Попаданка. Только я тебя помню

Он потер большим пальцем бумажный край пакета.

— Мне захотелось узнать, как это бывает дальше. Хотя бы несколько дней.

— Ты мог сказать.

— Мог. А мог в первый же вечер выложить перед тобой весь срок, все бумаги и все свои причины. Только ты еще выясняла, где будешь спать и как вернуться к сестре. Я не хотел, чтобы человек, которого я знаю второй день, решал, можно ли мне передумать.

— Теперь я должна это решить?

— Нет. Я уже решил. А ты завтра уезжаешь.

— И можешь не дождаться меня.

Он посмотрел на раскрытый пакет у меня на коленях.

— Могу. Не думай, что мне легко это сказать.

Я посмотрела на его руки. От работы на пальцах оставались мелкие царапины. Вчера я держала одну из этих рук, а сегодня она лежала рядом на скамье ладонью вверх, ничего не прося.

— Я сейчас скажу неприятное, — предупредила я. — Мне приятно.

Он поднял глаза.

— Что ты отложил. Что я оказалась важной. Я понимаю, как это звучит после разговора в Палате, но у меня первой появилась именно эта мысль. И я не уверена, что смогу всегда быть лучше ее.

Леон взял один орех, раскусил и некоторое время молчал.

— Мне приятно, что тебе приятно, — признался он. — Вот это, пожалуй, еще хуже. Но я не собираюсь предъявлять тебе счет за отмененное утро.

— А если я начну вести себя так, будто ты мне уже что-то пообещал?

— Я скажу. Вероятно, не самым приятным тоном.

Я усмехнулась. Он тоже, но ненадолго.

— Ася, я не отменил цену. Просто сейчас не плачу. Ты знаешь, что будет, если я однажды вернусь к этому решению.

— Знаю.

Я сказала это тихо, потому что помнить рассказ Валеса и принимать его были разными занятиями. В моем понимании еще не укладывалось, как можно навсегда потерять вечер, который тебя изменил, и остаться собой. Леон уже жил рядом с этим вопросом, завтракал, проверял канаты, покупал миндаль.

— Ты говорил с Нереей? — спросила я.

— Да. И оставил ей копию отмены. Она разозлилась. На следующий день прочитала ее и разозлилась снова, но другими словами. У нас с сестрой хватает постоянства и без помощи памяти.

— На меня?

— На меня. Не занимай мое место в наших семейных ссорах, оно неудобное.

Это прозвучало почти весело, но я услышала просьбу и не стала расспрашивать дальше. Мы посидели еще немного. Мимо прошла женщина с мальчиком, который обеими руками нес огромную шляпу; издали казалось, что шляпа движется сама. Я рассмеялась, показала Леону. Он успел повернуть голову, и наша тяжелая беседа закончилась не ясностью, а чужой шляпой, чему я была благодарна.

На обратном пути он предложил помочь с вещами утром.

— Там нечего нести, — ответила я и тут же поняла, что прозвучало это как отказ от него. — Но мне будет легче, если ты придешь.

— Тогда приду. Когда велел Феликс?

— За час до открытия прохода. Он, кажется, уверен, что без него я уйду в любую подозрительную дверь.

— У него есть основания.

— Одно. Всего одно основание.

Мы остановились у дома Мирты. Мне хотелось спросить, куда он пойдет сейчас, предложить зайти, сесть рядом с моим столом. Вместо этого я сказала, что мне нужно закончить арку. Леон провел пальцами по моему запястью и отпустил.

Днем я работала медленно. Дважды исправляла то, что уже было хорошо, и наконец Мирта отняла у меня кисть.

— На сегодня достаточно. Если передумаешь возвращаться, пришли через службу размеры остальных эскизов. Я найду, кому продолжить.

— Ты думаешь, я передумаю?

— Я думаю, у тебя есть сестра и дом. И человек здесь, судя по тому, как ты испортила хорошую тень. Не знаю, что ты решишь.

Мне стало легче от того, что она не сделала вид, будто вопрос прост.

— Я могу заплатить за хранение вещей?

— За эту папку? Она займет меньше места, чем твои сомнения. Оставь в верхнем шкафу. Комнату я неделю держать пустой не обещаю, но место найдем, если приедешь.

Я перебрала рисунки. Первый быстрый набросок Леона положила отдельно и долго смотрела на него: незнакомый мужчина, неловко повернувший голову, потому что не понимал, чего хочет от него женщина с карандашом. Я уже видела, где ошиблась с линией подбородка. Исправлять не стала.

