Вырванные крылья

– Алиса? – его голос звучит тише, чем я ожидала.

– Михаил Гордеев?

Он кивает, показывая удостоверение журналиста. Я проверяю фотографию, сравниваю её с его лицом, затем снимаю цепочку и впускаю его внутрь.

Он входит, внимательно осматривает комнату профессиональным взглядом, затем садится на единственный стул, стоящий у стола.

– Игорь? – спрашивает он, глядя мне в глаза.

Я качаю головой, и что-то в его взгляде гаснет.

– Я не знаю наверняка. Были выстрелы. Он остался, чтобы задержать людей Железнова.

Гордеев закрывает глаза на мгновение, как будто переживая личную боль. Затем достает из сумки диктофон и кладет его на стол между нами.

– Расскажи мне всё, – говорит он. – С самого начала.

И я рассказываю. О детстве, проведенном в страхе перед собственным отцом, где каждый день был испытанием. О матери, которая предпочитала не замечать, как её муж превращает дочь в запуганное существо с вечно опущенными глазами. О первых годах в университете, когда я наконец начала чувствовать себя свободной.

Я рассказываю о той роковой вечеринке, где впервые встретила Кирилла Железнова. О его обаянии, о том, как легко я поддалась иллюзии, что такой человек мог заинтересоваться мной. О выпивке, в которую, должно быть, что-то подмешали. О пустой комнате, куда он привел меня. О других мужчинах, внезапно появившихся там.

Голос предательски дрожит, когда я пытаюсь описать то, что они со мной сделали. Как они смеялись, передавая меня друг другу, словно сломанную куклу. Как я умоляла их остановиться, пока наконец не потеряла сознание.

– Я очнулась на улице, – говорю я, не замечая, что по щекам текут слезы. – Они выбросили меня, как мусор, даже не удосужившись убедиться, жива ли я. Было холодно. Шел дождь. Я помню, как смотрела на лужу рядом с собой и видела свое отражение – разбитое лицо, пустые глаза. В тот момент я поняла, что часть меня умерла в той комнате.

Гордеев не прерывает, не выражает сочувствия, не предлагает паузу. И я благодарна ему за это. За то, что он позволяет словам литься неостановимым потоком.

Я рассказываю, как пришла домой, истекая кровью, как рыдала перед отцом, умоляя о помощи. Как он побелел, услышав имя Железнова, и приказал мне забыть обо всем. Как мои сокурсники, видевшие, с кем я ушла с вечеринки, начали шептаться за моей спиной, распространяя слухи, что я сама виновата. Как декан вызвал меня и намекнул, что, возможно, мне стоит взять академический отпуск, чтобы "всё улеглось".

– После этого я пыталась покончить с собой, – говорю я тихо, показывая шрамы на запястьях, обычно скрытые браслетами. – Не смогла выдержать тишины, которой все решили ответить на мою боль. Не выстрелом в висок, не веревкой на шее – я хотела чувствовать, как жизнь медленно покидает меня. Хотела искупить свою вину за то, что позволила этому случиться.

Гордеев наконец прерывает молчание:

– Ты не была виновата, – говорит он твердо. – Никогда не была.

Я горько улыбаюсь.

– Рационально я понимаю это сейчас. Но здесь, – я прикасаюсь к груди, – здесь всё еще живет та девочка, которая верит, что заслужила это. Потому что была слишком доверчивой. Потому что выросла, не умея отличать искренний интерес от хищного.

Я продолжаю свою историю – о том, как после неудачной попытки самоубийства решила жить ради мести. Как узнала, что Кирилл и его друзья постоянно посещают определенный клуб. Как устроилась туда танцовщицей, выработала новую личность – соблазнительной, уверенной в себе, недоступной Алисы, которая может заставить любого мужчину потерять голову.

– Я наблюдала за ними три года, – говорю я, открывая ноутбук и показывая Гордееву фотографии. – Изучала их привычки, их слабости. Выжидала момента. И когда я наконец записала признание Антона, думала, что это будет началом конца для них.

– А потом ты узнала о своей тете, – кивает Гордеев.

– Да, – я смотрю на фотографию Веры и Игоря. – И поняла, что это гораздо больше, чем просто моя личная месть. Это история, которая тянется десятилетиями. История о безнаказанности, о власти, о том, как люди вроде Железновых считают себя выше закона и морали.

