Попаданка. Только я тебя помню

— Дела у меня есть, — вмешалась Мирта. — У нее пока только папка, которую она обещала показать.

— Я покажу после обеда.

— Вот и договорились. Только завтрак сначала.

Мирта поставила на стол еще одну чашку и кивнула Леону. Он хотел отказаться, однако она уже вытащила из шкафа тарелку.

— Через десять минут мне нужна эта половина стола. Ешьте быстрее.

За завтраком я узнала, что Леон не любит слишком сладкие лепешки, но все равно съедает две, если первую полить водой. Он узнал, что я могу выйти из комнаты с карандашом за ухом, забыв его там со вчерашнего вечера.

— Он вам мешал спать? — спросил он.

— Я спала так крепко, что могла не заметить и раму.

— Хорошо, что Мирта вас не слышит. Здесь лишнее место под рамы всегда требуется.

Из соседней комнаты раздалось:

— Я слышу. И место действительно требуется.

Мы переглянулись. Вчерашний разговор сидел между нами, но уже не занимал весь стол.

На улице оказалось жарко. Каменные стены еще сохраняли прохладу, и мы шли по теневой стороне. Леон нес узкую сумку с инструментами; я — папку, которую по привычке взяла даже на прогулку.

— Вы всегда так ходите? — спросил он, указав на нее.

— С папкой? Почти. Вдруг увижу что-нибудь интересное.

— А если увидите интересное и тяжелое?

— Попрошу вас постоять рядом для масштаба.

— Надеюсь, с более добрым подбородком.

Он свернул под арку, и я едва не прошла мимо. За аркой открывалась длинная лестница с низкими ступенями. Внизу виднелись крыши складов и полоска сухого луга за городской стеной.

— Вы были горным проводником? — спросила я.

— Был старшим. Теперь чаще проверяю то, на чем держатся чужие грузы и люди.

— Из-за обета?

Леон некоторое время шел молча.

— В том числе. На дороге удобнее, когда спутники узнают тебя утром без проверки печатей. Но моя работа мне нравится. И платят за нее вовремя, если напоминать Доре.

— Она забывает заплатить?

— Нет, рассчитывает, что я забуду напомнить о добавленной работе. Здесь память у нас обоих превосходная.

На складе нас встретил худой мужчина с перевязанным бечевкой рукавом. Леон назвал себя, предъявил документ и заказ. Мужчина сравнил печати, достал журнал, нашел нужную страницу. Все шло спокойно, пока он не сказал:

— Мне потребуется подпись старшего приемщика.

— Старший приемщик перед вами.

— В заказе указана мастерская Вельт.

— А в доверенности — мое имя. На обороте, под перечнем партий.

Мужчина перевернул бумагу, прочитал и все равно не отодвинул засов.

— Я не помню, чтобы работал с вами.

Леон положил на прилавок второй документ.

— Поэтому я и принес доверенность.

Я стояла рядом, слушала их и чувствовала, как во мне растет злость, совершенно несоразмерная разговору о чужих канатах. Мне хотелось громко объяснить этому человеку, что Леон не обязан каждый день заслуживать право войти на склад.

— У вас же все написано, — сказала я. — Что еще нужно?

Леон даже не повернул головы.

— Ася, подождите, пожалуйста.

— Но он…

— Я слышал.

Приемщик посмотрел на меня, потом снова на доверенность.

— Хорошо. Проходите. Второй ряд, левая сторона.

Мы вошли в прохладное помещение. Мне стало стыдно, но стыд тут же захотел превратиться в обиду.

— Я только сказала очевидное.

Леон остановился возле деревянного стеллажа.

— Да. Я тоже. Мне нужно забрать канат, а не убедить его, что он неприятный человек.

— Вы всегда так терпеливы?

— Нет. Поэтому и прошу не начинать ссору раньше меня.

Он говорил ровно, но я услышала раздражение. Сжала край папки.

— Можно было и без такого тона.

Леон посмотрел на мои руки, потом на лицо.

— Можно. Простите. Но я не звал вас защищать меня на складе.

— Поняла.

Это прозвучало суше, чем хотелось. Он не стал добиваться от меня более приятного ответа и занялся работой.

Я отошла к дверям. Несколько минут наблюдала, как он разматывает конец каната, разделяет пальцами тугие пряди, сверяет отметки. Его движения были быстрыми, но не торопливыми. Он провел по волокну короткой металлической пластиной, затем позвал приемщика.

