Сосед. Влюбляться не договаривались

Лилия Романова

Сосед. Влюбляться не договаривались

Глава 1. Мужчина к обеду

— Только не надо сразу так дышать, — сказала мама. — Я еще ничего не предложила.

Я стояла у открытой двери своей квартиры с пакетом картонных коробок в руке. Одна коробка, от чайника, упорно цеплялась за остальные, словно за два дня возле шкафа успела обзавестись семьей. На экране телефона было шестнадцатое мая. До обещанного мамой дачного обеда оставалась неделя, а до моего следующего глубокого вздоха — примерно секунда.

— Мам, я просто живу. Для этого приходится дышать.

— Прекрасно. Вот и приезжай двадцать третьего. Катя с Антоном будут, мы шашлыки сделаем. Отец уже купил угли.

— Если отец купил угли, мероприятие действительно серьезное.

— И Виктор Павлович, возможно, заедет. Помнишь, я рассказывала? У него сын...

Я закрыла глаза. Сына я не помнила, зато отлично помнила слово «возможно». Оно в маминой речи означало, что гость уже выбрал рубашку и, вероятно, почистил автомобиль. Два месяца назад другой возможный гость приехал к родителям с коробкой пирожных и весь вечер объяснял мне, почему иностранные фильмы надо смотреть без субтитров. Когда я сказала, что именно субтитрами зарабатываю, он весело ответил: «Ну, это пока».

— У всех у них кто-нибудь есть, — сказала я. — Сын, племянник, сосед по гаражу. Нельзя ли один раз просто шашлыки?

— Ника, я разве тебя заставляю? Люди познакомятся, поговорят. Он очень порядочный.

На площадке за моей спиной зашуршал картон. Я обернулась и увидела угол длинной коробки, который медленно выдвигался из лифта. За углом появилась мужская ладонь, затем плечо в серой футболке, а потом мой сосед из сорок восьмой, целиком занятый геометрической задачей. Двери лифта норовили сомкнуться вокруг покупки.

— Я приеду не одна, — сказала я.

Коробка замерла. Сосед поднял голову.

Мама тоже замолчала, и ее молчание оказалось выразительнее любых восклицаний. Я могла еще выправить разговор. Сказать, например, что привезу Асю. Ася любила шашлыки и могла без подготовки сыграть целый отдел по работе с мамиными надеждами. Но мать спросила совсем тихо:

— С мужчиной?

— С мужчиной, мам.

Тишина в трубке сразу стала праздничной.

— Так что ты молчала? Как его зовут?

Сосед смотрел на меня поверх коробки. У него были заметная седина у висков и очень спокойное лицо человека, который не отвечает за чужие скоропалительные обещания. Я нахмурилась. Он вежливо отвел глаза.

— Я потом расскажу. Мне сейчас неудобно.

— Да, конечно. Я понимаю. Ты не волнуйся, мы ничего особенного устраивать не будем.

После этих слов я заволновалась по-настоящему.

— Обычный обед, — добавила мама. — Папа, я, Катя, Антон. А Виктору Павловичу я сама позвоню. Ты ничего не должна объяснять. Целую!

Она отключилась прежде, чем я успела спросить, почему объяснения внезапно стали нужны Виктору Павловичу. В дверях лифта пискнул сигнал. Сосед попытался одновременно придержать створку локтем и развернуть коробку. Я сунула телефон в карман домашних брюк и шагнула к нему.

— Давайте я подержу.

— Спасибо. Только эту сторону.

Я схватила ту, которая была ближе. Коробка, в отличие от нашей едва начавшейся дружбы, сразу пошла наперекосяк.

— Другую эту сторону, — уточнил он.

— Их у вас слишком много.

— Я заметил еще в магазине.

Пакет с моим картоном свалился на пол. Коробка от чайника наконец обрела свободу и скользнула к соседской двери. Я поставила ногу в проем лифта, взялась как следует, и вдвоем мы извлекли покупку на площадку. Она оказалась выше меня и была украшена фотографией тонкой напольной лампы.

На картинке лампа стояла возле кресла, в котором сидеть, судя по размерам, мог только очень уверенный ребенок. Коробка обещала изящное освещение и легкость сборки. Первое обещание еще можно было проверить. Второе уже выглядело оскорбительно.

— Она точно не с креслом? — спросила я.

Сосед посмотрел на фотографию.

— Если с креслом, вы его видели первой. Забирайте.

