который давно научился ничего лишнего не чувствовать.

— Ты опять не спал? — спрашивает Глеб, и вся идиотская лёгкость исчезает так, будто её и не было.

Происходящее снова обретает своё привычное очертание внутренней пустоты и ледяного спокойствия.

— Спал, — и я не вру.

Впервые за четыре года я заснул в эту ночь. А проснулся из-за того, что рядом было слишком тепло и… приятно.

Чувствую себя конченным предателем, но ничего не могу поделать.

— Я не про эту ночь, — слышу уточнение от Глеба и смотрю на собственное отражение в стекле.

— Не начинай.

— Я и не начинал. Просто сегодня дата… — но Глеб не договаривает, а мои пальцы сильнее сжимают телефон.

Знал, что он вспомнит. Глеб всегда помнит. Иногда мне кажется, он хранит мою жизнь в своей голове лучше, чем я сам.

Четыре года. Прошло ровно четыре года с того утра, когда я очнулся в больнице и первым увидел Авдеева. Не врачей. Не родителей. Не полицейского.

Глеб сидел на пластиковом стуле возле окна. В разорванной рубашке, испачканной кровью. Моей и Лериной.

Я тогда ещё не знал, что её уже нет. Только и спросил, где жена.

А он промолчал. Второй раз спросил.

Он подошёл, положил ладонь мне на плечо и впервые за всё время нашего знакомства не нашёл ни одной своей идиотской шутки.

Потом я увидел его глаза. И всё понял.

— Я помню, — произношу глухо.

— Знаю.

— Тогда зачем напоминаешь?

— Потому что ты последние четыре года в этот день либо напиваешься, либо работаешь до состояния клинической смерти. А сегодня проснулся с женщиной.

— Это ничего не значит.

— Возможно, — слишком уклончиво произносит Глеб, и не спорит.

Он редко спорит со мной о Лере. Знает: если надавить сильнее, я просто отключусь. Не телефон — себя.

А это намного хуже.

— Возможно? — переспрашиваю я.

— Возможно, ничего не значит, — спокойно продолжает Глеб. — А возможно, твоя голова впервые за четыре года решила не устраивать тебе персональный филиал ада.

— Ты слишком много говоришь.

— Зато ты слишком мало. Мы прекрасно дополняем друг друга.

— Не льсти себе, — отрезаю холодно.

— Я не себе льщу, а нам. Мы с тобой почти идеальная пара, если не учитывать, что ты мне не даёшь и готов убить за каждую попытку проявить заботу.

— Авдеев.

— Да понял я. Не продолжаю, — о он действительно замолкает.

Ненадолго, разумеется. Глеб физически не способен долго находиться в тишине. Но эти несколько секунд нужны нам обоим.

Четыре года назад он не просто сидел возле моей больничной койки. Он нашёл меня первым.

Вытащил из машины, когда я ещё пытался дотянуться до Леры. Остановил кровь. Дождался спасателей. Потом поехал в больницу и три дня почти не уходил, пока врачи решали, останусь ли я в живых.

Я узнал об этом позже. Сам Глеб никогда не рассказывал.

Сказал только:

— Ты был мне должен слишком много денег. Не мог же я позволить тебе так безответственно сдохнуть.

Денег я ему не был должен. Зато жизнь — да. И мы оба об этом никогда не говорим.

— Ты сегодня поедешь туда? — спрашивает он наконец.

Мне не нужно уточнять куда. Это единственный путь, который я повторяю с маниакальной регулярностью каждый год.

— Поеду.

— Хочешь, составлю компанию?

— Нет.

— Я так и думал. Поэтому приеду сам.

— Тогда зачем спрашивал?

— Проверял, не стал ли ты с возрастом более дружелюбным. Но нет. Стабильность — признак мастерства.

— Глеб. Не приезжай, — прикрываю глаза и медленно произношу.

— Поздно. Я уже договорился с твоей матерью, что прослежу, чтобы ты сегодня хотя бы поел, — он упоминает маму, а я снова вспоминаю, что не звонил ей два дня. — Она обещала мне пирог.

— Продажный предатель, — хмыкаю я, но уже обречённо.

— У каждого есть цена. Моя с вишней и хрустящей корочкой, — и даже вижу, как друг нагло облизывается, а в уголке губ снова появляется улыбка.

А это плохо. Слишком часто за одно утро. Да ещё в такой день.

Я смотрю на прикроватную тумбу. За закрытой деревянной панелью лежат записка и чёрное кружево. Два доказательства того, что прошедшая ночь мне не приснилась.