— Вот эту бухту не беру.

— Она из той же партии.

— Бирка из той же. Плетение другое. Посмотрите на четвертую прядь.

Мужчина нагнулся. Они спорили еще немного, уже совсем иначе: о вещи, которую оба понимали. Приемщик принес образец из дальней секции. Леон сравнил их, показал мне место под пальцем.

— Видите, здесь стягивает вбок? Если нагрузка пойдет рывком, край начнет перетираться раньше середины.

— Вижу, — сказала я, и на этот раз действительно увидела.

— Кольцо поможет удержать вес, но плохое волокно не исправит. У каждого кольца есть предел, он выбит снаружи. Если превысить, не надо потом ругать магию за то, что она честно сделала меньше, чем от нее потребовали.

Приемщик фыркнул.

— Вот это я на стену повешу.

— Повесьте лучше список партий. Он у вас под ящиком.

К концу осмотра они уже разговаривали без скованности. Приемщик предложил отправить канаты с ближайшей телегой, Леон согласовал время, подписал приемку и получил копию. Я заметила, что он проверил каждую цифру прежде, чем сложить лист.

На улице он спросил:

— Вы еще сердитесь?

— Немного. Уже преимущественно на себя, что неприятнее.

— На себя не нужно. Я иногда сам говорю лишнее. Просто… если я стою рядом и могу ответить, дайте мне ответить.

— Хорошо. Только вы тоже говорите сразу, а не смотрите так, будто я утащила ваш инструмент.

Он улыбнулся.

— Инструмент я забрал бы молча.

Мы спустились к маленькой площади, где под навесом продавали горячие лепешки с сыром и печеные овощи. Леон предложил пообедать. Я полезла за мешочком монет, он не стал останавливать мою руку.

— За себя я заплачу, — сказала я на всякий случай.

— Тогда я возьму миндаль на двоих, если вы его едите.

— Ем.

— Отлично. На прошлой неделе мне пришлось съесть целый кулек одному.

— Звучит как тяжелое испытание.

— Я справился достойно.

Мы сели за стол у стены. Лепешка обжигала пальцы, на бумаге оставались прозрачные пятна. Мне нравилось, что можно смотреть на еду, на проходящих людей, на крышу, а не все время друг на друга.

— Как вы начали рисовать портреты? — спросил Леон.

— Не с прекрасной истории. Мне нужны были деньги, знакомая попросила нарисовать ее мать. Я согласилась, хотя до этого больше занималась сценой. Мать оказалась гораздо интереснее заказчицы. Мы три вечера разговаривали, я испортила два листа, на третьем получилось.

— И знакомая была довольна?

— Нет. Сказала, что мать выглядит слишком упрямой.

— А мать?

— Попросила второй портрет. Для себя.

Леон засмеялся, и я машинально потянулась к папке.

— Только не опять брови, — предупредил он.

— Теперь я уже знаю, что они умеют подниматься.

— Вы рисуете людей такими, какие они есть, или какими вам нравятся?

Я задумалась.

— Хотела бы сказать, что такими, какие есть. Но я же выбираю, на что смотреть. Иногда слишком быстро решаю, что поняла человека, и потом сама сержусь, когда он не соответствует рисунку.

— Неудобное положение для человека.

— Для художницы тоже.

Я наконец достала мой первый рисунок. Леон развернул его, и мы положили лист между тарелками, прижав углы чистыми монетами.

— Здесь я будто собираюсь запретить людям ходить по лестнице, — сказал Леон.

— Вы так сидели.

— Потому что незнакомая женщина приказала мне не двигаться.

— Я еще не могла ничего приказать.

— Поверьте, получилось и без слов.

Я смеялась, пока он рассматривал лист. Затем он осторожно коснулся края бумаги.

— Можно я все-таки заберу?

— Конечно.

— Я не вчера передумал. Просто не хотел нести его в мастерскую.

— Я поняла.

Он свернул бумагу свободной трубкой, не перегибая, и убрал в жесткий отдел сумки. От этой аккуратности мне стало теплее, чем от солнца на ногах.

После обеда мы шли медленно. У Палаты переходов Леон остановился, посмотрел на соседнюю улицу.

— Есть еще одно место. Палата обетов. Хранитель сможет объяснить, почему вы меня помните. Если хотите спросить.