Мы поставили коробку перед сорок восьмой. Она качнулась, он придержал ее обеими руками, а я зачем-то тоже положила ладони на картон. Между нашими пальцами осталось сантиметров пять. Ногти у него были коротко острижены, на костяшке светлела царапина. Я рассмотрела его руки так внимательно, словно на упаковке предлагались дополнительные условия, набранные мелким шрифтом.

— Теперь держится, — сказал он.

Я убрала руки.

— Очень рада. В нашем доме устойчивость особенно ценится.

Он наклонился, подобрал мои коробки, одну вложил в другую. Чайниковую подобрал возле двери без всякого торжества. Обычно я терпеть не могла, когда незнакомые мужчины начинали молча приводить в порядок мои неудачи, но сейчас он просто собрал то, что мы уронили вдвоем.

— Вам вниз? — спросил сосед, возвращая пакет.

— Да. Провожу картон во взрослую жизнь.

— Тогда не буду задерживать.

Я нажала кнопку лифта и вдруг поняла, что за два месяца знаю о человеке ровно две вещи: он здоровается негромко и умеет не смеяться там, где другой непременно отпустил бы шуточку. Например, про мужчину, которого я только что пообещала матери.

— Ника, — сказала я, протягивая свободную руку. — Сорок седьмая. Хотя последнюю часть вы, наверное, уже вычислили.

Он пожал руку. Ладонь была теплая, пожатие короткое.

— Костя. Сосед.

— Это я тоже вычислила.

— Значит, познакомились успешно.

Лифт открылся. Я вошла с картоном, а он придержал дверь одним пальцем, пока я устраивала пакет.

— Ника, у вас коробка...

— Опять?

— Нет. Ручка за пояс зацепилась.

Я посмотрела вниз. Пакет и вправду пытался уехать на мне. Пока я распутывала петлю, Костя терпеливо держал створку. Потом сказал: «Все» — и убрал руку.

В зеркале лифта я увидела женщину тридцати семи лет, которая умудрилась объявить о романе, запутаться в мусоре и познакомиться с мужчиной именно в таком порядке. Волосы до плеч были прихвачены резинкой кое-как, одна прядь торчала возле уха. Серые глаза смотрели с тем бодрым ужасом, который я обычно выдавала за хорошее настроение.

— Прекрасно, Вероника, — сказала я отражению. — Очень последовательное начало.

До вечера я честно пыталась работать. На экране мужчина в нелепом плаще уверял женщину, что все произошло случайно. В оригинале его фраза занимала шесть секунд. По-русски получалось десять, потому что оправдываться коротко он не умел. Я сокращала, переставляла слова, слушала сцену заново и ловила себя на неприятном уважении к его затруднению.

В половине седьмого пришло сообщение от Кати: «Мать велела не расспрашивать тебя. Выполняю. Пришли хотя бы рост». Я ответила: «Достаточный для участия в обеде», отложила телефон и открыла окно. Во дворе кто-то учил взрослую собаку подавать лапу, а она с таким достоинством отворачивалась, будто ее уговаривали подписать невыгодное соглашение. За стеной негромко стукнуло. Еще раз. Наверное, сосед собирал свое изящное освещение.

Мне надо было позвонить матери и сказать правду. Не про Костю, о котором она не знала, а про мужчину, которого не существовало. Простая фраза: «Мам, я сорвалась и наговорила лишнего». За ней последовали бы еще несколько простых фраз, а затем мама спросила бы, почему с ней нельзя просто поговорить. Вопрос был справедливый. Ответ на него меня не украшал.

Я набрала номер.

— Никочка, — отозвалась мама. — Только минутку. Виталий, поставь назад, это к гостям! Да, слушаю.

— Мам, про двадцать третье...

— Я как раз хотела спросить: он помидоры ест? У меня Катя теперь говорит, что Антон какие-то не ест, но я забыла, какие. А может, это не помидоры. Сейчас все чего-нибудь не едят.

— Откуда мне знать про его помидоры?

— Ну, может, вы вместе ужинали.

Она произнесла это осторожно, без нажима, и я вдруг услышала не привычное «когда уже», а обыкновенную радость. Мама была рада, что кто-то ужинал со мной. Не потому, что сама я не справлялась с вилкой, не потому, что развод требовал немедленной замены мужа. Ей хотелось представлять меня за столом не одну.

— Мама, ничего особенного готовить не надо.