Гордеев берет фотографию, долго смотрит на неё.

– Я знал Веру, – говорит он неожиданно. – Мы вместе начинали в журналистике. Она была… особенной. Видела вещи такими, какими их не видел никто другой. Не боялась задавать неудобные вопросы.

Он возвращает фотографию, и в его глазах я вижу отражение собственной боли.

– Когда она исчезла, все решили, что это был несчастный случай. Что она утонула во время отпуска.Но тело так и не нашли, – он качает головой.

– Я всегда подозревал, что дело нечисто, – продолжает Гордеев, глядя куда-то сквозь меня. – Она работала над большим материалом о коррупции в высших эшелонах власти. Железновы были лишь частью головоломки, которую она собирала.

Он достает из сумки потрепанную папку и кладет её на стол.

– Я продолжил её работу. Пятнадцать лет, Алиса. Пятнадцать лет сбора доказательств, осторожных расследований, попыток найти свидетелей, готовых говорить. Большинство из них отказывались – из страха. Некоторые соглашались, а потом внезапно исчезали или отказывались от своих слов. Двое погибли при "странных обстоятельствах".

В комнате повисает тяжелая тишина, нарушаемая лишь приглушенным гулом кондиционера.

– Знаешь, что самое страшное? – я поднимаю взгляд на Гордеева. – Не сами эти люди. А система, которая позволяет им существовать. Общество, которое молча принимает их правила игры.

Я подхожу к окну, смотрю на серое утреннее небо, на просыпающийся город, где миллионы людей начинают свой обычный день, не подозревая о той тьме, что скрыта за глянцевыми фасадами бизнес-центров и особняков.

– После того, что со мной произошло, я часто думала: зачем все это? – говорю я тихо. – Зачем люди просыпаются каждое утро, идут на работу, создают семьи, растят детей… в мире, где такое возможно? В мире, где человеческая жизнь и достоинство ничего не стоят для тех, у кого есть власть и деньги?

Я оборачиваюсь к Гордееву.

– Я искала ответ в религии, в философии, в психологии. Читала Франкла, переживавшего ужасы концлагеря и все равно находившего смысл в жизни. Читала Камю с его абсурдизмом. Ницше с его волей к власти, – я горько улыбаюсь. – Знаете, что я поняла?

Он молча ждет продолжения.

– Что смысл – это не что-то, что существует объективно, вне нас. Это то, что мы создаем сами, своими действиями, своими решениями. Особенно когда стоим перед лицом бессмысленного зла, – я делаю глубокий вдох. – После той ночи моим смыслом стала месть. Примитивно, да. Но это держало меня в живых, давало силы просыпаться каждый день.

Я возвращаюсь к столу, перебираю документы.

– Но теперь я понимаю, что дело не в мести. Дело в справедливости. В истине. В том, чтобы рассказать правду – не только о себе, но и о всех тех, кого эти люди уничтожили. О тете Вере. О других девушках, подобных мне.

Гордеев изучающе смотрит на меня.

– Ты понимаешь, что тебя могут убить? Что даже если мы опубликуем эту историю со всеми доказательствами, Железновы найдут способ выкрутиться? У них связи в прокуратуре, в судах, в правительстве.

– Понимаю, – киваю я. – Но я также понимаю, что некоторые истории должны быть рассказаны, независимо от последствий. Потому что молчание – это соучастие.

Я беру его за руку, ощущая, как мои пальцы дрожат.

– Вы когда-нибудь задумывались, Михаил, почему люди, пережившие чудовищное насилие, иногда находят в себе силы не просто жить дальше, но и помогать другим? Почему жертвы становятся активистами, создают фонды, борются за изменение законов?

Он пожимает плечами.

– Наверное, потому что понимают ценность жизни лучше других.

– Нет, – я качаю головой. – Потому что только так можно превратить бессмысленное страдание в нечто значимое. Потому что это единственный способ не дать злу одержать окончательную победу. Потому что это – единственный способ вернуть контроль над своей жизнью.

Я выкладываю на стол флешку с записью признания Антона.

– Моя история – это не просто история изнасилования и несправедливости. Это история о том, как система защищает насильников, если у них достаточно денег и власти. О том, как общество заставляет жертв молчать, обвиняя их самих. О том, как полиция, призванная защищать всех граждан, становится инструментом запугивания в руках влиятельных людей.

Гордеев кивает, включая диктофон.

