Попаданка с запасом лета. Весну не запирают

Тоня прижала ладонь к губам. Сначала получалось удерживать все внутри, но потом из нее вырвался короткий звук, от которого стало страшнее, чем от воды, шедшей к потолку.

За дверью остановились шаги.

— Войти? — спросила Эдна.

Тоня покачала головой, хотя этого было не видно.

— Нет. Я сейчас.

Шаги не ушли сразу. Эдна постояла, потом поставила что-то у двери и спустилась по лестнице.

Тоня открыла лишь через несколько минут. На полу была чашка воды и чистый небольшой платок.

Она взяла их, заперлась, разделась. Легла, повернувшись к сундуку. В темноте не было видно ни доски, ни полоски ткани. Приходилось верить, что они еще здесь.

За стеной скрипнула балка. Во дворе кто-то задвинул засов. Жизнь чужого дома укладывалась спать, не дожидаясь, пока Тоня найдет в ней свое место.

Она закрыла глаза и мысленно сказала Вере, что не хотела пропадать. Несколько раз, очень отчетливо, словно сестра могла расслышать это сквозь дождь.

Глава 3. Шов толщиной с палец

Утром Тоня несколько мгновений лежала совершенно спокойно. За окном стучало дерево, по коридору шли, где-то наливали воду. Она еще не открыла глаза и успела решить, что ночевала у Веры. У сестры старая яблоня тоже доставала веткой до стены.

Потом вспомнила, что Вера переехала. В той квартире сестра не жила уже пять лет.

Тоня села. На сундуке лежала доска с кромкой, а возле кровати стояли две домашние туфли. Одна так и осталась жесткой по краю, где высохла чужая вода.

Она оделась в свое. Брюки и свитер возвращали хотя бы привычный силуэт. В зеркальце над сундуком поместилась половина лица: припухшие веки, залом на щеке, прядь, которую она всегда заправляла за ухо. Все свое. Никакой ошибки с чужой жизнью, которую можно было бы кому-то вернуть.

Эдна ждала в прачечной. На столе уже стоял таз с чистой водой, лежали пустое белое полотно и тонкая деревянная палочка. Серый пух вчерашней занавески она собрала в плоскую коробку.

— Сначала поешь, — сказала она.

— Сначала скажите.

Эдна пододвинула стул.

— Тогда садись.

Тоня не села. Прижала доску к груди, как папку, которую несут на неприятный разговор с начальством.

— Я проверила узор и старую метку, — начала Эдна. — Это действительно обводное полотно нашего дома. В прежние времена такими обходили поврежденные участки погодной сети. У ткани две согласованные стороны; если открыть их во влажном состоянии, между ними получается короткий путь. Это полотно потеряли очень давно. Как оно оказалось у вас, я не знаю.

— А куда оно должно было вести?

— К своей посадочной раме. Ты упала туда, где она раньше стояла. От нее осталась только перекладина.

Тоня посмотрела на потолок. Вчера он представлялся случайным потолком чужого мира. Теперь в нем появился адрес. Адрес был, обратной дороги пока не было.

— Сделайте другой такой путь.

Эдна положила на стол ладони.

— Для целого прохода нужна вся основа и обе рабочие стороны. Остались кромка и волокна. Из них нельзя восстановить полотно.

— Можно сшить.

— Шов удержит два куска материи. Здесь почти нет кусков.

— Другое взять.

— Такого нет. Обычное погодное не умеет связывать места.

— Где-нибудь еще?

Эдна помолчала. Тоня увидела, как она выбирает слова, и заранее возненавидела любое утешение, которое можно было выбрать таким образом.

— Я не знаю способа вернуть человека туда, откуда пришла ты. В наших книгах его нет. Я могу показать тебе все, что сохранилось об этом обводе. Могу ошибаться в том, чего не знаю. Но обещать возвращение мне нечем.

Тоня наконец села. Доску положила на колени.

Вчера она боялась, что Эдна не захочет помочь. Этот страх оставлял простор: можно уговорить, заплатить, найти другого человека. Теперь добрая или недобрая воля женщины напротив почти ничего не меняла.

— Давайте попробуем, — сказала она.

— Можно проверить край. Только без рывков.

Они уложили полоску на белую ткань. Эдна смочила губку и отжала ее так тщательно, что на камень не упало ни капли. Провела по краю. Кромка зашевелилась, свернулась желобком. Тоня наклонилась ближе. Внутри было темно, но эта темнота ничем не напоминала комнату, в которую можно заглянуть через щель. Она просто не пропускала взгляд.

— Еще воды.

— Пока достаточно.

Эдна поднесла деревянную палочку поперек. Края ткани медленно сомкнулись вокруг нее, но не пустили внутрь. Палочка осталась лежать снаружи.

Тоня осторожно взялась за два угла. Ей казалось, стоит раздвинуть края, и она наконец увидит, что за ними. Она потянула совсем чуть-чуть. Нити побелели, и по одному стежку побежала крохотная трещина.

— Стой.

Эдна не повысила голоса. Этого хватило.

Тоня разжала пальцы. Желобок выпрямился, оставив на мокром дереве темную узкую полоску. Ни двери, ни запаха балкона. Только вода.

