Попаданка. Только я тебя помню

— Спрашиваю на всякий случай.

— Бытовым инструментом его не уничтожить, — ответил Валес без насмешки. — И повреждение оболочки не отменяет принятой платы. Варианты завершения здесь перечислены полностью.

Он дал мне прочитать короткий раздел. Текст был сухим, понятным и оттого особенно тяжелым. Я дошла до конца, вернулась к началу, еще раз прочла слова о невозвратности.

— Нерея будет помнить все? Даже эти утра, когда сверяла его с портретом?

— Ее собственные утра она помнит и сейчас. После завершения к ним вернется личное узнавание брата и прежнее чувство связи с ним.

Я кивнула. Кажется, больше вопросов о правилах не осталось. Были другие, которым не помогала печать.

Валес собрал бумаги, но один лист оставил у Леона.

— Можете взять перечень. Знакомить с ним кого-либо еще — ваше решение.

Леон сложил лист и убрал в футляр. Мне вдруг захотелось отобрать у него этот футляр, просто чтобы хоть раз он вышел из учреждения с пустыми руками. Я оставила свои руки на коленях.

В саду Палаты росли низкие деревья с плотными листьями. Между ними стояли две скамьи. Леон указал на дальнюю, где еще оставалась тень.

— Посидим?

Я села рядом. Он некоторое время смотрел на дорожку, затем начал говорить.

— По старой дороге шел обоз. Шестьдесят человек, кроме Нереи и Тавина. Я был старшим проводником. После второго поворота посыпался край, потом опустился большой камень над проходом. Он держался на том, что уже трещало. Часть людей успела выйти. Остальные стояли под сводом с повозками и не могли развернуться.

Я представила толпу, колеса, узкий проход и сразу поняла, что представляю плохо. Театральная декорация ущелья была слишком плоской.

— У дорожной службы хранился камень отзвука, — продолжил Леон. — Его возили для таких случаев. Он мог удержать свод на час. Больше ничего. Камни на земле пришлось оттаскивать руками, повозки разворачивать там, где было место. Я остался последним.

— И согласились.

— Да.

— Вы могли отказаться?

— Мог. Тогда часть людей осталась бы внутри, когда свод опустился.

Он сказал это без нажима. Я посмотрела на его руки. На правой, у основания большого пальца, белела старая узкая отметина; я не знала, связана ли она с тем днем, и не стала спрашивать.

— Сестра была там, — сказала я.

— Сестра и Тавин. И люди, с которыми я работал. И незнакомые. Я не успел решить, кто из них важнее. Решал, сколько времени нужно, чтобы вывести всех.

— Вывели?

— Всех.

Я выдохнула, хотя знала ответ из самой его жизни: Нерея стояла вчера у полок, говорила о качающемся стуле, собиралась замуж. Но услышать это все равно было необходимо.

Леон наклонился, уперся локтями в колени.

— На следующее утро я пришел к сестре. Она открыла дверь и спросила, кого мне нужно. У нее был мой старый портрет. Были письма. Мы разобрались, кто я. Потом я рассказал все еще раз. К вечеру она держала меня за руку. Утром снова открыла дверь незнакомому человеку.

Он замолчал. Над скамьей шевельнулась ветка, пятно света легло ему на запястье.

— Почему вы до сих пор не завершили? — спросила я. — Если возможность была с самого начала…

По тому, как он поднял голову, я поняла, что вопрос прозвучал хуже, чем я предполагала.

— Вы думаете, я не догадался посчитать?

— Нет. Я не это имела в виду.

— А что?

Я открыла рот и закрыла. Хотела сказать, что пытаюсь понять, но это было слишком удобно: такой фразой можно было оправдать любой бестактный вопрос.

— Я увидела, как вам тяжело. И решила, что цена должна быть легче. Не спросив, что вы отдаете.

Он долго смотрел на меня, затем отвел глаза.

— Отец умер уже после обета. До этого мы долго были в ссоре. Глупой, затянувшейся, в которой каждый помнил, что именно ему не простили, и очень плохо помнил, с чего все началось.

Я сидела неподвижно.

— Мы помирились, — сказал Леон. — Не в торжественный день. Я пришел, остался, и разговор наконец получился. Потом были еще встречи. Но тот вечер… Я знаю, как он посмотрел на меня. Как перестал подбирать слова. Если завершу обет, смогу прочесть, что мы помирились. Нерея подтвердит. А сам этого вечера не вспомню.