— Вы хотите?

Он не ответил сразу.

— Да. Я не люблю рассчитывать на то, чего не понимаю.

— Тогда пойдемте.

Палата обетов оказалась невысоким домом с закрытым садом. У входа не было ни колонн, ни величественных статуй. На стене висела доска с часами приема, в коридоре стояли стулья, на одном из которых пожилой мужчина придерживал коленями завернутый сверток.

Леон подал записку через открытое окошко. Служитель прочитал, поднял на него глаза, попросил удостоверение. Я смотрела на доску объявлений и молчала. Леон заметил, но ничего не сказал.

К нам вышел сухощавый седой человек в простом сером камзоле. У него были чернильные пятна на двух пальцах и усталое лицо того, кого оторвали от точной работы.

— Господин Вельсар, — сказал он после взгляда на карточку. — Валес Тир. Вы знаете меня, я должен был начать иначе.

— Я знаю, Валес. Мы хотим задать вопрос о чужемирном госте.

Хранитель посмотрел на меня.

— Вы помните его после рассвета?

— После двух. Вчера и сегодня.

— А знак получили когда?

— Вчера, уже утром.

Валес кивнул, будто это подтверждало его мысль, но с выводом не торопился.

— Мне нужно поднять общую запись круга. Сегодня у меня назначены свидетели, подробного разговора не получится. Завтра утром вы оба сможете прийти?

Я посмотрела на Леона. Он смотрел на меня.

— Смогу, — сказала я.

Хранитель записал время на маленьком листке и отдал его Леону.

— Вопрос понятен. Ничего предпринимать до разговора не нужно.

На улице я спросила:

— А что мы могли предпринять?

— Вы нарисовать еще один портрет. Я начать строить догадки, а потом злиться, если они неверны.

— Значит, обоим лучше до завтра заняться работой.

— Мне еще принимать канаты.

— А мне показывать папку женщине, которая считает лица мебелью.

Леон проводил меня до развилки. Перед тем как уйти, он поправил на плече сумку с рисунком.

— Спасибо, что пришли.

— На склад или сюда?

— И туда, и сюда. Даже с разговором у прилавка.

— Я попробую в следующий раз подождать.

— А я попробую не рычать раньше времени.

Он спустился по лестнице, и я еще несколько секунд смотрела ему вслед. Потом повернула к площади Миндаля. В папке лежали мои старые работы, Мирта ждала обещанного просмотра, а завтрашнее утро уже имело время и место.

Я шла быстрее, чем собиралась, и только у дома заметила, что улыбаюсь.

Глава 4. Не единственная на свете

Валес предложил мне снять речевой знак.

Я уже сидела за его столом, готовая слушать объяснение, и от неожиданности переспросила:

— Зачем?

— Чтобы отделить два разных обстоятельства. Вы появились из другого мира и получили местную вещь. Нужно убедиться, что мы не приписываем вещи то, что к ней не относится.

Я сняла шнурок через голову. Хранитель произнес несколько слов. Их смысл исчез так быстро, словно кто-то закрыл передо мной книгу.

Леон сидел справа. Он положил ладонь на стол и вопросительно посмотрел на меня.

— Вас я все еще знаю, — сказала я по-русски.

По его лицу поняла, что он не разобрал ни слова. Тогда указала на него и произнесла:

— Леон.

Он кивнул. Я снова надела знак.

— Достаточно? Честно говоря, мне не нравится терять возможность понимать посреди разговора.

— Достаточно, — ответил Валес. — Знак передает речь и письмо. Он не вводит вас в мировой круг обетов.

На столе лежала раскрытая книга с широкими полями. Хранитель повернул ее к нам, показал строку, однако не потребовал читать весь разворот.

— Круг связывает уроженцев этого мира с рождения. Вас в нем нет. Поэтому действие обета до вас не доходит.

Я посмотрела на Леона. Он слушал неподвижно, слегка сдвинув брови.

— То есть любой человек с Земли будет его помнить?

— Любой человек из иного мира. Не только вашего.

Я кивнула слишком быстро.

Валес продолжил объяснять что-то о границе круга, а я с досадой обнаружила, что успела почувствовать себя особенной. Три дня назад я искала служебный выход, вчера отдала незнакомому мужчине рисунок, а сегодня уже огорчилась оттого, что мое присутствие не было исключительным чудом.