— Если растягивать, отверстие не станет больше, — сказала Эдна. — Рассыплется то, что еще держится. Кромка не заменяет основу.

— Я поняла.

— Тоня...

— Я поняла с первого раза. Просто мне нужно было руками.

Эдна кивнула. Убрала палочку, вытерла стол. Движения были нарочито неторопливыми, будто она давала Тоне возможность выбрать, уйти или остаться.

— Кто тебя ждет? — спросила она наконец.

Тоня смотрела на светлый шов.

— Сестра. Вера. Ей двадцать девять. Она младше на пять лет и все равно думает, что должна за мной присматривать. Родителей давно нет. Мы с ней... — Тоня провела пальцем по краю доски. — Мы иногда две недели не видимся, живем в разных городах. Но сообщения. Фотографии какие-нибудь глупые. Что приготовила, кого в автобусе встретила. Она умеет делать вид, что просто спрашивает про ужин, хотя на самом деле проверяет, не засиживаюсь ли я опять на работе.

— Муж?

— Нет. И детей нет. Я живу одна. Это не значит, что меня можно потерять без последствий.

— Я этого не говорила.

— Знаю.

Тоня поджала губы. Ей хотелось оправдаться за грубость, но извинение сейчас потянуло бы за собой все остальное. Она и так держалась за край стола слишком крепко.

— У вас человек пропал бы, его бы искали?

— Да.

— А что сказали бы тому, кто остался? Если ничего не нашли?

Эдна опустила глаза.

— Не знаю хороших слов на такой случай.

Тоня вдруг поняла, что благодарна ей именно за это. За отсутствие хороших слов. Они сидели в прачечной, в которой пахло влажным деревом, и Эдна не пыталась превратить неизвестность в надежду только потому, что так легче закончить завтрак.

Тоня поднялась.

— Я пока не могу есть с вами за столом. Можно я возьму хлеб и посижу во дворе?

— Можно.

На ступеньках было прохладно. Она отломила кусок хлеба, положила рядом, потом снова взяла. Над воротами пролетающая птица уронила короткую звонкую трель. На Земле сейчас уже обнаружили бы ее отсутствие на утренней смене. Старшая диспетчер сначала позвонила бы сама, потом попросила кого-нибудь зайти. Тоня представила, как чужая рука трогает незапертую балконную дверь, и зажала хлеб в кулаке.

Она не могла ни помочь им искать, ни остановить поиски. Это бессилие не умещалось внутри; хотелось поднять тяжелое, вымыть большое, стереть что-нибудь до настоящей чистоты. Хотелось доказать хотя бы собственным рукам, что от них еще бывает толк.

Когда Эдна вышла за ведром, Тоня спросила:

— У вас работа есть?

— Есть. Пустую кладовую надо разобрать, полки и снятые полотна промыть. За нее и вчерашнюю стирку дам пять мелких. Еда и комната отдельно, пока работаешь.

— Пять мелких — это сколько?

Эдна объяснила: простой обед стоил одну, хорошая обувь много больше, цена мешка крупы зависела от дороги и времени. Ничего, кроме труда на несколько дней, эти пять монет не обещали. Тоня все равно выпрямилась.

— Когда заплатите?

— После приемки. Я должна пересчитать пустые и убедиться, что ни одного полного между ними нет. Сама покажу каждую полку, куда можно лезть.

— Договорились. Только если выяснится что-нибудь про обвод, вы сразу скажете.

— Скажу.

Эдна протянула руку. Тоня пожала ее, удивившись этому деловому жесту. Плата была маленькой, соглашение временным, зато никто не вручал ей чужой дом вместе с обязанностью немедленно полюбить его.

Кладовая находилась внизу, за прачечной. У стены стояли пустые ящики, на полках лежали серые и белые свертки. В дальней части висела плотная завеса с черной каймой. Эдна отметила мелом столб перед ней.

— До этой черты. Дальше крепления старой основы. Я сама разберу, что можно трогать.

Тоня кивнула и взялась за ближние полки.

К полудню они вытащили во двор два ящика. Под ними обнаружились мышиные следы и потерянная деревянная пуговица. Тоня подмела, вымыла пол и даже почувствовала короткое удовлетворение. В любом мире между грязной доской и чистой оставалось понятное расстояние.

За водой пришлось идти к уличному колодцу: домашний бак опустел. Эдна дала ей пару ведер на коромысле. Тоня попробовала устроить его на плече и едва не ударила ведром в косяк.

— По одному донесу.

— Дольше, зато меньше разольешь, — согласилась Эдна.

У колодца стояла широкоплечая женщина в синем платье и спорила с молодым возчиком, который привязал лошадь слишком близко к желобу.

— Митр, твой конь у меня опять пьет прежде ведра.

— Он букв на очереди не читает, Дора.

— Ты читай за него.

Возчик рассмеялся и отвел лошадь. У него были похожие на Радановы светлые глаза, но лицо еще не привыкло держаться серьезно. Он перехватил Тонино ведро, поставил под струю, спросил, не к Эдне ли она. Тоня ответила. Женщина сразу обернулась.

