Попаданка. Только я тебя помню

Лилия Романова

Попаданка. Только я тебя помню

Глава 1. Дверь за кулисами

Дверь, которая испортила мне жизнь на ближайшие полчаса, была выкрашена в знакомый серый цвет. Краска облупилась возле ручки, под ней виднелся зеленый слой, еще ниже — коричневый. Я знала эту дверь лучше, чем некоторые лица: три недели носила мимо нее картонные дворцы, переделывала чужие облака и убеждала режиссера, что ночь на сцене вполне может обойтись без огромной серебряной луны.

В тот вечер я задержалась одна. У портрета, за который уже получила половину платы, никак не складывался рот, и мне хотелось поскорее оказаться дома, где можно было сердиться на него без зрителей. В сумке лежал телефон с сообщением от Иры: «Ты опять забыла поесть?» Я ответила, что нет, хотя помнила только булочку, съеденную над раковиной в мастерской.

Передо мной по коридору шел мужчина в длинном светлом пальто. Под мышкой он нес плоский ящик, а свободной рукой возился с чем-то у дверного косяка.

— Придержите, пожалуйста, — попросила я.

Он обернулся, но поздно. Я уже подхватила локтем створку, прижала папку к боку и переступила порог.

Вместо служебного двора с двумя мусорными баками передо мной оказалась лестница. Широкие светлые ступени спускались к круглой площади. Над площадью висели фонари без проводов, и на противоположной стороне поднимался дом с открытой галереей, которого не могло быть ни в нашем городе, ни в знакомой мне театральной пристройке.

Я остановилась так резко, что мужчина задел меня ящиком.

— Назад не шагайте! — сказал он по-русски.

Дверь захлопнулась.

Я ухватилась за ручку. Вместо нее ладонь встретила холодную выпуклость камня. Позади стояла глухая стена, в которой темнел узкий прямоугольник, похожий на заложенный вход.

Некоторое время я просто смотрела на свою ладонь.

— Это декорация?

Мужчина поставил ящик на ступень.

— Нет.

— Тогда откройте.

— Сейчас нельзя.

— Вы не поняли. Я вышла из театра. Мне нужно обратно в театр. У меня там куртка.

Куртка была самой глупой из возможных причин, однако именно она почему-то казалась убедительной. В мире, где оставалась моя синяя куртка, существовали автобус, квартира, сестра и заказчица, которой я обещала портрет к пятнице. Все держалось на одной оставленной вещи.

Мужчина медленно снял с плеча ремень ящика.

— Меня зовут Феликс. Я проводник Межмировой службы. Сейчас мы в Лиаре. Я должен был проверить коридор перед закрытием порога и не проверил. Это моя ошибка. Я помогу вам вернуться.

Я рассмеялась. Получилось некрасиво, коротко.

— Еще раз, только нормальными словами.

Он повторил. Не добавил ни загадочного пророчества, ни обещания, что со мной ничего не случится. Я спросила, где камера. Он не понял. Я достала телефон, увидела отсутствие сети, включила запись и сняла стену, лестницу, фонари и самого Феликса.

— Отправить отсюда не получится, — сказал он. — Электронная связь пороги не проходит.

— А люди проходят.

— По оформленным маршрутам.

— Я, кажется, прекрасно обошлась без оформления.

Он принял это без возражений и предложил сесть. Я отказалась, потом все-таки села на ступень, потому что колени неприятно подрагивали. Камень сохранял дневное тепло. Где-то ниже стучали колеса. Над крышами лежало темное небо, и расположение звезд ничего мне не говорило: я и дома знала только три созвездия, да и в них постоянно ошибалась.

Феликс присел на соседнюю ступень, оставив между нами место для папки.

— Завтра оформим происшествие. Вам выдадут обратный билет и жилье. У нас есть фонд на такие случаи.

— Значит, это происходит часто?

— Редко. Фонд существует не только для этого.

— Завтра я вернусь?

Он потер ладонью лоб.

— Ближайший рейс по вашему маршруту через семь дней. Сегодняшний завершен.

Теперь я встала.

— Семь дней? У меня работа. У меня сестра решит, что я пропала. Вы можете открыть дверь, через которую сами меня провели!

— Я могу открыть незарегистрированный выход. Только он окажется не там, откуда вы пришли. И я не возьмусь провести вас через него.

— Очень удобно.