— Вы боитесь, что он снова останется сердитым на вас? В вашей памяти?

Леон потер ладонью лицо.

— В том числе. И что я останусь тем человеком, который слишком долго не шел к нему. Мне говорят: ты будешь знать, что все исправил. Я понимаю. Но сейчас я это прожил. Разница большая.

Я подумала о родителях. О мелочах, которые нельзя было передать Ире точно: мама поправляет мне шарф, отец делает вид, что не замечает моего дурного настроения, чтобы я сама подошла. Ни одна из этих сцен не была значительна для постороннего человека. Я бы не согласилась назвать их мелкими только потому, что умещались в двух строках.

— Да, — сказала я. — Большая.

Леон повернул ко мне голову.

— Больше вы не будете спрашивать, почему я просто не закончил?

— Так — не буду.

— Хорошо.

Мы просидели еще немного. Я не касалась его. Мне хотелось, но я боялась, что он услышит в этом жалость, а я сама пока не могла уверенно отделить ее от желания просто быть ближе.

Когда мы вышли из сада, день стал жарче. Леон предложил проводить меня, я покачала головой.

— Вы живете выше? Покажите, где. Я еще эту часть города не видела.

— Там мало интересного.

— Это решу я. У меня профессиональное упрямство.

Мы поднимались медленно, останавливаясь в тени. Леон рассказывал, где лестницу перекладывали прошлой зимой, почему на одном доме ставни открывались наружу, а на соседнем нет. Я была благодарна ему за каждую обычную подробность.

Его дом стоял возле мастерской, за невысокой оградой. На подоконнике лежала раскрытая книга, возле двери сушились рабочие перчатки. Внутри виднелась комната с темным столом и полкой. Никакой торжественной пустоты, которую я успела вообразить, пока слушала об обете.

— Хотите воды? — спросил он.

— Хочу. Но могу подождать здесь.

Он вынес две кружки. Мы стояли у ограды, и от близкой стены тянуло теплом. Я выпила почти всю воду, поняла, что снова смотрю на его рот, и поспешно опустила глаза.

Леон заметил. Не улыбнулся, не отступил. Просто взял пустую кружку из моих рук, и наши пальцы соприкоснулись.

— Ася.

— Да?

Он задержал взгляд на моем лице. Я чувствовала, как неловко стою, прижав папку бедром к ограде, как прилипла к спине рубашка, как хочется поднять подбородок и одновременно отвернуться.

Леон первым отвел руку.

— Завтра вы работаете у Мирты?

Я моргнула.

— Да. Если ей понравится исправленное окно.

— Вы говорили, что можете нарисовать меня. Если я захочу.

— Говорила.

— Я хочу.

Я улыбнулась, не сразу справившись с голосом.

— Тогда приходите после обеда. Свет будет хороший.

— И мне нужно заранее придумать лицо?

— Нет. Принесите то, с которым ходите.

Он рассмеялся. Я простилась, сделала несколько шагов вниз и лишь за поворотом позволила себе глубоко вдохнуть.

У меня не было плана, как сделать его жизнь легче. Зато на завтра имелись чистый лист, окно и человек, который сам хотел перед ним сесть.

В тот день этого оказалось достаточно, чтобы дойти до дома без желания бежать.

Глава 6. Место у окна

Мирта рассматривала мои работы так, будто выбирала доски для пола: внимательно, без желания обидеть и без малейшей готовности купить кривую из вежливости.

Я стояла рядом, сцепив руки за спиной. Это всегда помогало не выхватить лист раньше времени и не начать объяснять, почему здесь не успела, а здесь заказчик потребовал.

— Лица хорошие, — сказала она наконец. — Вот это особенно.

На рисунке была пожилая женщина с крупными пальцами и маленьким прищуренным глазом. Первый мой заказ, который тогда так не понравился дочери.

— Ей самой тоже нравилось.

— Правильно делала. А лестница красивая, но пустая. Что на ней происходит?

— В третьем действии героиня спускается к жениху, которого не хочет видеть.

— Тогда почему у нее нет возможности задержаться?

Я посмотрела на эскиз.

— Есть площадка.

— За колонной. Зритель ее потеряет. Вот здесь разверни. Пусть стоит на виду, а жених снизу злится.

