Сосед. Влюбляться не договаривались

— Константин Зорин, сорок два. Водитель автобуса. Работаю по сменам, поэтому иногда здороваюсь утром с видом человека, у которого уже вечер.

— Городского?

— Да.

Я представила его за рулем большого автобуса. Не кинематографически: без красивого света, музыки и восхищенных пассажиров. Просто ту же широкую ладонь на руле и внимательный взгляд вперед. Мне вдруг стало любопытно, какой он на работе, когда шутить некогда и за спиной весь день чужие голоса.

— Устаешь от людей?

— Иногда. Больше от того, что каждый уверен: если он один раз успеет, весь город тоже. Но бывает смешно. Недавно взрослый мужчина сел и сразу спросил, куда едет. Будто доверился судьбе и хотел уточнить направление.

— Может, у него мать на даче кого-то приготовила.

— Тогда понятно.

Нам принесли чай. Костя подвинул сахарницу так, чтобы я могла достать, но чашку наполнять за меня не стал. Я любила такие мелкие, невыразительные удобства и обычно не замечала их, пока кто-нибудь не принимался слишком усердно заботиться.

— А субтитры ты сама придумываешь? — спросил он.

— Только плохие. Хорошие стараюсь переводить.

— Я серьезно.

— Я тоже. Иногда человек говорит долго и красиво, а тебе надо уместить это в две короткие строки. И чтобы зритель успел еще на человека посмотреть. Вчера один оправдывался так, что я чуть не оставила его без алиби.

— Получилось?

— Он сказал: «Я хотел как лучше». Идеально помещается. Пользоваться не рекомендую.

Костя внимательно посмотрел на меня. Я приготовилась к привычному вопросу, не хочу ли я заняться чем-то еще, раз целый день сижу дома. Он спросил другое:

— Тебе нравится?

Я почему-то ответила не сразу.

— Да. Не каждую минуту, но нравится. Особенно когда смешное получается смешным и по-русски. Бывает, полчаса двигаешь три слова. Потом наконец видишь: вот. Больше трогать нельзя.

Я отодвинула блокнот. Разговор шел сам, и мне совсем не хотелось возвращать его к тому, ради чего мы встретились.

Это сделал Костя.

— Еще важное. Я разведен. Восемь лет. С Натальей нормально общаемся, у нее своя жизнь. Полине двадцать два, она недавно сняла квартиру. Никаких сюрпризов на новоселье быть не должно.

— Кроме меня.

— Кроме тебя.

— Я тоже разведена. Три года назад. Детей нет.

Я взяла чашку и посмотрела, как чай движется у края. Обычно после слова «разведена» хотелось немедленно добавить что-нибудь легкое. Что я сохранила в браке лучшие кастрюли. Что бывший муж жив, цел и, вероятно, до сих пор покупает одинаковые носки. Но Костя не ждал ни отчета, ни шутки.

— То есть никто никому сейчас не изменяет, — сказала я.

— Нет.

— И никто не вернется с неожиданным вопросом, почему его близкий человек изображает чужого.

— Только Полина, если узнает.

Он произнес это без улыбки. Я смутилась и стала медленно поворачивать чашку за ручку, не зная, что ответить. За столиком возле окна лист растения качнулся от проходившей официантки.

— Мы ведь можем еще отменить, — сказала я.

Костя посмотрел на блокнот.

— Можем. Ты хочешь?

Проще было отменить. Только мне хотелось провести с ним еще один день, пусть нелепый, пусть в окружении моих родных.

— Нет. Просто проверяю, есть ли выход.

— Есть.

Я кивнула и открыла чистую страницу.

— Тогда минимум вымысла. Познакомились в подъезде, помогли друг другу с коробками. Общаемся недавно. Нам интересно вместе. Никаких историй о судьбоносной встрече у последнего арбуза.

— Мне пока интересно, — сказал он.

Я уставилась на него, потому что не сразу поняла, относится ли это к перечню ответов.

— Это можно говорить? — спросила я.

— Почему нет?

Я записала что-то неразборчивое. Его ладонь лежала рядом с моей, на расстоянии ширины блокнота. Когда официантка принесла еду, Костя убрал руку, и я поймала себя на досаде. Мне хотелось еще немного видеть ее рядом.

Мы перечислили имена. Тамара и Виталий, Катя и Антон с моей стороны. Полина, Наталья и Павел с его. Я спросила, как обращаться к бывшей жене, и Костя с искренним недоумением ответил: «Наталья». В его голосе не было спрятанных сложностей. Я решила поверить.