– Я готов рассказать эту историю, Алиса. Со всеми доказательствами, со всеми именами. Но ты должна понимать: как только материал выйдет, пути назад не будет.

– Я знаю, – отвечаю я, чувствуя странное спокойствие. – Но знаете, что я поняла за эти годы? Что страх – это клетка, которую мы сами для себя создаем. И что иногда единственный способ обрести свободу – это перестать бояться.

Я смотрю на часы – почти пять утра. Новый день начинается. День, который, возможно, станет последним в моей жизни. Но впервые за долгое время я чувствую не страх, а странное умиротворение.

– Знаете, моя психотерапевт говорила, что травма меняет человека навсегда, – я смотрю в окно на розовеющее небо. – Что я никогда не стану той беззаботной девушкой, которой была до той ночи. Сначала эта мысль приводила меня в отчаяние. Я чувствовала себя навсегда сломанной, испорченной.

Я делаю паузу, подбирая слова.

– Но потом я поняла: да, я изменилась. Стала более настороженной, более недоверчивой. Но я также стала сильнее. Научилась видеть правду за фасадами. Научилась ценить настоящую доброту, потому что знаю, насколько редка она в этом мире, – я поворачиваюсь к Гордееву. – Возможно, в этом и есть смысл страдания – не в самой боли, а в том, кем мы становимся, пройдя через неё.

Гордеев долго смотрит на меня, затем кивает.

– Я начну работать над материалом сегодня же, – он собирает документы и складывает их в свою сумку. – Но нам нужно место побезопаснее. Этот мотель слишком открыт.

– У меня есть деньги, – говорю я. – Могу снять квартиру через посредника.

– Не нужно, – он качает головой. – У меня есть надежное место. Мой друг держит хостел в пригороде. Там никто не задает лишних вопросов.

Я начинаю собирать вещи, когда мой взгляд падает на телефон Игоря, который я положила на кровать. Экран внезапно загорается – входящее сообщение.

Я замираю, затем медленно беру телефон. Сообщение от неизвестного номера: "Встреча через час. Те же координаты. Я знаю, где ты."

Мое сердце пропускает удар. Я показываю сообщение Гордееву.

– Ловушка? – спрашивает он, хмурясь.

– Возможно, – я нервно кусаю губу. – Или…

– Или это от Игоря, – заканчивает Гордеев мою мысль. – Но как узнать наверняка?

Я перечитываю сообщение. Что-то в формулировке кажется странным. "Те же координаты"… Игорь никогда не говорил про координаты, когда назначал встречу в санатории. И как он узнал, где я нахожусь?

– Это не от Игоря, – говорю я твердо. – Это от кого-то, кто хочет, чтобы я поверила, что это Игорь.

Гордеев согласно кивает.

– Они, вероятно, мониторят его телефон. Возможно, даже отследили его до этого мотеля, – он подходит к окну и осторожно выглядывает. – Нам нужно уходить. Немедленно.

Я быстро собираю вещи, запихивая всё в рюкзак. Гордеев тем временем продолжает наблюдать за парковкой.

– Черный внедорожник только что подъехал, – говорит он напряженно. – Двое мужчин выходят. Они направляются к стойке регистрации.

Я застываю на мгновение, ощущая, как паника сжимает горло. Затем методично заканчиваю сборы, проверяя пистолет.

– Через запасной выход, – говорит Гордеев, указывая на дверь в конце коридора, которую я заметила ранее. – Моя машина на боковой парковке.

Мы выскальзываем из номера, стараясь двигаться бесшумно. Коридор пуст – в такую рань постояльцы еще спят. Мы почти достигаем запасного выхода, когда слышим звук открывающегося лифта позади.

– Быстрее, – шепчет Гордеев.

Мы выбегаем через запасной выход на пожарную лестницу. Спускаемся вниз, перепрыгивая через ступеньки. Я слышу, как дверь за нами распахивается, и мужской голос кричит: "Там!"

Выстрел раскалывает утреннюю тишину. Пуля с визгом рикошетит от металлических перил рядом с моей головой.

Мы выбегаем на парковку. Гордеев указывает на неприметную серую Тойоту, и мы бросаемся к ней. Он заводит двигатель, едва мы успеваем захлопнуть двери, и машина срывается с места, визжа шинами.

В зеркале заднего вида я вижу двух мужчин, бегущих за нами с оружием в руках. Один поднимает пистолет, целясь в наши шины, но мы уже выезжаем на дорогу.