Я взяла карандаш и через минуту увидела то, чего три недели не замечала дома.

— Теперь лучше.

— Конечно. Я потому и сказала.

Мирта придвинула ко мне свой план сцены. На нем были отмечены проемы, подвесы и два подвижных щита.

— Для летнего представления нужен садовый двор. Три действия, перемены короткие. Режиссер хочет дальний вид на горы и при этом, чтобы двое актеров могли спрятаться за стеной. Сделай первый эскиз. Не весь мир за один вечер, только расположение. Если возьму в работу, продолжишь серию.

— Сколько времени?

— Сегодня покажешь замысел, завтра обсудим. За первый эскиз вот столько.

Она написала сумму. Я перевела ее в стоимость комнаты, потом в знакомые земные деньги, запуталась и решила, что второй перевод мне сейчас не нужен.

— Это плата за принятый эскиз или за работу?

Мирта подняла глаза с явным одобрением.

— За работу по этому заданию. Одно исправление входит. Если режиссер после этого захочет зимний двор вместо летнего, заплатит еще раз.

— Тогда договорились.

Она подвинула чистый лист и попросила записать имя. Я достала выданный Эврой образец букв. Смысл нужной строки уже складывался в голове, но рука пыталась вести знакомые русские росчерки. Пришлось медленно копировать знаки.

Мирта наблюдала без комментариев, пока я не закончила.

— На вид будто ученик писал, — призналась я.

— Зато прочесть можно. И сумма та же. Позже привыкнешь.

Я еще раз написала имя на обороте ненужного листа, потом короткую фразу о сроке работы. Второй раз получилось ровнее. Знак помогал составить слова, но перепутанную палочку исправляла я сама.

До полудня я забыла обо всем, кроме сцены. Мирта принесла небольшую модель из картона, показала, откуда зрители видят левый угол, и мы полчаса двигали стену, пока два будущих прячущихся актера не обрели достойное место. Мне нравилось спорить с человеком, который мог ткнуть пальцем в слабое решение и тут же предложить проверить его руками.

Когда она ушла по делам, я подняла голову и увидела за окном Леона.

Он стоял во дворе, не решаясь войти в занятую комнату. В руках у него был кулек.

— Вы рано, — сказала я.

— После обеда уже наступило.

Я посмотрела на опустевшую тарелку возле локтя. Обед, оказывается, тоже успел состояться, просто я ела и двигала стену одновременно.

— Тогда вы вовремя. А я беспорядочно.

Он вошел, оглядел стол и осторожно поставил кулек на свободный край. Из жесткого отделения сумки достал первый набросок.

— Принес, чтобы вы знали, каким меня больше не надо делать.

— Его можно было просто описать.

— Нет. Тут особенно убедительные брови. Оставьте пока рядом с новым, до конца работы.

Я развернула лист и положила в папку, чтобы на него не попала вода из стоявшего на столе кувшина. Леон развязал кулек.

— Миндаль. Если не помешает рисунку.

— Рисунку нет. Художница может отвлекаться.

— Я учту как часть расходов.

Мне досталась небольшая светлая комната на первом этаже, которой пользовались по очереди. У окна стоял стул, на стене висел пустой подрамник. Я убрала модель на полку, поставила папку на мольберт и попросила Леона сесть боком к свету.

Он сел слишком прямо.

— Вы опять собираетесь запрещать лестницы.

— Я пытаюсь сидеть прилично.

— Прилично можно и с согнутой спиной.

— Это спорное утверждение. Дора бы не согласилась.

Я переставила стул. Леон послушно поднялся, сел снова и тут же спросил:

— А что именно вы хотите нарисовать?

— Вас.

— Это мы уже выяснили. Но какого меня?

Я задержала карандаш над бумагой.

— Пока не знаю. Начну и посмотрю.

— Мне хотелось бы сидеть в своей рубашке, — сказал он. — А не в том бархатном одеянии, которое висит за вашей спиной.

Я обернулась. На крючке действительно висел темный сценический камзол с широкими рукавами.

— Это для актера. Я не собиралась вас переодевать.

— Хорошо. А то Мирта вчера спросила, какой у меня рост, и посмотрела очень деловито.

— Она на всех так смотрит, если ей не хватает исполнителя. Вы уже могли получить роль.

Леон оглядел камзол с недоверием.

— Тогда пусть это будет человек, который сидит. Я готов сыграть его убедительно.