— А друг к другу? — спросила я. — При родных. Просто Ника и Костя?

— Мы так уже умеем.

— Может, для правдоподобия что-нибудь ласковое? Хотя бы один раз.

Он аккуратно положил сэндвич на тарелку.

— Например?

— Не знаю. Дорогая.

Костя посмотрел на счет, который официантка заранее положила сбоку, потом на меня.

Я прыснула. Он попытался сохранить серьезное лицо и не сумел.

— Не так, — сказала я. — С выражением. Ты должен обращаться к женщине, а не оценивать ее по меню.

— Ника, дорогая, передай, пожалуйста, соль.

Слова прозвучали с вежливостью человека, который хочет вернуть покупку без чека. Я подала соль обеими руками.

— Конечно, мой... — начала я и остановилась.

— Что?

— У меня ничего не идет после «мой». Костик?

Он медленно покачал головой.

— Я сейчас перестану отзываться.

Мы рассмеялись одновременно, громче, чем стоило в маленьком кафе. Официантка обернулась, увидела соль между нами и благоразумно пошла дальше.

— Все, — сказала я, промокая уголок глаза салфеткой. — Никаких ласковых слов. Мы люди сдержанные, недавно познакомились, еще не все испортили.

— И никакого представления с поцелуями, — добавил Костя. — Нам ведь не нужно никого убеждать любой ценой.

— Согласна. Можно сидеть рядом. Если я тебя возьму под руку, не думай, что падаю.

— Постараюсь.

На этом следовало бы закончить встречу. Мы пришли, узнали необходимое, составили вполне сомнительный план. Но Костя предложил еще чаю, и я согласилась. Чистая страница осталась почти чистой. Мы говорили о том, как странно выбирать себе занавески, когда никто с тобой не спорит, и почему дома всегда остаются ненужные крышки. Я призналась, что в моей квартире есть крышка, к которой не подходит вообще ничего, а выбросить жалко, потому что вещь качественная.

— Можно принести ко мне, — предложил он. — Проверим. Вдруг у нас совпадение.

Я подняла брови.

— Так вот как ты знакомишься с женщинами.

— Обычно до этого не доходит.

Когда принесли два отдельных счета, мне стало почти обидно, что решение настолько легко исполнить. Я сама все правильно устроила: каждый за себя, два выхода, никакого продолжения. Слова лежали ровно, как его кроссовки в прихожей. Только внутри меня что-то уже слегка выбилось из порядка.

До дома мы пошли вместе. У входа в небольшой магазин Костя остановился: надо было купить продукты перед завтрашней сменой. Я могла зайти с ним, но решила не удлинять встречу еще и рассматриванием макарон.

— До двадцать третьего? — спросила я.

— Мы же соседи. Наверное, раньше.

— Точно. Никакой таинственности.

Он улыбнулся и ушел в магазин. Я прошла дальше, увидела у уличной стойки две светло-зеленые кепки и почему-то остановилась. На каждой был вышит маленький кривой огурец с выражением крайней уверенности. Рядом висели панамы с вишнями, но огурец смотрел так, словно знал, как мне жить, и собирался изложить это кратко.

Продавщица заметила мой интерес.

— На дачу хорошо. Не жаркие.

Я купила две одинаковые кепки, расплатилась и только на следующем углу поняла, что добровольно приобрела парную одежду. Для мужчины, с которым только что обсудила пределы вымысла. Очень разумный поступок. Почти необходимый.

Дома я примерила одну, посмотрела на свое отражение и рассмеялась. Огурец придавал всему лицу вид человека, который не собирается объясняться. Вторую кепку я положила на тумбочку, потом убрала в шкаф под шарф. Там ее никто не видел, включая меня.

Через полчаса, проходя мимо, я все-таки открыла шкаф. Просто проверить, не помялась ли.

Глава 4. Почти семейный человек

Двадцать третьего мая я вышла на площадку с пакетом пирожных, легкой курткой и двумя кепками. Костя ждал у лифта. На нем была белая футболка под расстегнутой рубашкой, и мне сразу захотелось спросить, почему он не предупредил. Нельзя просто так выходить к человеку, который привык видеть тебя с коробкой, и выглядеть настолько подходящим для поездки вдвоем.

Вместо этого я протянула ему кепку.

— Это необязательно. Просто увидела и подумала, что на даче бывает солнце.