— Так я и не буду. Обыкновенный салат, мясо, пирог. Может быть, два. Ты только приезжай.

— Приеду.

— Я очень рада, — сказала она. — Ладно, работай. Не буду мешать.

После разговора я минуту сидела, глядя на закрытое окно программы. Потом все-таки позвонила Асе.

Я рассказала ей все, включая лампу. Ася громко рассмеялась. На заднем плане звякнула посуда.

— Ника, позвони матери еще раз. Пока она не заказала скатерть с инициалами.

— Она не станет.

— Правильно, сама вышьет.

Я засмеялась, хотя мне хотелось получить блестящее решение, не требующее моего участия. Мы поговорили еще немного, и, положив телефон, я снова посмотрела на входную дверь. Если бы Костя начал на площадке шутить про мое обещание, я бы никогда не подумала о нем. Его молчание почему-то показалось мне приглашением к доверию. Очень сомнительное основание для того, чтобы через несколько часов попросить человека изобразить твою личную жизнь.

Я переоделась в джинсы, потом разозлилась на себя и снова натянула домашние брюки: соблазнять соседа мне не требовалось. Причесалась. Это уже не отменила.

На площадке было тихо. Под дверью сорок восьмой лежала ровная полоска света. Я подняла руку и успела подумать, что все это можно остановить прямо сейчас. Завтра сказать матери правду. Двадцать третьего приехать одной, есть мясо, терпеть заботу, любить своих людей, даже когда они невыносимы.

Потом я постучала.

Костя открыл почти сразу. Без коробки он оказался чуть выше, чем я успела оценить днем. За его плечом горела собранная лампа. Абажур стоял слегка криво.

— У вас получилось, — сказала я.

Он обернулся.

— Пока держится. Вы за креслом?

— Нет. У меня предложение. Очень странное.

Он открыл дверь шире, но я осталась на площадке.

— Я сегодня соврала маме, что приду на дачу с мужчиной. Вы слышали. Мне не хочется очередного знакомства, которое устроят без меня. Я понимаю, что это не ваша забота. Но не могли бы вы пойти со мной и сделать вид, что мы недавно начали встречаться?

Слова прозвучали целиком. Потолок не обвалился, лифт не поехал вниз от стыда за меня. Только Костя посмотрел внимательнее.

— Мы сегодня познакомились, — сказал он.

— Да. Поэтому прошу не изображать большую любовь. Небольшая симпатия на один обед. Если откажетесь, я пойму. И, скорее всего, даже продолжу здороваться.

Уголок его рта дрогнул, но он не засмеялся.

— Вы хотите ответ прямо сейчас?

— Нет, — поспешила я. — Завтра. Подумайте до завтра. Мне самой, наверное, тоже стоит.

— Стоит, — согласился он. — Доброй ночи, Ника.

Я вернулась к себе и прислонилась спиной к двери. На площадке ничего не изменилось: две квартиры, шесть шагов между дверями. Только теперь на этих шести шагах помещалась моя самая нелепая надежда за последнее время.

Глава 2. Это не предложение руки

Утром я развернул абажур ровно, отступил на два шага и убедился, что теперь криво стояло основание. Лампа умела занимать человека. Сначала я подумал, что все дело в полу, потом посмотрел на инструкцию и перестал обижать квартиру.

Ника попросила ответить сегодня. Семнадцатого мая, в мой выходной, мне предлагалось принять решение о чужой даче. Обычно выходной выглядел проще: купить продукты, увидеться с Полиной, сделать то, до чего не дошли руки на неделе. Иногда я собирался просто сесть и ничего не делать. До этого руки почему-то не доходили никогда.

Я собрал с пола пенопласт, вымыл чашку и пошел отказывать соседке. Мы едва знали друг друга, а она предлагала сразу целую семью.

Открыла она в синей рубашке с закатанными рукавами. Волосы были распущены. Ника посмотрела на меня и взялась за дверную ручку обеими руками.

— Доброе утро. Вы уже все обдумали?

— Да. Мне жаль, но я не пойду.

Она кивнула слишком быстро.

— Нормальный ответ. Прямо подозрительно нормальный для этой затеи.

— Я не умею так. Приду, меня спросят что-нибудь простое, а я скажу правду. Лучше не начинать.

— Понимаю. Спасибо, что зашли сказать.

Я мог уйти. Собственно, ради этого и пришел: сказать и уйти. Но из квартиры донесся настойчивый треск, и Ника резко обернулась.