— Сидит и разговаривает. Иначе вы опять застынете.

— Вот видите, условия меняются еще до начала работы. Сначала лицо, потом рост, теперь уже разговор.

— За разговор я могу заплатить миндалем.

— Моим собственным?

— Другого у нас пока нет.

Он засмеялся, и я быстро наметила линию щеки. Смех тут же исчез, потому что он заметил мое движение и постарался удержать улыбку.

— Не надо сохранять, — сказала я. — Получится мученик, которому приказали радоваться.

— А вы не ловите меня так явно.

— Работа такая.

Первый час прошел неровно. Леон менял положение плеч, я сердилась, что он двигается, он напоминал, что я сама велела не застывать. Потом я обнаружила, что поставила стул так, что солнце бьет ему в глаза, и весь спор оказался моей виной.

— Вы могли сказать.

— Я думал, вы этого добиваетесь. Вы же велели смотреть немного мимо вас.

— Немного. Не прямо в свет.

— В следующий раз измерьте это ваше «немного» веревкой.

Я переставила стул еще раз, и мы оба расхохотались. После этого рисовать стало легче.

Он рассказал о молодом работнике, который хотел пометить все канаты одинаковыми лентами, чтобы они красивее смотрелись на стене. Я рассказала о режиссере, требовавшем, чтобы нарисованная дверь открывалась «убедительнее», хотя в нее вообще не должен был входить актер. Мы спорили о том, нужно ли изображать вещи красивыми, когда они предназначены для работы. Леон утверждал, что хороший узел красив без украшений; я возразила, что это говорит человек, которому никто не поручал нарисовать узел на заднике величиной с дом.

— Тогда я признаю ваше право на преувеличение.

— Благодарю. Очень щедро.

Мне понадобилось поправить ему воротник. Я подошла, протянула руку и остановилась в нескольких сантиметрах от ткани.

— Можно?

— Да.

Я расправила загнувшийся угол, стараясь не коснуться кожи. Именно из-за этого старания движение вышло медленным. Леон смотрел на мою руку. Я чувствовала его дыхание у запястья и уже не помнила, действительно ли воротник мешал рисунку.

— Нерея была бы довольна, — сказал он негромко.

Я отступила, рассмеявшись больше от смущения, чем от шутки.

— Она все-таки права. Он у вас упрямый.

— Семейная черта.

На листе постепенно проступал человек, который сидел передо мной сейчас: чуть насмешливый, внимательный, с усталым поворотом плеч и длинной складкой рубашки у локтя. Рисунок еще не был готов. Я несколько раз стерла линию рта и наконец оставила ее в покое.

— Сегодня хватит, — сказала я.

Леон поднялся, потянулся, и я отвела глаза раньше, чем это стало слишком заметно.

— Можно посмотреть?

Я повернула мольберт.

Он молчал дольше, чем мне нравилось.

— Что?

— Ничего. Думаю.

— Это всегда страшные слова перед портретом.

— Здесь я будто собираюсь что-то сказать.

— Вы почти все время что-то говорили.

— А вы слушали?

— Нет, любовалась расположением вашего уха.

Он улыбнулся и снова посмотрел на лист.

— Хорошо. Только не заканчивайте без меня. Я еще хочу посидеть.

— Тогда придется прийти снова.

— Придется.

Он произнес это с таким явным удовольствием, что я не стала прятать собственную улыбку.

К вечеру небо потемнело. Я собиралась купить несколько листов бумаги и пройтись до нижней площади; Леон предложил показать лавку, где бумага не волнилась от первой же капли воды. Мы успели сделать покупку, но на обратном пути дождь застал нас посреди лестницы.

Первые капли ударили крупно и редко. Я подняла голову, собираясь оценить, успеем ли добежать, и получила воду прямо в глаз. Леон взял меня за локоть, направил под арку. Мы вбежали в узкую галерею, где уже прятались две женщины с корзинами. Дождь превратил ступени в блестящие полосы.

Я прижала сверток с бумагой к груди.

— Хорошо, что вы выбрали надежную.

— Надежная не значит, что ее следует купать.

Он снял легкую куртку и предложил прикрыть сверток. Я уже собиралась возразить, но капля попала под бумажный край. Пришлось придержать ткань вместе с ним. Наши пальцы оказались рядом, и я вдруг перестала смотреть на дождь.