Костя взял ее за козырек, изучил вышивку, потом посмотрел на мою.

— Мы будем отвечать за огурцы?

— За сходство вкусов. Надень хотя бы до ворот, а потом можешь заявить, что потерял в дороге.

Он надел. Огурец оказался ровно над переносицей и ничуть не уменьшил моего затруднения. Скорее, добавил к нему нежелательную смешливость.

— Как? — спросил Костя.

— Теперь мама точно даст тебе замороженные кабачки. Сразу видно: свой человек.

Он протянул руку к пакету с пирожными. Я отдала пакет, а кепку оставила на голове, хотя в подъезде она была явно лишней.

Мы ехали на такси, сидя рядом на заднем сиденье. Я заранее прислала Косте адрес, и теперь могла только смотреть в окно и коситься на его колено. Мое находилось достаточно близко, чтобы при повороте машины мы случайно соприкоснулись. Я чуть отодвинулась, потом рассердилась на собственную старательность и вернулась как сидела.

— Что я должен помнить? — спросил он.

— Мама любит кормить. Папа любит рассказывать, как можно было сделать лучше. Катя любит объявлять программу, даже если мы просто сели есть. Антон обычно выжидает, а потом выигрывает.

— Во что?

— В жизнь. У него очень терпеливое лицо.

Костя улыбнулся и повернулся к окну. Я вдруг заметила, как ему нравится ехать пассажиром: руки свободно лежали на коленях, взгляд ни за что не цеплялся. Он не пытался подсказывать дорогу, следить за поворотами, проверять, успеем ли мы. И от этого молчаливого удовольствия мне стало спокойнее.

— Хорошо? — спросила я.

— Да. Сидишь и едешь. Никому от тебя ничего не нужно.

— Еще десять минут. Наслаждайся.

Он посмотрел на меня, и мы улыбнулись друг другу так просто, что я на секунду забыла, куда и зачем мы направляемся.

Мама ждала у калитки. На ней был фартук с огромной клубникой, а в руке полотенце, совершенно не нужное для встречи гостей. Увидев наши одинаковые кепки, она остановилась. По лицу было видно, как быстро ей захотелось задать сразу все вопросы и как самоотверженно она их проглотила.

— Здравствуйте, — сказал Костя. — Константин.

— Тамара. Очень рада. Проходите, пожалуйста. Ника, отдай человеку пакет, то есть забери, он же с дороги.

Я забрала пирожные, мама немедленно забрала их у меня. Получилось, что Костя привез матери пакет, который она не разрешила ему нести дольше трех метров.

Папа появился из-за дома, вытирая ладони о рабочие брюки.

— Виталий, — представился он и пожал Косте руку. — Хорошая погода. До вечера, во всяком случае.

— Пап, не пугай гостя прогнозом, — сказала я.

— Я предупреждаю. У нас тут все честно.

Костя взглянул на меня, и я с преувеличенным вниманием посмотрела на грядку. На грядке ничего, пригодного для немедленного спасения разговора, не росло.

Катя выскочила из дома следом за Антоном. Сестра обняла меня одной рукой, другой держала бумажные салфетки.

— Мы сегодня без церемоний, — объявила она. — Только познакомимся, поедим, погуляем. Ты Константин или Костя?

— Костя.

— Отлично. Я Катя, это Антон. У нас в семье сокращения приветствуются, особенно если помогают быстрее сесть за стол.

Антон кивнул и негромко сказал:

— Не верь. Стол только начало.

Я рассмеялась первой, слишком громко. Костя стоял рядом, спокойный, с моим нелепым огурцом над лбом, и я вдруг страшно захотела, чтобы всем понравился. Не наш выдуманный роман, а он сам. Чтобы никто не сказал лишнего, не посмотрел оценивающе, не начал искать ему более подходящую работу или более удобный характер.

Но мама уже спросила, не жарко ли ему, отец пригласил посмотреть, где будет стол, а Катя шепнула мне на ухо:

— Хороший.

— Ты его сорок секунд видишь.

— За сорок секунд можно многое испортить. Он пока ничего.

Мы прошли под навес. Стол был накрыт только наполовину: мама меняла скатерть, потому что прежняя оказалась «слишком будничной», хотя обещала обычный обед. Папа стоял возле сложенных садовых стульев и пытался решить, сколько нам понадобится. Нас было шестеро, стульев тоже шесть. Решение почему-то задерживалось.

Костя положил куртку на лавку и сразу взял два стула.