— Только не сейчас!

Она скрылась в кухне. Через секунду я услышал звон тарелки и ее голос:

— Все в порядке. Это тост. Очень самостоятельный.

Я остался у порога, потому что уходить посреди такого сообщения было странно. Ника вернулась с тарелкой, на которой лежали два ломтика хлеба: один аккуратно подрумяненный, второй с отчетливой черной рамкой.

— Если вы еще и завтракаете, могу предложить выбор степени разочарования, — сказала она. — Заходите. У меня есть другие продукты.

— Это не изменит ответ.

— Костя, я не подкупаю вас горелым хлебом. Даже у меня должна быть гордость.

Я вошел, снял кроссовки и оставил их ровно у стены. Она это заметила.

— Отлично. Мама бы вас одобрила.

— Вы обещали.

— Я молчу. Чай или кофе?

Кухня у нее была светлая, без попыток казаться кухней из журнала. На подоконнике стояла чашка с карандашами, у окна лежала книга, заложенная кассовым чеком. На холодильнике магнит удерживал листок «Не забыть купить то, за чем пошла». Ника взяла обгоревший тост и начала соскребать с него черное ножом. Лицо у нее было сосредоточенное и невеселое.

— Вы расстроились? — спросил я.

— Из-за вас? Нет. Из-за себя немного. Я вчера очень храбро спустилась с картоном и совершенно глупо вернулась.

— Можно ведь сказать, что мужчина не смог.

— Тогда мама перенесет обед. Если мужчина передумал, она захочет узнать почему. Если мы поссорились, захочет помирить. Проще сказать, что его не было.

— Так скажите.

Ника подняла глаза.

— А вы всегда говорите то, что проще?

Я посмотрел на ее листок на холодильнике. Потом на свою чашку.

— Не всегда.

— Вот и я. Будем считать, что наши недостатки познакомились раньше нас.

Она рассмеялась первой. Я тоже не удержался. Ника отложила нож, выбросила испорченный хлеб и взяла целый ломтик. Без извинений перед завтраком, без попыток все-таки довести его до пригодного вида. Мне это понравилось.

Мы заговорили о доме. Она объяснила, что лифт шумит на третьем этаже, потому что там громко разговаривает почти любой вошедший. Я рассказал, что в первые дни пытался открыть дверь на пятом: вышел следом за чужим человеком, не посмотрел номер, а потом минуты две удивлялся ключу.

— Вы давно здесь? — спросил я.

— Девятый год. Квартира моя. Все привычное, вплоть до звука, с которым сосед сверху роняет свой жизненный опыт. А вы ведь недавно?

— Два месяца. Снял надолго. Прежняя была велика для одного, продал.

— И сразу купили большую лампу, чтобы заполнить пустоту?

— Хотел читать в кресле. Кресло есть, вы вчера зря не забрали.

Она улыбнулась, и я поймал себя на том, что жду: скажет еще что-нибудь или просто посмотрит так же. У нее были очень подвижные руки. Она разговаривала и пальцами поправляла край рукава, подвигала ко мне сыр, возвращала чашку на ровный круг старого пятнышка. В какой-то момент я начал замечать не слова, а то, как она поднимает бровь перед шуткой. Пришлось напомнить себе, что я уже отказал.

— Мне пора, — сказал я. — Дочь зайдет.

— Конечно. Спасибо за честность.

Ника проводила меня до двери. Уже обуваясь, я услышал:

— И за компанию тоже. Завтрак оказался не совсем пропащий.

Она сказала это без улыбки. Я ответил, что мне тоже было хорошо, и почему-то поторопился выйти.

Полина приехала к полудню с пустой сумкой для кухонных мелочей, которые оставила у меня при переезде. Вошла, поцеловала меня в щеку и села к столу.

Я поставил перед ней чай и тарелку с пирогом, купленным накануне утром. Полина съела уголок, затем вытащила телефон и показала фотографию своих новых штор. На снимке шторы занимали почти все окно. Дочь в углу отражения стояла на цыпочках и держала телефон так, будто фотографировала не ткань, а небольшой личный успех.

— Нормально? — спросила она.

— Хорошо. Карниз надежный?

— Обыкновенный карниз. Хозяйка сказала, что меняли недавно.

— Я могу приехать посмотреть.

— На шторы? Приезжай на новоселье и смотри сколько хочешь.

— А если закреплено плохо?

Полина отложила телефон.