– Они найдут машину Игоря, – говорю я, тяжело дыша. – Узнают номера, отследят…

– Об этом позже, – Гордеев сосредоточенно ведет машину, резко поворачивая в переулок. – Сейчас главное – оторваться от преследования.

Он уверенно маневрирует по утренним улицам Москвы, часто меняя направление, проезжая через дворы, избегая главных дорог. Через полчаса такой езды мы выезжаем на окружную дорогу.

– Думаю, мы оторвались, – говорит он, наконец сбавляя скорость. – Но они найдут нас снова. Они всегда находят.

Я киваю, чувствуя странное спокойствие. Адреналин схлынул, оставив после себя ясность мысли.

– Куда мы едем? – спрашиваю я.

– В место, где нас не будут искать, – отвечает он загадочно. – Доверься мне.

Мы выезжаем из города и направляемся по шоссе на север. Я смотрю в окно на проплывающие мимо поля и леса, пытаясь собраться с мыслями.

– Михаил, – говорю я после долгого молчания. – Как они нашли нас так быстро?

Он не отрывает взгляда от дороги.

– Они могли отследить телефон Игоря. Или машину. Или…

Его голос обрывается, и он бросает на меня быстрый взгляд.

– Или кто-то сказал им, где искать, – заканчиваю я его мысль.

Тишина в машине становится тяжелой, напряженной. Я вспоминаю все события последних дней – кто знал о моих планах? Елена. Марина. Мои родители. Игорь.

– Ты подозреваешь меня? – спрашивает Гордеев, правильно истолковав мое молчание.

– Я никого не исключаю, – отвечаю я честно. – В том числе и себя. Возможно, я совершила ошибку, о которой даже не подозреваю.

Гордеев кивает с пониманием.

– Разумная позиция. Но если бы я работал на Железновых, зачем мне вытаскивать тебя из мотеля? Проще было бы сдать тебя на месте.

В его словах есть логика, но годы жизни в постоянном напряжении научили меня не доверять очевидным объяснениям.

– Может быть, ты ведешь меня к ним прямо сейчас, – говорю я, держа руку в кармане, где лежит пистолет.

Гордеев замечает мой жест и слегка улыбается.

– Если я хотел бы тебя убить, я мог бы сделать это много раз за последние два часа, – он вздыхает. – Но я понимаю твое недоверие. Оно помогло тебе выжить.

Мы снова погружаемся в молчание. За окном пейзаж меняется – появляются густые леса, дорога становится уже.

– Скоро приедем, – говорит Гордеев, сворачивая на проселочную дорогу.

Спустя десять минут езды по грунтовке мы подъезжаем к небольшому деревянному дому, окруженному соснами. Место выглядит заброшенным – двор зарос травой, краска на стенах облупилась. Идеальное убежище.

Гордеев паркует машину за домом, где её не видно с дороги.

– Добро пожаловать в мой тайный офис, – говорит он, доставая ключ из-под камня возле крыльца. – Здесь мы сможем работать без помех.

Внутри дом оказывается совсем не таким заброшенным, как снаружи. Современная техника, стеллажи с папками документов, большой стол с компьютером.

– Располагайся, – Гордеев включает свет и проверяет генератор в подсобном помещении. – Я буду готовить материал, а ты пока отдохни. Ночь была тяжелой.

Я сажусь на диван, ощущая, как усталость наконец накрывает меня. Сколько я не спала? Сутки? Двое? Веки тяжелеют, мысли путаются. Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в сон – как Гордеев накрывает меня пледом.

Просыпаюсь я от звука разговора. Гордеев стоит у окна, говоря по телефону приглушенным голосом. За окном уже стемнело – я проспала весь день.

–…завтра в девять, – говорит он. – Да, всё готово. Материал бомба, Сергей. Железновы не выкрутятся.

Он замечает, что я проснулась, и быстро заканчивает разговор.

– Прости, не хотел тебя будить, – говорит он, кладя телефон на стол. – Разговаривал с редактором. Материал выйдет завтра утром. Одновременно в газете и на сайте.

Я сажусь, потирая глаза.

– Так быстро?

– Такие истории нельзя задерживать, – он подходит к компьютеру и поворачивает экран ко мне. – Хочешь прочитать?