Это было настолько глупо, что я даже порадовалась строгому столу между нами: можно было смотреть на чернильницу и скрывать лицо.

— А если он уедет туда? — спросила я. — В мой мир?

— Действие проходит по кругу независимо от того, где находятся связанные с ним люди, — ответил Валес. — Родившиеся здесь продолжат забывать его на каждом лиарском рассвете. Чужемирцы смогут знакомиться с ним и помнить, как вы.

— Значит, другой город ничего не меняет, — уточнил Леон.

— Не меняет. Вы это уже проверяли по записям службы.

— Хотел, чтобы Ася услышала от вас.

Хранитель закрыл книгу, оставив между страницами ленту.

— Сейчас в Лиаре нет другого постоянно живущего чужемирного гостя. Поэтому ваш опыт новый для господина Вельсара. Но правило общее.

— Хорошо, — сказала я. — Общее правило надежнее моего особенного таланта.

Леон посмотрел на меня, и мне показалось, что он понял больше, чем я хотела сказать.

Мы уже поднялись, когда я спросила:

— А сам обет можно прекратить?

Валес перевел взгляд на Леона.

— Можно завершить иной уплатой. Об этом стоит поговорить подробно, если вы оба хотите.

— Хотим, — сказал Леон. — Завтра? Сегодня меня ждут у сестры.

— После утреннего приема. Я оставлю вам достаточно времени.

На улице я некоторое время шла молча. Леон не торопил.

— Вы разочарованы? — наконец спросил он.

— Что я не редкое чудо?

— Я хотел спросить, что ответ такой простой.

— Тогда да, я сама испортила себе положение.

Он улыбнулся. Я вздохнула.

— Немного. Мне стыдно, но немного. Было приятно думать, что я умею что-то важное просто потому, что это я.

— Вы нарисовали человека, которого не понимали. И он вас понял.

— Леон, это не то же самое.

— Согласен. С рисунком было труднее.

Он сказал это без торжественности, поправляя ремень сумки, и я перестала искать подходящий ответ.

У развилки он предложил мне зайти к Нерее.

— Сестра хочет познакомиться. Я рассказывал о вас вчера. Она записала.

— Вы уверены, что я не помешаю?

— Если помешаете, она скажет. Обычно довольно быстро.

Керамическая мастерская Нереи занимала первый этаж дома с внутренним двором. На открытых полках стояли миски, кувшины, маленькие плоские блюда. Часть покрывала блестящая глазурь цвета темной сливы, другая ждала своей очереди, матовая и светлая. В глубине двора женщина вытирала руки влажной тканью.

Она была выше меня, с темными волосами, собранными в тяжелый узел. Когда Леон поздоровался, ее улыбка появилась с короткой задержкой.

— Леон? Проходи. Я как раз… Подожди, пожалуйста.

Она достала из кармана сложенный лист. Я отвернулась к полкам, но услышала шорох бумаги и тихий выдох.

— Да. Все верно. А вы Ася. Нерея Вельсар.

— Очень приятно.

— Мне тоже. Простите, у меня здесь вечно руки заняты. Леон, стулья у стены. Нет, другой, этот качается.

— Он качался еще прошлым летом.

Нерея замерла, потом посмотрела на лист.

— Ты уже говорил мне чинить его?

— Много раз.

— Значит, можешь добавить еще один. Я помню, что обещала, и все равно откладываю.

Леон засмеялся и вынес во двор два крепких стула. Она поставила на стол воду и тарелку яблок. В ее движениях было больше решительности, чем в первых словах, и я постепенно перестала бояться пошевелиться.

— Я помню, что у меня есть брат, — сказала Нерея, заметив, как я смотрю на сложенный лист. — Леон, ты объяснил?

— Объяснил.

— Но люди обычно понимают по-своему. Считают, будто я забыла всю семью. Я знаю нашу жизнь. Где росли, как спорили, что он сделал на старой дороге. Только человек, который входит утром, для меня чужой. Приходится соединять его с тем, что я знаю.

Она развернула записку и подвинула к себе, не предлагая мне читать.

— Вчера я написала, что вы смеетесь, когда сердитесь. Это правда?

— Иногда. Но я предпочитаю считать, что умело скрываю.

— Не очень, — сказал Леон.

— Мы знакомы четыре дня. Рано делать окончательные выводы.

— Тогда оставлю место для исправлений.