— Пап, они висят. Вчера висели, сегодня висят. Если перестанут, я замечу. Ты пирог будешь?

Я взял кусок. Дочь рассказала про работу, про коробку, которую никак не могла разобрать, и про Наталью с Павлом, занявшихся ее кухонными полками. С ее матерью мы спокойно общались все эти годы, и о Павле Полина говорила так же свободно. Ей не приходилось при мне делать вид, будто у Натальи нет своей жизни.

— Так вот, тридцатого, — сказала она. — Совсем немного людей. Вы с мамой, Павел. И, может быть, еще одна знакомая. Я тебе про нее говорила.

— Про какую?

— Лена. Она у маминой приятельницы на дне рождения была. Очень приятная. С ней легко разговаривать.

Я поставил чашку.

— Полин, не надо.

— Что не надо? Я же просто зову человека. Ты тоже человек. Будете в одной комнате, ничего невероятного.

Это было почти слово в слово то, что я утром услышал от Ники про ее мать. Только произнесенное молодым голосом, без дачи и шашлыков.

— Я помню прошлую приятную знакомую, — сказал я. — Ты посадила нас рядом и убежала мыть посуду, которой еще не было.

Полина спрятала улыбку за пирогом.

— Я хотела дать вам поговорить.

— Мы поговорили. Она спросила, зачем ты так странно на нас смотришь.

— И что ты ответил?

— Что я твой отец и должен бы знать, но не знаю.

Дочь рассмеялась, потом серьезно посмотрела на меня.

— Пап, тебе сорок два. Ты можешь не только работать и приезжать ко мне с рулеткой. Я хочу, чтобы у тебя кто-то был. Чтобы тебе хотелось куда-нибудь пойти.

— Мне и так хочется.

— Куда?

Я открыл рот и не сразу нашел ответ. Хотелось много куда. Погулять без пакетов в руках. Посидеть в кафе, не проверяя, удобно ли от него ехать по следующему делу. Просто посмотреть на город из окна чужой машины. Но вслух все это казалось каким-то несерьезным, а дочь смотрела с настоящей тревогой. Мне стало проще пошутить.

— Сейчас хочу доесть пирог. Ты весь угол отломила, я потерял направление.

Она подвинула тарелку ближе.

— Не уходи от разговора.

— Я не ухожу. Я ем.

Полина вздохнула и отпила чай. Я видел, что она старается устроить мне что-то хорошее. Мог бы сказать спокойно: я не хочу сидеть напротив человека и знать, что все остальные ждут результата. Не хочу быть чьим-то удачным знакомством. Но произнести это целиком я не сумел. Вместо того чтобы закончить разговор, предложил отвезти ее сумку.

— Я сама донесу, — сказала дочь. — Там три прихватки и дуршлаг.

— Еще контейнеры.

— Хорошо, тяжелые контейнеры. Пап, я справлюсь.

Она сама уложила все в сумку и ушла. А я остался с пирогом, который уже не хотел, и очень ясным пониманием: утром у соседки я выступал человеком, способным говорить неприятную правду. До собственного стола этого умения не донес.

Я вымыл посуду и набрал Полине «Не зови, пожалуйста, Лену ради меня». Посмотрел на слова, но отправить не решился. Вдруг она уже приглашена? Вдруг дочь начнет уверять, что ради меня никто ничего не устраивает? Я заранее устал произносить все будущие реплики.

На площадке хлопнула дверь. Я выглянул в прихожую, хотя через свою дверь ничего увидеть не мог. Потом засмеялся над собой, надел кроссовки и пошел к Нике.

Она открыла с ложкой в руке.

— Если вы передумали насчет завтрака, теперь только поздний обед.

— Я передумал насчет дачи.

Ложка медленно опустилась.

— Вы уверены? Жалеть меня не нужно, я вполне выношу собственную глупость.

— Я пришел со своей.

Она посторонилась.

На столе у нее стояла миска с салатом. Ника села напротив и выслушала рассказ о Полине. Я не стал выставлять дочь настойчивой виновницей моей жизни. Рассказал, как все было: она хочет, чтобы я не сидел один, я отшучиваюсь, ясного отказа от знакомства не получилось.

— Мы оба могли бы просто сказать «не надо», — заметила Ника.

— Могли бы.

— Очень взрослый разговор получается. Давайте испортим.

Я улыбнулся.