Я киваю и подхожу ближе. На экране – статья с моей фотографией и заголовком: "Империя Железновых: коррупция, насилие, убийства". Мое сердце начинает биться быстрее.

Материал детальный, с фотографиями, документами, ссылками на источники. Гордеев не просто пересказал мою историю – он связал её с десятками других случаев, создав полную картину преступной деятельности Железновых на протяжении последних двадцати лет.

– Это… потрясающе, – говорю я, пролистывая статью. – Ты проделал огромную работу.

Гордеев пожимает плечами.

– Большая часть этих материалов собиралась годами. Твоя история стала последним кусочком головоломки.

Я дочитываю до конца, где Гордеев приводит свидетельства о пытках и убийстве моей тети Веры. С фотографиями, показаниями свидетелей, даже копией секретного приказа о "решении проблемы", подписанного лично Железновым-старшим.

– Откуда у тебя эти документы? – спрашиваю я потрясенно. – Даже мой отец не имел таких доказательств.

Гордеев смотрит на меня странным взглядом, будто решаясь что-то сказать.

– От Игоря, – отвечает он наконец. – Но не того Игоря, которого ты знала последние годы.

Я непонимающе смотрю на него.

– О чем ты?

Он глубоко вздыхает.

– Алиса, тот мужчина, с которым ты была в санатории… это не настоящий Игорь.

Комната словно начинает вращаться вокруг меня.

– Что?

– Настоящий Игорь Соловьев, жених твоей тети, был убит пятнадцать лет назад, вскоре после её смерти, – говорит Гордеев тихо. – Человек, которого ты знала под этим именем – наш агент, внедренный в окружение Железновых много лет назад.

Я сажусь обратно на диван, не в силах стоять. Всё, что я считала правдой, рушится как карточный домик.

– Но… фотографии… телефон…

– Всё подлинное, – кивает Гордеев. – Наш человек использовал личность настоящего Игоря как прикрытие. Это было идеально – никто не ожидал, что кто-то посмеет взять имя человека, убитого людьми Железнова.

– Наш человек? – я цепляюсь за эту фразу. – Кто такие "мы"?

Гордеев долго смотрит на меня, затем достает из внутреннего кармана удостоверение. Но не журналистское – другое.

– ФСБ, – говорит он просто. – Отдел по борьбе с организованной преступностью и коррупцией. Мы ведем дело Железновых много лет, но никак не могли подобраться к ним достаточно близко. У них везде свои люди – в полиции, прокуратуре, судах.

Я смотрю на удостоверение, не в силах поверить. Всё это время я думала, что веду собственное расследование, а на самом деле была частью чужой операции?

– Значит, вы использовали меня, – говорю я, чувствуя, как внутри поднимается гнев. – Все эти годы, моя боль, моя травма – просто инструмент в вашей игре?

Гордеев качает головой.

– Нет, Алиса. Мы не планировали твое участие. То, что случилось с тобой – чудовищное преступление, и Железновы заплатят за него. Но когда мы узнали, что ты работаешь в клубе и собираешь информацию, мы решили помочь. Игорь… наш агент… стал твоим "случайным" знакомым не случайно.

– И кто он на самом деле? – спрашиваю я, всё еще ошеломленная. – Если он вообще жив.

– Это засекречено, – Гордеев прячет удостоверение. – Но он жив, Алиса. Серьезно ранен, но жив. Сейчас под охраной в безопасном месте.

Я закрываю лицо руками, пытаясь собраться с мыслями. Вся моя реальность снова перевернулась с ног на голову.

– Почему ты рассказываешь мне это сейчас?

– Потому что завтра всё изменится, – отвечает Гордеев. – Когда этот материал выйдет, начнется настоящая буря. Железновых будут арестовывать, их империя рухнет. Но они не сдадутся без боя, и многие их сообщники постараются замести следы. Тебе нужно знать правду, чтобы быть готовой.

Он подходит и садится рядом со мной.

– Мне жаль, что всё сложилось так, Алиса. Но твоя история, твое мужество – они реальны. И благодаря тебе Железновы наконец-то ответят за всё.

Я смотрю ему в глаза, пытаясь найти признаки лжи, но вижу лишь искренность и усталость человека, слишком долго ведущего невидимую войну.

– Что будет со мной после публикации? – спрашиваю я.

– Мы предлагаем тебе защиту, – говорит он. – Новые документы, новая личность, новая жизнь. В другой стране, если захочешь.