Нерея улыбнулась. На миг между ними появилось обычное семейное сходство: одинаковая складка у рта, одинаковый наклон головы, когда хотелось возразить.

Она принесла маленький портрет в деревянной рамке. Леон на нем был моложе, лицо круглее, волосы длиннее. Нерея встала рядом с ним, держа изображение перед собой.

— Вот. Это помогает. Та же линия носа, тот же подбородок. Потом удостоверение, подпись, собственная запись. Я понимаю, кто передо мной. Но не могу заставить себя сразу почувствовать, что хочу поправить ему воротник.

— Зато к вечеру вы справляетесь, — сказал он.

— Потому что он у тебя действительно загибается.

Я невольно посмотрела на воротник. Леон поймал мой взгляд, закатил глаза, Нерея рассмеялась.

Потом она сняла с полки небольшое зеркало.

— А иногда ставлю рядом. Так легче сравнить лицо и изображение без того, чтобы бесконечно просить его повернуться. Наверное, это выглядит ужасно.

— Вы пытаетесь разобраться, — сказала я.

— Я знаю. Но он-то должен сидеть и ждать, пока я разберусь.

Леон встал, взял кувшин и налил всем воды.

— Нерея, хватит.

Она убрала зеркало не сразу.

— Я хотела объяснить.

— Ты объяснила.

В его голосе появилось то резкое, что я уже слышала на складе. Нерея опустила глаза, и меня немедленно потянуло вмешаться, хотя вчерашний урок был еще свеж.

— Мы только говорим, — сказала я.

— Обо мне, — ответил он. — В моем присутствии, что, видимо, должно облегчать положение.

— Леон… — начала Нерея.

— Не надо показывать ей еще и список моих привычек. Пусть хоть что-нибудь узнает сама.

Она сложила записку. Несколько секунд никто не говорил.

Я посмотрела на старый портрет. Рисунок был честный, немного жесткий, с хорошо найденными скулами. Его вполне хватало для сравнения лиц. Никакой новой линии, которая могла бы вернуть Нерее прежнее чувство, я добавить не умела.

— Я не стану делать еще один портрет для проверки, — сказала я.

Нерея подняла голову.

— Я не просила.

— Знаю. Говорю заранее, потому что сама уже начала думать, как бы нарисовать точнее. Ваш помогает узнать, кто пришел. Мой больше этого не сделает.

Леон отвел взгляд. Я встала.

— Мне пора к Мирте. Я обещала заняться работой.

— Вы не обязаны уходить из-за нас, — сказала Нерея.

— Из-за вас я бы осталась. Но работать действительно нужно.

Это было не совсем правдой: Мирта пока лишь просмотрела папку и велела принести дополнительные эскизы. Однако я хотела уйти прежде, чем скажу что-нибудь обидное и бесполезное.

Нерея проводила меня до дверей.

— Я рада, что вы его помните, — сказала она тихо. — Только не думайте, что теперь мне можно перестать стараться.

— Я так не думаю.

— Хорошо. Приходите еще. В другой день у нас может получиться меньше неловкостей.

— А больше нельзя?

Она усмехнулась.

— Можно. Но я постараюсь.

Весь день я рисовала двор Мирты. Рама окна упорно становилась кривой, потому что я смотрела на нее, а думала о другом. К вечеру Мирта встала за моим плечом и сказала:

— Ты либо исправь эту стойку, либо признай, что дом падает.

— Исправлю.

— Завтра покажешь. На голодный желудок у тебя все еще сильнее наклонится.

После ужина раздался стук в наружную дверь. Я спустилась и увидела Леона. В руках у него ничего не было, и я почему-то обрадовалась отсутствию подарка.

— Можно пройти? — спросил он.

Мы сели на скамью во дворе. Над нами сохли два длинных полотна; от них пахло выстиранной тканью и теплой водой.

— Я был груб, — сказал Леон. — С Нереей и с вами. Она знает, я уже поговорил с ней.

— Вам не нравилось, что вас показывают как сложную задачу.

— Да. Но она пыталась объяснить. А вы не просили приносить зеркало. Я мог сказать нормально.

Я провела ладонью по шероховатому краю скамьи.

— Я тоже начала смотреть как художница, которой нужно найти прием. Мне не понравилось, когда я это заметила.

— Вы нашли прием. Ушли.

— Это универсальный, но не всегда удачный.