— Два раза. Ваша дача двадцать третьего. Полинино новоселье тридцатого. Мы вроде как недавно начали встречаться. Без подробностей. Потом все заканчивается.

— И что скажем потом?

— Что не получилось. Такое бывает.

Ника посмотрела на меня поверх миски, уже без смеха.

— Удобная история.

— Да.

Мы помолчали. Мне нравилось, что она не торопится радоваться. Нравилось меньше, что от ее спокойного взгляда я чувствовал, насколько неловкую вещь предлагаю.

— Вы сейчас можете отказаться, — сказал я. — Утром я так и сделал. Это честно.

— Я помню. Нет, Костя, я согласна. На два семейных обеда. Или обед и ужин. Я еще не специалист в расписании выдуманных отношений.

— Тогда договорились?

Она протянула руку через стол.

— Договорились. Только без предложения руки. Даже временного.

Я пожал ее ладонь. На этот раз не сразу отпустил: она сама чуть задержала пальцы в моих, словно тоже проверяла, насколько все это настоящее на ощупь.

— Руку я уже вернул, — сказал я.

— Очень оперативно. Завтра встретимся? Надо хотя бы узнать, кто кому достался.

Мы выбрали кафе возле дома и шесть вечера. Когда я уходил, Ника спросила, что делать с обращением на «вы».

— Убрать, — ответил я. — А то ваша мама решит, что я пришел проверить счетчики.

— Хорошо. До завтра, Костя.

В своей квартире я наконец отправил дочери сообщение: «Я приду на новоселье с женщиной. Мы недавно познакомились. Ника. Лену ради меня не приглашай, пожалуйста».

Ответ пришел почти сразу: «Серьезно? Почему ты молчал?»

Я посмотрел на лампу. Она все еще стояла криво, но свет действительно давала хороший.

«Расскажу при встрече», — написал я.

Представляя встречу, я думал прежде всего о Нике. О том, как завтра она сядет напротив, возьмет чашку и поднимет бровь, собираясь сказать что-нибудь неожиданное.

Глава 3. Два выхода без продолжения

В кафе я пришла на семь минут раньше и успела выбрать столик, за которым люди могли бы обсуждать что угодно, кроме семейной жизни. Он стоял возле окна, вплотную к кадке с крупным растением. Один лист был направлен на мой стул с такой решительностью, что приходилось слегка отклоняться вправо.

Костя появился ровно в шесть. В темно-синей рубашке, с убранным в карман телефоном, без картонной коробки и чужих поручений. Я впервые увидела его вне подъезда и собственной кухни. Это оказалось важно: сосед мог оставаться частью дома, как лифт и почтовый ящик. Мужчина, который шел через зал ко мне, выглядел отдельным событием.

— Ты давно? — спросил он.

— Достаточно, чтобы нас тут считали постоянными клиентами. Садись.

Он потянул стул напротив, посмотрел на мой наклон и на растение.

— Поменяемся?

— Я уже с ним договорилась.

Лист коснулся моего виска.

— Не до конца, — заметил Костя.

Мы пересели за соседний столик. Официантка принесла меню, и я зачем-то положила между нами блокнот. На первой странице было написано: «Мама. Папа. Катя. Антон». Ниже я вывела: «Не говорить про сына Виктора Павловича». Получался очень скромный список достижений женщины, которая всю жизнь работала со словами.

Костя прочитал вверх ногами.

— Что сделал сын?

— Ничего. В этом его главное преимущество. Мы не знакомы.

— Почему не говорить?

— Чтобы мама не поняла, что я тебе объясняла, от кого ты ее отвлекаешь.

Он задумался.

— Может, не надо столько готовиться? Буду отвечать как есть.

— На даче это опасно. Папа может спросить, любишь ли ты кабачки. Ответишь честно, и тебе дадут с собой столько, что придется снова покупать большую квартиру.

— Кабачки пока не выросли.

— Они умеют ждать. У нас есть замороженные.

Он рассмеялся и взял меню. Я заметила, что смех делал его моложе не по возрасту, а по настроению: уходила привычная готовность разобраться с тем, что случилось. Оставалось простое удовольствие.

Мы заказали чай и по сэндвичу. Я предупредила, что каждый платит за себя. Костя спокойно кивнул, и мое заявление сразу показалось излишне торжественным.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь знакомимся?

— Давай. Вероника Соснина. Тридцать семь лет. Перевожу субтитры. Живу напротив тебя. Последнее место жительства не скрываю.