Я горько усмехаюсь.

– Ещё одна новая личность. Сколько их у меня уже было?

Гордеев не отвечает, давая мне время осмыслить ситуацию. За окном слышится шум ветра в соснах, напоминающий шепот – как будто сама природа пытается что-то сказать мне.

– Я устала бежать, – говорю я наконец. – Устала прятаться. Устала быть кем-то другим.

Я встаю и подхожу к окну, вглядываясь в темноту за стеклом.

– Завтра я хочу быть рядом, когда этот материал выйдет. Хочу видеть их лица. Хочу, чтобы они знали, что это я их уничтожила.

– Это слишком опасно, – начинает Гордеев, но я перебиваю его:

– Я знаю. Но это мой выбор. Моя жизнь. И если я умру завтра – пусть так и будет. Но я встречу свою судьбу как Алиса Соколова, а не как очередная безымянная тень.

Гордеев долго смотрит на меня, затем медленно кивает.

– Хорошо, – говорит он. – Завтра мы закончим это вместе.

Глава 5. Расплата

Редакция "Новой Газеты" гудит как потревоженный улей. Журналисты, редакторы, технический персонал – все в движении, все говорят одновременно. В воздухе висит электричество – предвкушение большого события, которое вот-вот перевернет мир.

Я сижу в углу конференц-зала, наблюдая за этим контролируемым хаосом. Гордеев стоит в центре, раздавая указания, отвечая на вопросы, проверяя последние детали перед публикацией.

На больших экранах на стенах – трансляции новостных каналов, мониторинг социальных сетей, верстка завтрашнего номера газеты с моей историей на первой полосе.

Три часа до публикации. Материал уже загружен в систему, ожидая лишь нажатия кнопки, которое отправит его в мир. Печатные копии газеты уже готовятся в типографии.

Я смотрю на свое отражение в окне – бледная девушка с решительным взглядом, совсем не похожая на ту испуганную студентку, которой я была три года назад. Не похожая и на соблазнительную танцовщицу Алису из клуба.

Кто я теперь? Что останется от меня, когда эта история закончится?

– Нервничаешь? – Гордеев подходит и садится рядом, протягивая мне стаканчик с кофе.

– Странно, но нет, – отвечаю я, принимая кофе. – Чувствую какое-то… онемение. Как будто всё происходит не со мной.

Он понимающе кивает.

– Реакция на стресс. Ты слишком долго жила в напряжении.

Мы молча смотрим на суету в редакции. Кто-то кричит о необходимости перепроверить какую-то цитату, кто-то спорит о размере фотографий.

– Они до сих пор не знают, кто я, – говорю я, кивая на журналистов. – Для них я просто источник, свидетель.

– Так безопаснее, – отвечает Гордеев. – Чем меньше людей знают о твоем присутствии здесь, тем лучше.

Внезапно на одном из экранов появляется знакомое лицо – Кирилл Железнов даёт интервью на какой-то бизнес-конференции. Он улыбается, шутит, обсуждает новый проект своего холдинга. Выглядит абсолютно здоровым, никаких следов огнестрельных ранений, которые я нанесла ему несколько дней назад.

– Как это возможно? – я не могу отвести взгляд от экрана. – Я стреляла в него. Дважды.

Гордеев хмурится.

– Это прямой эфир?

– Нет, запись вчерашнего интервью, – отвечает один из журналистов, заметив наш интерес. – Железнов-младший представлял новый девелоперский проект в Сколково.

Я чувствую, как холодок пробегает по спине. Значит, Кирилл не только выжил, но и настолько быстро восстановился, что уже даёт публичные интервью.

– Они знают, что мы готовим, – говорю я тихо. – Они не могут не знать.

Гордеев сжимает губы.

– Вероятно. У них везде свои люди. Но они не представляют масштаб материала, который у нас есть.

В этот момент в конференц-зал стремительно входит женщина лет сорока с планшетом в руках. По тому, как все немедленно затихают и обращают на неё внимание, я понимаю, что это главный редактор.

– Сайт атакуют, – говорит она без предисловий. – DDoS-атака началась десять минут назад. IT-отдел пытается отбиться, но это серьёзно.

Гордеев поднимается.

– Они знают, Екатерина Сергеевна. Железновы знают о публикации.

Редактор кивает, её лицо остаётся спокойным, хотя в глазах читается тревога.