Он кивнул. Некоторое время мы слушали, как за стеной Мирта передвигает что-то тяжелое и разговаривает с этим предметом в крайне нелестных выражениях.

— Вы действительно не хотите меня рисовать? — спросил Леон.

— Как доказательство — нет. Как человека, если вы сами захотите, могу.

— Тогда я подумаю, каким именно человеком.

— Только не тем, который запрещает лестницы.

Он улыбнулся, и напряжение наконец отпустило мне плечи.

Уходя, Леон напомнил о завтрашней встрече у Валеса. Я сказала, что помню, и лишь после увидела, как он на мгновение задержал руку на дверной ручке.

Обычные слова у меня получались не всегда обычными для него.

Я не стала их исправлять.

Глава 5. Цена свободы

До Палаты обетов мы дошли почти без разговора. Леон спросил, как я спала, я ответила, что хорошо, и рассказала про упрямую оконную стойку на рисунке. Он слушал, улыбался в нужных местах, но дважды пропустил вопрос. На третий раз я остановилась.

— Если вы не хотите сегодня, мы можем перенести.

Он повернулся ко мне.

— Хочу. Просто давно не объяснял это человеку, который будет помнить завтра.

Мне нечего было ответить. Я кивнула, и мы пошли дальше.

Валес принял нас в той же комнате, но книгу приготовил другую. Рядом лежали три листа с печатями. Он предложил сесть и сразу спросил у Леона:

— Вы согласны, чтобы госпожа Воронцова услышала условия вашего обета и его завершения?

— Да.

Хранитель посмотрел на меня.

— Если что-то будет непонятно, перебивайте. Здесь лучше задать лишний вопрос.

Я положила сумку на пол. Леон сцепил пальцы на коленях.

— Обет можно завершить, — сказал Валес. — Для этого предусмотрена иная уплата. Людям возвращаются личные воспоминания о господине Вельсаре, все связи, которые существовали когда-либо. Взамен камень получает его собственные личные воспоминания за весь срок действия обета.

Я услышала слова, но смысл собрался не сразу.

— За два года и восемь месяцев?

— Сейчас — за этот срок. Если завершение произойдет позже, срок увеличится.

— Он забудет все, чему научился?

— Нет. Навыки останутся. Язык, работа, фактические знания. Имя, жизнь до обета, характер. Он сможет прочесть запись о том, что произошло после, и понять ее. Но прожитого мгновения в памяти не будет.

Леон смотрел на край стола.

— То есть Дора вспомнит его как знакомого человека, — медленно сказала я. — А он ее забудет?

— Они работали вместе до обета, — ответил Валес. — То время останется. Позднейшие разговоры, совместные переживания — уйдут. Известные сведения о мастерской сохранятся.

— А меня он…

Я остановилась. Вопрос прозвучал слишком лично для пяти дней знакомства.

Леон поднял глаза.

— Я буду знать, кто вы и что мы встретились. Если запишу, смогу прочитать подробности. Но самого вечера на лестнице помнить не буду.

Я сжала пальцами ремень сумки.

— А если потом показать рисунок?

— Он увидит рисунок, — сказал Валес. — Возможно, поймет, в каком настроении вы его сделали. Но вечер не вернется.

— Никогда?

— Никогда. Ни через другую вещь, ни после сильного впечатления, ни во сне. Завершение не прячет воспоминания. Оно отдает их.

В комнате было тихо. Из коридора донеслись шаги, кто-то постучал в соседнюю дверь. Мне хотелось, чтобы разговор тоже оказался соседним, чтобы можно было встать и выйти из него к прежнему утру.

— Вы уже знали цену, когда согласились? — спросила я Леона.

— Да. Мне назвали обе возможности.

— Тогда?

— Тогда была другая дорога. И люди под камнем. Я расскажу.

Валес не вмешался. Только придвинул к нему один из листов, и я поняла, что личный рассказ здесь не заменяет условия: они действительно записаны, их можно проверить.

— Как проходит завершение? — спросила я.

— После заявления требуется семь дней на подготовку. Мы передаем печать, сверяем имя, готовим свидетелей и личные вещи. Это срок нашей работы, а не особое положение небес. День можно выбрать.

— А если разбить камень?

Леон повернул ко мне голову. Я почувствовала себя женщиной, которая предлагает распилить чужой дом, не спросив, где лежит пила.