— Сюда?

— Вот сюда, — обрадовался отец. — А этот к краю. Нет, подожди, Тамара захочет сидеть ближе к дому.

— Тамара захочет, чтобы вы перестали разговаривать о ней в будущем времени, — отозвалась мама из дверей. — Я здесь.

Костя просто перенес стул. Не суетился, не старался понравиться. Именно поэтому и нравился, хотя к этому я совершенно не готовилась.

Пока мужчины ставили стол ровнее, мы с Катей принесли тарелки. Сестра поглядывала на меня с нетерпеливой радостью, но расспрашивать не начинала. Это оказалось хуже вопросов: приходилось чувствовать, как она бережет то, чего не существовало.

За стол мы сели уже через полчаса. Мама налила лимонад и предложила каждому хлеб так торжественно, будто проверяла готовность принять семью целиком. Костя взял кусок, поблагодарил и улыбнулся мне. Я положила руку ему на предплечье. Для родных, конечно. Чтобы мама наконец выдохнула. Он повернул ладонь и чуть коснулся моих пальцев, после чего вся полезная цель прикосновения стала совершенно неважна.

— А давно вы познакомились? — спросила мама, как будто этот вопрос не держал ее за горло с самой калитки.

— Совсем недавно, — сказали мы одновременно.

Катя спрятала рот за стаканом. Отец поднял брови.

— Дружно, — заметила мама. — Я поняла. Ника рассказывала, что ты живешь рядом.

— Через площадку, — ответил Костя. — Квартиры сорок семь и сорок восемь.

— Да мы знаем, где Ника живет, — добродушно сказал папа.

Я почувствовала, как уши становятся горячими.

— Зато теперь понятно, кто будет забирать доставку, если меня нет дома, — сказала я.

— Я по сменам работаю, — ответил Костя. — Не всегда получится.

Это было настолько не похоже на тщательно подготовленного кавалера, что мама сразу расслабилась.

— Правильно. И не надо человеку поручать с первых дней. Ты у нас все шутишь, а кто-нибудь и всерьез примет.

Я посмотрела на Костю. Он спокойно пил лимонад. Под столом мой носок коснулся его кроссовка, и я поспешно убрала ногу, хотя никто нас не видел.

Катя решила, что пора переходить к развлечениям.

— Пока мясо готовится, очень важный вопрос. У нас тут два салата и три вида хлеба. Надо понять, кто что любит, иначе мама все положит всем.

— Я и без понимания положу, — сказала мама.

— Отлично, а мы для науки. Антон, что я выбираю первым?

— Чужую тарелку, — ответил ее муж.

Катя ткнула его салфеткой, рассмеялась и повернулась к Косте.

— А Ника? Сладкое или соленое?

— Сладкое, — уверенно сказал он.

Я медленно отложила вилку.

— Почему?

— Ты привезла пирожные.

— Я привезла их вам. Себе я купила соленые сухарики и съела в лифте вчера вечером, чтобы не оставлять дома доказательств.

Папа уткнулся лицом в салфетку, пряча смех. Мама покачала головой, но тоже улыбалась.

— Вот, — сказала я, обращаясь к Косте. — Самое важное узнается постепенно. Вдруг я еще и хлеб изнутри выедаю.

— Выедает, — немедленно сообщил Антон. — Однажды оставила на столе очень правдоподобный батон.

— Он был красивый. Я не хотела нарушать форму.

Катя смеялась, прижав ладони к щекам. Костя смотрел на меня с таким открытым весельем, что я уже не могла понять, изображает он близкого человека или просто хорошо проводит время. Мне нравились оба варианта, и это было самым неразумным в сегодняшней поездке.

Отец поднялся проверить мангал. Костя тут же встал следом.

— Помочь?

— Если не трудно. Там тарелку надо принести большую.

Он принес тарелку, затем стул для папы, потом еще одну доску. Я смотрела, как легко Костя включился в дачный порядок, и чувствовала тихую гордость за выбор, которого на самом деле не делала. Мама поймала мой взгляд и улыбнулась. От этой улыбки мне стало чуть неловко, но я взяла огурец и принялась есть с сосредоточенным видом.

Через несколько минут Костя вернулся, сел и успел только повернуться ко мне, как папа позвал из-за угла:

— Костя, подержишь с этой стороны?

— Сейчас.

Он снова поднялся. Мама проводила его одобрительным взглядом.

— Сразу видно, человек дела, — сказала она.