Вечером мы с Леоном снова встретились, как договорились на площади. Я принесла маленькую записную книжку.

— Мне нужен адрес. Настоящий. Чтобы письму не пришлось ходить по городу и предъявлять твое удостоверение.

Он написал свое имя, Верхнюю Канатную улицу, номер дома. Потом добавил отдельной строкой адрес службы переходов для моего ответа.

— Отправления раз в неделю, — напомнила я. — Если я напишу, письмо придет следующим рейсом.

— Я умею ждать почту.

— А я плохо умею обещать. Вчера мне казалось, что я вернусь обязательно. Сегодня я представила свою квартиру и сестру на кухне, и оказалось, что там тоже я.

Леон перевернул карандаш в пальцах, затем вернул мне.

— Напиши то, что будешь знать.

Мы пошли по нижней стороне площади, где лавки уже закрывались. Я рассказывала, как Ирина всегда проверяет, взяла ли я ключи, а потом ищет свои. Леон рассказал, что Нерея однажды три дня хранила его ремень, уверенная, что это ремень Тавина, а Тавин за эти три дня успел заказать новый. Мы обсуждали сестер так, будто могли когда-нибудь усадить их за один стол. Ни он, ни я не произнесли этого вслух.

У ступеней гостевого дома было темно. Фонарь над дверью горел слабо, и я невольно приблизилась, чтобы разглядеть лицо Леона. Он убрал прядь с моей щеки; пальцы задержались у виска. Я подняла голову, и расстояния почти не осталось.

Мне хотелось его поцеловать. От этого простого желания в груди сделалось тесно. Но там же, совсем рядом, шевельнулась другая мысль: тогда он будет ждать поцелованную женщину, а не Асю, которая еще не знает, что скажет сестре.

Я положила ладонь ему на грудь.

— Подожди.

Он сразу остановился, хотя руку убрал не сразу.

— Я сказала что-то не так? — спросила я.

— Ты пока ничего не сказала.

— Я хочу. Но не хочу сейчас делать из этого прощальное обещание. Я могу вернуться. Очень хочу вернуться. А завтра должна все-таки уехать и побыть дома, чтобы не лгать ни тебе, ни себе.

Леон опустил руку. На секунду я увидела обиду, или просто усилие, с которым он принял мое движение; этого нельзя было сгладить красивым объяснением.

— Хорошо, — ответил он. — Только не говори, что так лучше для меня. Мне сейчас не лучше.

— Не скажу.

Я не отняла ладонь, и он накрыл ее своей. Мы постояли так, нелепо задерживая друг друга после вполне разумных слов.

— Завтра придешь? — спросила я.

— Приду.

В комнате я вынула из сумки билет и положила рядом с книжкой, где сох его адрес. Две бумаги никак не спорили между собой. Это делала я.

Глава 8. Неделя дома

У прохода Леон нес мою сумку, хотя я дважды напомнила, что она легкая. Туфли снова были мои, и из-за этого утро почему-то казалось уже земным: знакомая кожа давила на мизинец, я торопилась и проверяла карман с документами.

Феликс ждал у каменного прямоугольника над знакомой лестницей. Здесь я появилась неделю назад; сейчас в стене снова открылся короткий проход. Проводник сверил билет и объяснил, что земной служитель уже получил мою записку с телефоном сестры. Мы подождем, пока он ей позвонит: рейс оставался открытым до окончания проверки груза.

— Я сама, — произнесла я, принимая сумку.

— Вижу, — ответил Леон.

Мы оба улыбнулись без особого успеха. Я обняла его первой. Он положил руку мне на спину, прижал крепче, чем я ожидала, и я почти сразу пожалела, что сама остановила вчерашний поцелуй. Но пожалеть о своем решении не значило, что оно было чужим.

— До письма, — сказала я ему в плечо.

— До письма.

Феликс ничего не напоминал. Только взял мою папку, когда я наконец отошла.

В земном театре пахло пылью, нагретой проводкой и влажной тряпкой. Я остановилась посреди служебного коридора, потому что над дверью висела кривая табличка, которую помнила много лет. Серая краска на стене облупилась в форме собаки. За неделю собака не изменилась. Мне захотелось коснуться ее рукой, но в этот момент в конце коридора появилась Ирина.

Она стояла с телефоном и моим легким плащом через локоть. Земной служитель дозвонился до нее только сегодня, после открытия прохода. Ирина уже была неподалеку: за эту неделю она приходила в театр каждый день. Теперь, увидев ее, я поняла, насколько переоценила собственное красноречие.