— Нет, — сказал Феликс. — Совсем неудобно. Для вас прежде всего. Я понимаю, что вы мне не верите. Пойдемте в Палату переходов. Там есть ночной служитель, регистрационная книга и люди, перед которыми я обязан объяснить свою ошибку.

Я прижала папку к груди и пошла за ним. Выбора это не делало приятнее, но сидеть у стены было еще хуже.

Мы миновали площадь, где женщина в переднике закрывала складные прилавки, и поднялись под аркаду. Возле одной колонны горел тусклый фонарь. Феликс поднял его крышку, переставил внутри плоскую пластину и получил мягкий золотистый свет.

— Накопитель перегрузили, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Слишком много светильников на одну зарядную полосу.

Мне хотелось потребовать, чтобы он не разговаривал со мной о хозяйственных мелочах посреди невозможного. Вместо этого я спросила, можно ли здесь купить бумагу. Феликс удивился, потом кивнул. Бумага почему-то успокоила меня сильнее фонаря.

В Палате переходов оказалась закрыта внутренняя дверь. Феликс поговорил с охранником на языке, в котором я не разобрала ни слова, постучал еще в одну дверь и попросил подождать.

— Не уходите с галереи. Я найду служителя.

— Далеко я без языка не уйду.

— Завтра вам выдадут речевой знак.

— Завтра у вас чрезвычайно богатый день.

Он кивнул так виновато, что я отвела глаза.

С галереи спускалась короткая боковая лестница. Я села на третью ступень, поставила сумку рядом и наконец увидела, что резинка на папке лопнула. Когда я попыталась подхватить верхний лист, сквозняк выдернул сразу несколько рисунков. Один скользнул вниз, второй лег лицом на камень, третий подлетел, будто собирался покинуть этот мир раньше меня.

За ним протянулась чужая рука.

Мужчина, стоявший у подножия лестницы, прижал лист к колонне ладонью. На нем были темные рабочие брюки и рубашка с закатанными рукавами. Через плечо висел кожаный ремень, а на ремне — плоский футляр. Он что-то сказал, поднял остальные рисунки и протянул мне.

— Спасибо, — ответила я. — Только я вас не понимаю.

Мужчина посмотрел на меня внимательнее. Я показала на ухо, покачала головой, потом изобразила ртом беззвучную болтовню. Он улыбнулся едва заметно, и почему-то от этой улыбки мне захотелось плакать.

Я отвернулась, складывая листы. Незнакомец не приблизился и не стал заглядывать в лицо. Он сел ниже, на расстоянии двух ступеней, достал из кармана тонкий шнурок и протянул мне. Я обвязала папку, показала большой палец. Он повторил жест с таким серьезным видом, что я все-таки рассмеялась.

Один рисунок остался у него в руке. Эскиз театральной лестницы — торжественной, совершенно непригодной для ходьбы, с перилами высотой по колено. Незнакомец провел пальцем над линией ступеней, показал на настоящую лестницу и вопросительно поднял брови.

— Для сцены, — сказала я и сразу вспомнила, что это бесполезно.

Пришлось встать, сделать два преувеличенно величавых шага, приложить ладонь ко лбу и изобразить трагический взгляд вдаль. Мужчина сперва смотрел с опаской, потом откинул голову и засмеялся. Я поклонилась. Он похлопал свободной рукой по колену.

Это был первый понятный разговор с тех пор, как я открыла серую дверь.

Я забрала эскиз и вытащила чистый лист. Показала карандаш, потом на него. Мужчина приложил руку к груди.

— Да, вас. Вы же никуда не торопитесь?

Он, конечно, не понял вопроса, однако понял намерение. Расправил плечи, поднял подбородок и сделался настолько официальным, что я замахала рукой. Указала ему на место у колонны, потом сама прислонилась боком к камню, показывая, как нужно сидеть.

Он подчинился, но выражение лица осталось таким, словно его собирались поместить на городские ворота с подписью «Разыскивается за чрезмерную серьезность».

Я начала с линии виска. Свет падал сверху и немного сзади, оставляя рот в полутени. В коротких темных волосах виднелась седина, а возле левого глаза — две отчетливые складки, которые появлялись, когда он щурился. Возраст угадывался чуть за сорок. Красивым в обычном смысле я бы его сразу не назвала: слишком неровная линия носа, упрямый подбородок. Но лицо хотелось рассматривать.