— Еще бы, — ответила я. — Пока мы болтаем, кто-то удерживает дачу от распада на составные части.

Это прозвучало смешно. И все-таки мне хотелось, чтобы он посидел рядом подольше. Он отлично справлялся с тем, ради чего я его привезла.

Когда он наконец вернулся с папой и блюдом мяса, я подвинула ему тарелку, на которой уже лежал салат.

— Ешь, пока тебя не назначили главным по урожаю, — сказала я тихо.

— А ты за меня вступишься?

— Я могу вынести тебя за калитку под видом складного стула.

Костя наклонился ко мне ближе, чтобы ответить, и я почувствовала теплый воздух возле виска.

— Тогда придется нести вдвоем.

Я подняла глаза. Мама смотрела в свою тарелку с подчеркнутым вниманием. Катя зачем-то разглаживала одну и ту же салфетку. Мне стало весело и страшно: со стороны мы, наверное, действительно выглядели парой. А изнутри все выглядело совсем как желание еще немного посидеть рядом.

Над участком потянуло прохладой. Папа посмотрел на небо.

— Кажется, мой прогноз поторопился.

Первая капля упала на край стола. Катя подставила ладонь, мама схватила корзинку с хлебом, а Костя успел убрать мою кепку со спинки стула раньше, чем я вспомнила, где ее оставила.

— Огурец намокнет, — объяснил он.

Я взяла кепку и прижала к коленям. Какое-то очень маленькое, очень глупое счастье помещалось в этой заботе о вышитом овоще.

Глава 5. Ужин с переменной облачностью

Дождь был несильный, но упрямый. Он шел почти горизонтально, словно у него имелись личные претензии к нашему столу. Мы отодвинули стол глубже под навес, потом еще немного, после чего папа оказался прижат к стене, а Антон мог вставать только вместе со стулом.

— Всем удобно? — спросила мама.

Все посмотрели друг на друга.

— Отлично, — сказала она. — Тогда мясо доедаем здесь, а чай в доме.

— Мне бы сначала освободить левую ногу, — заметил папа.

Костя тут же потянулся подняться, но отец остановил его ладонью.

— Сиди. Я сам залез, сам и выберусь. Тамара, твоя сумка.

Из-под папиного стула извлекли огромную хозяйственную сумку с контейнерами. Мама посмотрела на нее с сожалением: приготовленные средства вывоза обеда обнаружили раньше времени.

— Я просто взяла на всякий случай, — сказала она.

— Мама, там можно вывезти Антона, — отозвалась Катя.

Антон покосился на боковой карман.

— Только без куртки.

Мы рассмеялись, и обед продолжился. Костя сидел вплотную ко мне. Теперь никакая роль не объясняла, почему я так отчетливо чувствовала его плечо: мы просто не помещались. Он сдвинул локоть, освобождая мне место, и я тихо сказала, что все хорошо. Ему, кажется, тоже было хорошо. Во всяком случае, отодвигаться дальше он не стал.

Папа рассказывал, как однажды они с мамой купили разборную скамейку без двух нужных деталей и всю дорогу спорили, можно ли сидеть на намерении. Мама уверяла, что спорил только он, а она сразу предложила вернуть. Катя потребовала уточнить, на чьей стороне в итоге сидели. Я смеялась вместе со всеми и в какой-то момент поймала Костин взгляд.

Он слушал меня. Не рассказ, не общий гомон, а мой смех. Удивительно было чувствовать это посреди семьи, где я много лет отвечала за веселую часть. Я привыкла замечать, когда надо добавить реплику, перевести разговор, отвлечь мать от слишком серьезного вопроса. Сейчас мне впервые захотелось ничего не добавлять. Посидеть, прислонившись к его руке, и дать папе самому закончить историю.

Конечно, я все-таки добавила.

— По-моему, у нас и сейчас половина мебели держится на счастливом браке.

Папа выразительно качнулся на стуле. Мама велела не расшатывать. Катя прыснула, а Костя улыбнулся, не отводя от меня глаз.

К вечеру дождь оставил нас в покое, но стол решено было не переносить обратно. Мама собиралась поставить чай на веранде и внезапно выяснила, что свежего салата почти не осталось. Это не угрожало никому из нас: еды было столько, что некоторые тарелки по-прежнему выглядели совершенно нетронутыми. Но мама посчитала отсутствие салата личным недосмотром.