Мы стояли у колонны. Две женщины говорили о цене яблок, потом одна раскрыла широкий зонт, и обе ушли, тесно прижавшись друг к другу. Галерея опустела.

— Вы были женаты? — спросила я.

Леон повернул голову.

— Да. Развелись за пять лет до обета. Она живет в другом городе.

— Извините. Я спросила слишком прямо.

— Мне удобнее прямо. Иначе пришлось бы долго объяснять, почему в доме нет второго набора туфель.

— Туфли можно убирать.

— Моя бывшая жена так не считала.

Он улыбнулся без злости. Я подперла плечом колонну.

— Вы скучаете?

— По некоторым дням. По самой нашей жизни — нет. Мы слишком часто договаривались о том, чего ни один не хотел, только чтобы не спорить. Потом все равно спорили. А вы?

— Я недавно рассталась. Мы не были женаты. Но жили достаточно долго, чтобы срок стал главным доводом в любом разговоре.

Леон ждал.

— Если я хотела провести выходные одна, он спрашивал, зачем тогда все эти годы. Если не хотела переезжать туда, куда ему удобно, снова вспоминал годы. И я тоже вспоминала. Мне казалось, нельзя столько прожить вместе, а потом признать, что больше не хочется.

— И все-таки признали.

— Не сразу. Сперва пыталась стать той, которой снова захочется. Очень утомительное занятие.

Дождь застучал сильнее, заглушая часть слов. Леон наклонился ближе, чтобы слышать. Я могла видеть мелкие капли на его виске.

— Вы его не любили?

— Когда-то любила. Наверное, долго любила то время, когда любила. Это звучит хуже, чем я думала.

— Звучит понятно.

Я посмотрела на него. Он не пытался сообщить, что сам никогда бы так не поступил, не обещал мне другой жизни. Просто стоял рядом, придерживая куртку на моей бумаге.

— Чего вы теперь хотите? — спросил он.

Я пожала плечами.

— Работать. Не оправдываться за желание уйти погулять. Чтобы рядом можно было молчать и это не считалось наказанием. И иногда чтобы меня ждали, но не встречали перечнем потраченных на это минут.

— Довольно много.

— А вы рассчитывали услышать что-нибудь скромное?

— Нет. Сам тоже хочу многое.

— Например?

Он посмотрел на дождь.

— Иногда прийти к кому-нибудь без удостоверения. Поспорить о пустяке и знать, что завтра человек вспомнит, на чем мы остановились. А еще хочу выбраться на хорошее смешное представление. Последние два были ужасными.

— Что с ними было не так?

— Все слишком старались объяснить, где смеяться.

Я рассмеялась.

— Это моя профессиональная боль.

Мы простояли под аркой еще долго, обсуждая уже театр. Леон рассказывал содержание старой комедии и безжалостно пропускал все, что считал скучным. Я дважды просила вернуть пропущенное, потому что иначе не понимала, откуда взялся второй жених. Он признал, что и при просмотре не вполне это понял, но второй жених был смешнее первого, поэтому никто не возражал.

— Мы уже успели обсудить разводы и чужих женихов, — сказала я. — Может быть, хватит говорить друг другу «вы»?

Леон посмотрел на меня с улыбкой.

— Я боялся предложить раньше, чем ты закончишь ругаться из-за стула.

— Я еще не закончила. Но на «ты» ругаться удобнее.

— Тогда договорились.

Когда дождь ослабел, мы пошли к площади Миндаля. Леон нес сверток, я держала край его куртки, чтобы ткань не сползала. Возле дома он вернул бумагу, расправил мокрый рукав и вдруг взял меня за руку.

— На ступени скользко, — сказал он.

Ступень действительно была мокрой. Я поднялась, повернулась к нему, но он не отпустил сразу. Большой палец лежал поверх моих пальцев; я чувствовала тепло его ладони и то, как сама совсем немного сжала ее в ответ.

Из дома донесся голос Мирты, требовавшей закрыть дверь, если никто не собирается входить.

Мы оба улыбнулись.

— До завтра? — спросил Леон.

— До завтра.

Он отпустил мою руку. Я вошла, прижала сверток к груди и послушно закрыла дверь.

В комнате разложила бумагу, сняла влажную рубашку, повесила ее у окна. На столе лежал билет домой. Послезавтра мне предстояло пройти через каменную стену и объяснять Ире целую неделю, которой она не видела.