Он терпел минут пять. Потом попробовал посмотреть на рисунок. Я прижала лист к себе. Он развел руками, и мы снова улыбнулись друг другу.

Я нарочно утяжелила ему брови. Подумала, что потом исправлю. Потом оказалось жалко живого, слегка сердитого выражения.

Когда вернулся Феликс, я как раз растирала пальцем тень под скулой.

— Вы познакомились, — сказал он с удивлением.

— Очень содержательно. Обсудили театр и плохую осанку. Как его зовут?

Феликс обратился к мужчине. Тот встал, выслушал, ответил несколькими фразами. Его взгляд задержался на моей сумке и снова вернулся к лицу.

— Леон Вельсар, — перевел Феликс. — Он говорит, что у Мирты есть свободные комнаты. Она принимает художников.

— Скажите, что я Ася. Анастасия Воронцова, если для книги.

Феликс перевел. Леон произнес мое короткое имя, осторожно выделив первый звук. Я кивнула.

— Ася, — повторил он уже увереннее.

Мне понравилось, как это получилось.

Служитель нашелся, но ночное оформление заняло куда больше времени, чем обещал Феликс. Меня посадили за стол, переписали сведения с паспорта, велели нарисовать схему театрального коридора. Феликс переводил каждый вопрос. На словах о возрасте я вдруг почувствовала себя нелепо: тридцать семь лет, взрослый человек, а сижу в чужом учреждении и объясняю, почему не посмотрела под ноги.

Леон остался на галерее. Иногда я видела его через открытую дверь. Он разговаривал с охранником, тот смеялся, показывал что-то на своем рукаве. Затем оба помогли ночному служителю переставить тяжелый сундук. Все это выглядело до обидного обыкновенно.

К тому времени, когда мне выдали временную записку для хозяйки дома, небо над двором посветлело. Из города донесся первый удар часов. Охранник, только что смеявшийся рядом с Леоном, вдруг отступил от него на полшага.

Леон уже держал в руке открытый футляр.

Охранник что-то спросил. Другим голосом: ровным, служебным. Взял протянутую карточку, поднес к фонарю, долго сравнивал изображение с лицом стоявшего перед ним человека.

Я перевела взгляд на Феликса.

— Они же знакомы.

Он посмотрел на галерею, затем на меня.

— Завтра… — начал он и осекся. — Лучше спросить у него самого, когда у вас будет знак.

Леон забрал документ. На его лице не было ни удивления, ни возмущения. Он застегнул футляр одним привычным движением, поднял мою сумку, но прежде вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула.

Мы вышли из Палаты втроем. Утренний воздух остыл. Феликс говорил о доме художников, о завтраке, о том, где ждать его после нескольких часов сна. Я слушала вполуха и смотрела на мужчину, который шел рядом с моей сумкой.

У двери гостевого дома он вернул ее мне и произнес мое имя. Больше я ничего не поняла. Портрет остался зажат у меня под папкой; я вспомнила о нем, когда Леон уже спускался по улице.

Я хотела окликнуть его, но незнакомый город вдруг качнулся от усталости. Женщина в широком домашнем платье взяла меня за локоть, Феликс что-то объяснил ей, и передо мной открылась лестница наверх.

В комнате было узкое окно, кувшин с водой и покрывало цвета недоспелого абрикоса. Я положила рисунок на стол, сняла обувь и только тогда заметила, что все еще держу в кулаке короткий шнурок.

Прежде чем лечь, я написала Ире сообщение, которое телефон не смог отправить: «Я жива. Со мной случилась ужасная нелепость. Вернусь и расскажу».

Потом посмотрела на сердитые брови нарисованного мужчины.

— Тебе надо было улыбаться, — сказала я ему.

И заснула в чужом мире, не успев решить, какой из заданных вопросов был самым важным.

Глава 2. Утро без знакомства

Проснулась я от стука посуды и сразу обрадовалась: в квартире у Иры по утрам точно так же хлопала дверца шкафа. Еще не открыв глаз, я приготовилась сказать, что сама сделаю завтрак. Потом под ладонью оказалось грубоватое незнакомое покрывало.

На стуле лежала вчерашняя одежда. На столе — рисунок мужчины, с которым я разговаривала без слов. В окно было видно светлую стену соседнего дома и белье, натянутое через двор на веревках.