— Ася, — сказала сестра.

И больше ничего. Подошла, ухватила за плечи, посмотрела на меня, потом мимо меня, в дверь. В ее проеме за спиной Феликса еще оставались видны светлая стена Лиара и край высокого окна. Ирина сделала шаг, но проводник вежливо поднял руку.

— Дальше пока не надо. Вы не внесены в список, а сейчас закрытие. Можно смотреть отсюда.

Она посмотрела. Повернулась к ближайшему земному окну, за которым теснились кирпичные дворы, снова к двери. Я увидела, как побелели костяшки ее пальцев на ремне сумки.

— Это что?

— Длинная история, — сказала я.

— У тебя есть короткая часть, с которой можно начать?

Феликс представился и объяснил достаточно, чтобы не оставить меня женщиной, неделю разыгрывавшей сестру. Он показал свои бумаги, назвал дни рейсов, оставил земный адрес службы. Ирина слушала так, как когда-то слушала мастера, затопившего ее кухню: без доверия к интонации и с вниманием к каждому обещанию.

Когда проход закрылся и за дверью оказался обычный кладовой отсек, она спросила:

— А назад тебя точно не втянет?

— Нет, — ответил Феликс. — Только по оформленному намерению.

— С ней раньше тоже все было оформлено?

Он принял вопрос без раздражения. Сказал, что первый случай был ошибкой, и повторил, какие меры теперь действовали при служебной двери. Сестра записала его имя. Я стояла рядом, чувствуя себя одновременно тридцатисемилетней самостоятельной женщиной и той младшей, которая принесла домой найденного щенка, а последствия объясняла Ира.

В машине она молчала первые две улицы. Потом протянула мне плащ.

— Надень. У нас прохладнее, чем там, где ты гуляла.

Дома я поставила чайник, а она пошла проверять, что есть в холодильнике. Это была моя квартира, но Ирина безошибочно нашла сковороду, доску и полотенце, которое я обычно не могла найти сама.

— Ты неделю не отвечала, — сказала она, стоя спиной ко мне. — Я сначала злилась. Потом обзвонила всех, кого знала. Подала заявление. В театре меня уже узнают со спины. А сегодня этот человек звонит и говорит, что ты сейчас появишься. Я думала, пока добегу, он передумает.

— Ира, я не могла позвонить.

— Я теперь вижу. Но неделю я этого не видела.

Я подошла, обняла ее сзади. Она постояла неподвижно, потом накрыла мою руку.

— Дай лук порезать, пока я добрая.

До еды мы позвонили по номеру, который оставили Ирине при обращении. Я сама назвала себя и сообщила, что вернулась, что со мной все в порядке и искать меня больше не нужно. Записала, куда подойти с документом, и в тот же день выполнила эту просьбу. Затем отправила короткие сообщения людям, которых сестра подняла на ноги. Только после этого пустой телефон перестал казаться безобидной вещью.

Мы ели почти в полдень. Я рассказывала про Мирту, площадь, речевой знак, работу и каменные лестницы. Ирина задавала практические вопросы: сколько стоит комната, кто принимает оплату, что делать, если потеряется знак. Я отвечала, где знала, и записывала то, что еще предстояло выяснить. На рассказе о Леоне сестра перестала подталкивать мне хлеб.

— Мужчина, — произнесла она.

— Там и другие есть.

— Другим ты не посвятила двадцать минут и три попытки объяснить выражение лица.

Я рассмеялась, но рассказ продолжила уже без попыток спрятать главное. Ирина не перебивала, пока я говорила об обете. Только отодвинула тарелку, когда дошла до цены освобождения.

— Значит, он может тебя забыть.

— Да.

— А сейчас решил этого не делать.

— Решил отложить. До меня он собирался завершить все через несколько дней.

— И сказал тебе?

— Сам. Вчера.

Она встала, забрала чашки и долго споласкивала их, хотя в этом не было необходимости. Я уже знала этот звук: сестра подбирала выражения, чтобы они не получились грубее мысли.

— Ты хочешь к нему вернуться, — сказала она наконец.

— Хочу.

— Ася, вы знакомы неделю. Он тебе вообще что-нибудь обещал?

— Нет. И я ему тоже.

— Тогда я не понимаю, почему ты уже говоришь о комнате там так, будто это почти переезд.

Меня задело слово «уже». Будто я опять поспешила и теперь должна была остановиться, чтобы старшая успела проверить путь.