— Ника, порежьте еще немного, — сказала она. — Костя, ты ей поможешь? Огурцы на кухне, зелень рядом. Зеленые из миски тоже можно. Только красные не трогайте, они к пирогу. Сыр добавьте, если захотите. Я сейчас приду.

Она скрылась в доме за тарелками. Мы с Костей пошли на кухню. На столе стояла миска с красными и зелеными яблоками. Рядом лежали огурцы, пучок укропа и еще одна миска, закрытая полотенцем.

— Зеленые из миски, — повторил Костя.

— Я слышала.

Он взял яблоко и посмотрел на меня.

— Это точно салат?

— У мамы бывают поиски. Однажды она положила в капусту изюм, и папа сказал, что теперь не знает, чем ее заедать.

Костя вымыл два яблока. Я нарезала огурцы, он занялся яблоками. На тесной кухне приходилось все время уступать друг другу место: то отойти от раковины, то наклониться за миской, то просто повернуться боком. Один раз он положил ладонь мне на талию, чтобы предупредить, что проходит с доской. Ладонь тут же исчезла, а я еще несколько секунд совершенно бессмысленно смотрела на укроп.

— Так нормально? — спросил Костя.

Я подняла глаза. На доске лежали аккуратные яблочные ломтики.

— Слишком красиво. Мои огурцы теперь выглядят так, будто их рубили в сердцах.

— Их можно спрятать внизу.

— Нет, пусть учатся.

Он ссыпал яблоки в миску. Я взяла сыр, отрезала кусок и задумалась, сколько нужно. Костя уже держал терку.

— Ты почему уверен, что тереть? — спросила я.

— Она лежала рядом.

— Рядом еще ваза. Будем украшать?

Он посмотрел на полку, где и правда стояла маленькая ваза с искусственным цветком.

— Можно. Но есть неудобно.

Мы решили нарезать сыр кубиками. Костя делал свои ровными, я торопилась, поэтому мои получались свободной формы. В конце я смешала все так старательно, чтобы никто не мог установить авторство. Салат выглядел вполне аппетитно, если не знать, насколько мало мы понимали замысел.

Мама вошла как раз в ту минуту, когда Костя попробовал яблоко с огурцом.

— А вы что сделали?

Я посмотрела на него. Он медленно прожевал.

— Салат, — ответила я. — Как заказывали. Все зеленое из миски.

Мама откинула полотенце со второй миски. Под ним лежали зеленые листья.

Мы посмотрели на листья. Потом на яблоки. Костя поставил ложку так осторожно, будто она могла дать против нас показания.

— А красные к пирогу? — уточнила я.

— Красные помидоры! — Мама показала на блюдо у плиты. — Я хотела открытый пирог с помидорами и сыром. Никочка, яблоки у нас с собой просто так, поесть.

Мы перевели взгляд на остаток сыра, совсем маленький.

Мама тоже посмотрела.

— Понятно, — сказала она.

Тут я не выдержала и засмеялась. Костя пытался удержаться дольше меня, но мама взяла ложку, попробовала наш салат, задумалась и сказала:

— А ничего.

Он отвернулся к раковине. Я прислонилась к столу, потому что ноги от смеха внезапно стали ненадежными.

— Знаете что, — сказал Костя, наконец повернувшись, — мы можем честно назвать это самостоятельным блюдом.

— Оно и так самостоятельное, — ответила мама. — Я к нему отношения не имею. Несите к столу.

На веранде Катя спросила название. Я объявила «Мамин замысел», и мама немедленно потребовала убрать ее из названия. Антон попробовал первым, сказал, что ему нравится, и положил еще. Папа долго разглядывал яблочный ломтик.

— Виталий, просто ешь, — сказала мама. — Ты уже весь салат проанализировал.

Я смотрела на них и машинально составляла короткие строки. Папе: «Я доверяю, но хочу понять состав». Маме: «Я обещала обычный обед. Никто не обещал обычный салат». Кате: «Если Ника сейчас засмеется, узнаю подробности». Костя поймал мой взгляд и тихо спросил:

— Что там у тебя?

— Субтитры.

— Нам?

Я кивнула.

— Скажи вслух, — попросила Катя, которая слышала даже тихое, если оно могло оказаться интересным.

Я назвала первые две строки. Папа торжественно кивнул, мама погрозила мне ложкой. Костя подождал, пока они перестанут смеяться, и спросил:

— А у меня что?

Я посмотрела на его руки, на расстегнутый ворот рубашки, на лицо, которое уже успело стать мне знакомым.