Я села, обхватила колени и некоторое время просто дышала.

Феликс пришел, когда я спускалась по лестнице. В дневном свете он оказался моложе, чем мне почудилось ночью, и гораздо сильнее смущался. Хозяйка поставила передо мной тарелку с мягкой лепешкой и миску абрикосов, потом произнесла длинную фразу.

— Мирта говорит, что завтрак она вам оставила, а обед держать не обещает, — перевел Феликс. — У нее работа.

— Передайте, что я благодарна. И спросите, пожалуйста, где здесь можно умыться как следует.

Мирта выслушала, засмеялась и ткнула его пальцем в грудь. Даже без перевода я поняла, что это не похвала.

— Она спрашивает, почему я не показал вам умывальную ночью, — признался он.

— Потому что ночью я могла заснуть стоя.

Мирта дождалась перевода, посмотрела на меня и понимающе кивнула. Это было приятно: в ее взгляде я оказалась усталой женщиной, а не загадочным происшествием.

В Палате переходов нас приняли в комнате с открытыми ставнями. Вчерашний служитель сменился женщиной с коротко подстриженными волосами. Она выслушала Феликса, перечитала запись и положила передо мной на стол маленькую медную вещицу на шнурке.

— Речевой знак, — сказал он. — Обычный гостевой. Должен касаться кожи.

— А если я его сниму?

— Снова перестанете понимать местную речь.

— Читать я смогу?

— Обычное письмо. Профессиональные сокращения он не объясняет, и мыслей ничьих вы не услышите.

— Очень кстати. Я и словами пока перегружена.

Я надела знак. Металл оказался прохладным, затем быстро согрелся.

— Назовите, пожалуйста, полное имя, — сказала женщина за столом.

Я вздрогнула так заметно, что она остановилась.

Звуки ее речи оставались незнакомыми. Но я понимала слова. Это было похоже на то странное состояние перед сном, когда еще слышишь чужой разговор, но уже видишь его смысл отдельной картинкой. Я сжала медный край пальцами.

— Анастасия Воронцова.

Женщина повторила, записывая. Я уставилась в лист. Знаки складывались в понятное имя, хотя написать их сама я бы не сумела.

— А писать я смогу?

— Смысл фразы знак поможет составить, — ответила женщина. — Но рукой он не водит. Сначала придется копировать буквы. Я дам вам лист с образцами, попробуете на коротких записках.

— У меня сейчас голова кругом.

— Сделаем перерыв, — предложила она.

— Нет. Если вы еще раз скажете «завтра», я начну стучать вашей печатью по столу.

Феликс кашлянул. Женщина посмотрела на него с явным удовольствием.

— Сегодня, — твердо сказала она. — Меня зовут Эвра. Я оформлю все сегодня.

Она не обманула. Я получила разрешение на возвращение, билет на следующий рейс и бумагу, подтверждавшую оплату комнаты и завтраков на первые семь дней. Компенсацию на питание и мелкие расходы выдали монетами в тканевом мешочке. Эвра назвала сумму, объяснила обозначения и попросила меня пересчитать деньги самой.

Билет я прочитала три раза.

— Здесь написано, что я могу перенести поездку?

— Можете. Нужно сообщить до закрытия списка. Разрешение на возвращение не исчезнет, если вы решите задержаться.

— А рейс точно приведет в мой театр?

Феликс положил ладонь на край стола.

— Точно. Зарегистрированную точку проверяет проводник. Время у вас и здесь идет одинаково. Через семь дней после вчерашнего перехода я встречу вас у каменной стены над лестницей, где мы оказались вчера.

— На восьмой день, считая вчерашний первым, — уточнила я.

— Да.

Мне нужна была именно эта сухая подробность. Я достала свой блокнот и записала крупно: «ДОМОЙ — ДЕНЬ 8».

— Письмо сестре можно отправить раньше?

Эвра покачала головой.

— По вашему маршруту почту везут с рейсом. Отдельного отправления до него нет.

Я долго смотрела в блокнот, потом закрыла его. Ира будет сердиться. Сперва испугается, потом рассердится так, что мне придется сидеть молча и слушать. Я вдруг очень захотела сидеть и слушать именно ее.

На выходе я спросила Феликса, куда вчера ушел Леон.

— Хотите вернуть рисунок?

— Да. И шнурок.