Я подвинула билет, освобождая место для образца местных букв. На чистом обрезке бумаги медленно написала короткое слово, потом еще раз, уже без подсказки.

«Завтра».

Получилось неровно, но прочесть было можно.

Глава 7. Отмененный день

К утру мои туфли высохли, но одна стала ощутимо теснее другой. Я сидела на краю кровати, пыталась уговорить ее принять прежнюю форму и злилась, что именно сейчас мне придется идти по Лиару прихрамывая. На столе лежал билет. За неделю его края успели потерять ту казенную остроту, с которой мне вручили надежный путь домой.

В дверь постучала Мирта.

— Если ты уже собрана, спустись. Мне нужно показать тебе два размера задника, пока ты не уехала.

— Я не собрана.

— У тебя одна сумка.

— И две разные ноги.

Мирта посмотрела на туфли, забрала тесную и без всякого почтения к земной обуви втиснула внутрь свернутое полотенце.

— После обеда попробуешь. А пока в моих пройдешь. Только не потеряй: других настолько удобных у меня нет.

Ее домашние туфли оказались бордовыми, с квадратными носами. В них я чувствовала себя женщиной, решительно отказавшейся от надежды понравиться, и это было почти кстати.

Во дворе на длинном столе лежала моя работа. Мирта прижала края дощечками, пододвинула второй, свой лист и стала объяснять, где сценическая дверь окажется скрыта фигурой актера. Я по привычке начала защищать нарисованную арку, потом присела, посмотрела с нужной высоты и увидела, что она права.

— Вот здесь уберу орнамент, — сказала я. — И расширю светлую часть.

— Уберешь сегодня?

— Да.

Она кивнула, словно это было самым естественным делом: сегодня я поправляла эскиз, завтра уходила в другой мир. С этой естественностью оказалось легче дышать.

Леон пришел, когда я уже смыла с рук краску. Он остановился у ворот и сперва заговорил с Миртой. Та вытерла пальцы о фартук, посмотрела на него внимательно; я видела момент, когда он достал удостоверение. Подошла только после того, как бумага вернулась в карман.

— Хорошая обувь, — сказал он.

— Хозяйка тоже так считает. Поэтому далеко я не пойду.

— Нам и не нужно далеко. Ты освободишь полчаса?

Вчера под аркадой мы медлили, даже когда дождь стал совсем мелким. Сегодня он держал руки за спиной и не смотрел на мои губы. Мне это не понравилось больше, чем я хотела показать.

Мы вышли на площадь. После дождя между плитами темнели узкие полоски земли, торговец стряхивал воду с полотняного навеса прямо на собственную корзину. Леон купил маленький пакет жареного миндаля. Протянул мне, но сам не взял.

— Я хочу рассказать кое-что до твоего отъезда, — произнес он.

Я перестала разворачивать бумагу.

— Говори.

— Когда ты появилась, у меня уже был назначен день завершения обета. Через три дня я должен был прийти в Палату.

Он сказал это ровно, без особой паузы, и я сначала стала считать. Завтра мой рейс. Потом еще день. Потом он вошел бы туда и вышел человеком, который не узнал бы меня. Мы, может быть, даже не встретились бы больше.

— Должен был?

— Я отозвал заявление. На третий день после твоего прихода. До того, как мы вместе пошли к Валесу.

По площади провезли тележку, дребезжали пустые горшки. Я следила за красным ободом колеса и не могла собрать вопрос. Леон подождал, потом указал на скамью под стеной. Я села. Пакет миндаля остался раскрытым у меня на коленях.

— Из-за меня, — сказала я наконец.

— После встречи с тобой. Это похоже, но я бы все-таки договорил.

Я кивнула слишком резко. Мне стало стыдно за то, как быстро внутри шевельнулась радость. Он собирался заплатить за возвращение своей жизни, а я услышала прежде всего: ради меня передумал.

— Я долго назначал этот день, — продолжил Леон. — Прежде чем отнести заявление, трижды переписывал перечень вещей. Все казалось, что какую-нибудь забуду. Глупо, правда? Вещи-то остались бы. Потом выбрал день, получил печать и неделю прожил вполне спокойно. Даже подумал, что это хороший признак. А утром ты пришла к Доре и заговорила со мной так, как будто вчера еще продолжалось.