— Его часто можно найти в канатной мастерской Доры Вельт, на Верхнем подъеме. Провести вас?

— Покажите на плане. Мне нужно научиться ходить здесь самой.

Он разложил передо мной схему города. Гостевой дом стоял у площади Миндаля, мастерская — выше, примерно в двадцати минутах ходьбы. Я обвела оба места карандашом и обнаружила, что уже различаю часть улиц, по которым мы прошли ночью.

— А вы откуда знаете русский?

— Учился. Это мой рабочий маршрут.

— Значит, никто другой…

— В службе есть еще люди. Но случайный прохожий в Лиаре вас вчера не понял бы.

Я вспомнила собственное театральное выступление и впервые за утро улыбнулась.

До мастерской я добралась не сразу. В одном месте лестница на карте выглядела продолжением улицы, а в жизни пряталась за воротами. Я дважды спросила дорогу и оба раза получала подробные ответы, от которых хотелось смеяться просто потому, что я их понимала.

В мастерской пахло сухим волокном и деревом. Под потолком тянулись канаты разной толщины, на стенах висели кольца с выбитыми числами. За длинным столом стояла широкоплечая женщина в коричневом переднике. Седые волосы она собрала высоко, закрепив двумя гладкими палочками.

Леон находился напротив нее. Между ними лежал раскрытый журнал.

— По этой работе у меня стоит ваша подпись, — сказала женщина. — Значит, расчет верный. Но почему вы забрали второй образец?

— Потому что первый был из другой партии. Здесь, ниже, ваша же запись.

Она нагнулась над страницей.

— Вижу. Хорошо. Тогда мне нужно ваше удостоверение.

Леон достал футляр.

Я остановилась в дверях. Дневной свет делал сцену еще более нелепой, чем ночью: женщина явно знала, о какой работе идет речь, но смотрела на него с осторожностью хозяйки, к которой явился незнакомый проверяющий.

— Добрый день, — сказала я.

Оба повернулись.

— Леон, я принесла ваш портрет. Вчера забыла отдать.

Он не ответил сразу. Его рука осталась на столе возле открытого футляра.

— Вы получили знак.

— Да. Теперь могу разговаривать и без маленького представления на лестнице.

— Вы меня узнали?

— Конечно. Я не настолько плохо рисую.

Женщина за столом посмотрела на меня с внезапным интересом.

— Вы чужемирная гостья?

— Со вчерашнего вечера.

— Понятно, — сказала она, хотя мне понятно не было ничего. — Я Дора. Если стоите в дверях, придержите створку: за вами сейчас понесут бухту.

Я отступила. Двое работников внесли огромный круг каната. Леон подхватил край, помог уложить груз на деревянные козлы, потом вернулся к столу.

— Дора, я проверю третью партию после обеда. А сейчас мне нужно выйти.

— Мы договаривались до полудня.

— До полудня — первую и вторую. Они готовы. Третью вы добавили сегодня.

Она перечитала журнал и кивнула.

— После обеда. Только оставьте отметку.

Он записал несколько слов, получил от нее сложенную квитанцию и повернулся ко мне.

— Пойдемте. Здесь скоро начнут тянуть, будет шумно.

Мы вышли во двор, где на стене грелась крупная серая кошка. Леон сел на низкую ограду, я осталась стоять.

— Она вас забыла? — спросила я.

Он поднял на меня глаза.

— Да.

— И охранник ночью тоже?

— На рассвете. Вы видели?

Я кивнула.

Леон положил футляр рядом с собой.

— Со мной заключен обет. Каждый рассвет люди этого мира перестают узнавать меня. Они помнят, что существует такой человек, если знают это. Помнят работу, события, собственную жизнь. Дора знала, что проверку делал Леон Вельсар. Утром она должна убедиться, что мужчина перед ней и есть Леон Вельсар.

Я присела на ограду, оставив между нами папку.

— Но вы же вчера разговаривали. Смеялись.

— Вчера она знала меня лично. Сегодня снова прочитала запись.

— И так каждый день?

— Каждый.

Во дворе скрипнуло окно. Кто-то вытряхнул тряпку, кошка недовольно сдвинула уши. Я посмотрела на нее, потом на закрытый футляр.

— А вы?

— Я помню все.

— Значит, для вас разговор продолжается, а для нее…

— Для нее он начинается. Не совсем с пустого места. Она доверяет собственному журналу, знает мои расценки и результаты проверок. Иногда к вечеру мы снова приятели. Иногда весь день спорим.

— Почему вы не сказали вчера?

— Вы не понимали меня. И у вас хватало забот.

Он произнес это спокойно, без упрека. От спокойствия мне стало неловко за свой вопрос.

Я вынула рисунок.

— Вот. Тут брови получились гораздо тяжелее, чем нужно. Это моя вина, вы не были таким грозным.

Он взял лист за края. На мгновение угол его рта дрогнул.

— А подбородок?

— Подбородок ваш. За него я не отвечаю.

— Хорошо, что мы сразу разделили ответственность.

Он еще немного рассматривал рисунок, затем перевел взгляд на меня.

— Вы узнали меня до того, как достали лист?

— Я увидела вас в дверях. Вы стояли боком и показывали строку в журнале. Конечно, узнала.

— И помните, как я смеялся?

— Вы смеялись над очень плохой актрисой.

Он выдохнул и опустил глаза к рисунку. Я поняла, что вопрос был задан всерьез, и перестала улыбаться.

— Леон, я правда помню.

— Верю.

Мы помолчали. Мне хотелось сказать что-нибудь утешительное, но всякая готовая фраза выглядела рядом с его футляром дешево.

— Это из-за того, что я пришла оттуда? — наконец спросила я.

— Возможно. Я никогда не разговаривал с чужемирным гостем два дня подряд. В Лиаре они бывают редко. Сейчас, насколько мне известно, вы одна.

Он не сказал, что ждал меня. Не придвинулся. Только аккуратно положил рисунок в папку, которую я держала на коленях.

— Оставьте пока у себя. У меня сегодня пыльная работа.

— Вы уверены? Я хотела подарить.

— Тогда подарите, когда найдем для него более подходящее место.

Я согласилась и тут же почувствовала, что у разговора появилось продолжение.

К Мирте я вернулась к обеду. Она стояла в общей комнате на стремянке и пыталась снять со шкафа деревянную раму. Увидев меня, спросила:

— Понимаешь теперь?

— Все, кроме причины, по которой вы делаете это одна.

— Потому что все остальные задают вопросы снизу. Подержи.

Я подхватила раму. Она оказалась легче, чем выглядела. Мирта спустилась, отряхнула ладони и забрала из моих рук бумагу об оплате.

— Семь дней. Хорошо. Комната остается за тобой. Если захочешь задержаться, поговорим отдельно. Вода внизу, еда утром, лестницу после полуночи не топать. Здесь живут люди, которые умеют сердиться даже во сне.

— Художники?

— Разные. Но художники громче всех.

Она указала на мою папку.

— Посмотрю вечером, если ты не против. Феликс сказал, что ты работаешь для театра.

— Иногда. Больше пишу портреты.

— Тем лучше. Для театра многие работают, а лица у них выходят как мебель.

Я рассмеялась. Мирта взяла раму, приставила к стене и ушла в глубину дома, уже споря с кем-то о длине полотна.

В комнате я разложила документы на столе. Билет, разрешение, оплаченная неделя. Все, чего я требовала ночью, существовало теперь на бумаге, и это действительно помогало.

Рядом лежал первый рисунок Леона. Я убрала его в папку осторожнее остальных.

Потом достала блокнот и под записью о возвращении домой добавила две строки: «Леон Вельсар. Верхний подъем, мастерская Доры».

Написала и задумалась, зачем это сделала.

Адрес мне был нужен. Имя я и так помнила.

Глава 3. Человек при документах

На следующее утро я обнаружила внизу Леона. Он стоял возле стола Мирты, держа в одной руке шапку, а в другой — свое удостоверение. Мирта изучала карточку с откровенным недовольством.

— Зачем мне это? — спросила она. — Я помню, что вы привели гостью. Феликс записал ваше имя в книге.

— Чтобы вы знали, кому ее отдаете.

— Я никому ее не отдаю. Ася, тебя спрашивают.

Я остановилась на последней ступени. Леон повернулся, и выражение его лица изменилось раньше, чем он успел что-нибудь сказать.

— Доброе утро, — произнесла я. — Вы рано.

— Дора отправила меня за канатами к нижнему складу. Думал, вам будет интересно посмотреть город. Но если у вас дела…