— Так ты та гостья? Я Дора Сивец. Постоялый двор через две улицы, над нижним мостом. Эдна вчера говорила, ты помогаешь ей с полотнами.

— Обычные полки умею. Погоду пока только под присмотром.

— Мне как раз обыкновенный погреб. От стены отсырело. Эдна обещала прислать кого-нибудь с теплом, просушить верхний угол. А у меня два воза прибудут, некогда самой бегать.

Тоня хотела сразу согласиться. Работа у другого человека означала, что она уже могла существовать за пределами милости одной Эдны. Но вспомнила побелевшую нить обвода и заставила себя задержать ответ.

— Я у нее спрошу. Если покажет, что делать.

Дора одобрительно кивнула.

— Спрашивай. Мне в погребе храбрость без надобности. Мне там сухо надо.

Она подняла полное ведро. Митр попытался помочь, получил легкий тычок локтем и пошел к лошади.

Тоня донесла воду двумя ходками. На второй уже нашла, как держать ведро, чтобы дужка меньше врезалась в ладонь. Эдна выслушала просьбу Доры, нахмурилась, сказала, что посмотрит погреб сама сегодня, а Тоня завтра сможет закончить простой участок, если все окажется обычным.

— Сегодня сначала полки, — добавила она. — И не пытайся купить право на комнату всей работой в городе. На эту ночь мы уже договорились.

Тоня опустила пустое ведро. Замечание попало слишком точно, чтобы отшутиться без стыда.

— Мне легче, когда я что-нибудь делаю.

— Тогда делай то, чему успела научиться.

К вечеру Эдна ушла к Доре, оставив Тоне только верхние пустые полотна. Тоня раскладывала их на столе, проверяла побелевшие стежки. На третьем опять попался двойной плоский узел. Она не стала тянуть длинный конец. Ослабила поперечную перемычку, повернула короткий край. Ткань послушно разошлась.

Из-за дальней завесы донесся шорох.

Тоня подняла голову. Подождала. В доме было тихо; с улицы долетало колесное дребезжание, на кухне потрескивала остывающая печь.

— Эдна?

Никто не ответил.

Она подошла к меловой черте. Черная кайма висела неподвижно, хотя секунду назад Тоне казалось, что ткань шевельнулась. За ней пахло землей, которую долго держали в закрытом ящике.

Тоня не переступила черту. Поставила на пол пустой кувшин, чтобы не забыть спросить хозяйку, и вернулась к работе. На этот раз ей очень хотелось, чтобы чужое предупреждение оказалось достаточным объяснением.

Глава 4. Овощи, которые не дождались зимы

Дора встретила Тоню на следующее утро с пустым блюдом в одной руке и сапогом в другой.

— Не спрашивай, — сказала она прежде, чем Тоня успела поздороваться. — Блюдо мое, сапог постояльца, постоялец уверяет, что оставил его возле своей двери. Если встретишь второй сапог, принеси. Пусть хоть пара будет, раз правды не добиться.

Она поставила сапог на лавку, блюдо унесла на кухню. Оттуда доносились голоса, скрип половиц и сердитое шипение воды, попавшей на горячий противень. Постоялый двор был полон обычной утренней суматохи. За столом возле окна двое мужчин складывали дорожные бумаги, женщина поправляла на плече ремень тяжелой сумки. Всем требовалось что-то свое и немедленно.

Тоня задержалась у дверей. Она хорошо знала такое время суток: когда каждый опоздавший уверен, что весь порядок устроен специально против него. В этом доме работали без нее много лет, но происходящее было понятным. Впервые с переноса ей захотелось улыбнуться людям без усилия.

— Погреб там? — спросила она, когда Дора вернулась.

— Под лестницей. Эдна вчера все осмотрела, показала, где сушить. Стену я уже протерла. Осталась полка в углу. Полотно мое, на ящике.

— Она сказала открывать одну складку и дать воздуху выйти в дверь.

— Так и делай. Плату обсудим, когда закончишь. Только наверху ничего не передвигай: там полный мешок крупы, одной не поднять.

Дора посмотрела Тоне в лицо и вдруг смягчила голос:

— Завтракала?

— Да.

— Хорошо. А то Эдна сперва заставит десять раз перепроверить, потом вспомнит про еду. Она всегда такая была.

Дора исчезла на кухне, а Тоня спустилась по ступенькам. Погреб занимал место под половиной дома. Свет из маленького окна падал на ряды деревянных ящиков. Капустные кочаны лежали на соломенных подстилках; морковь была пересыпана песком, репа сложена отдельно. Под потолком на широкой подвесной полке стоял мешок крупы, рядом висели связки лука.

В углу темнело пятно сырости. Вода не текла, лишь медленно проступала между камнями. Эдна еще вчера показала Тоне, где оставить проход для воздуха. Надо было поставить решетку, раскрыть одну складку перед стеной, потом проверить, стала ли сухой поверхность.

Тоня сделала все, как учили. Рыжеватое полотно отдало тепло, воздух потек к лестнице. Она перевернула песочную меру и села на нижнюю ступеньку.

Наверху спорили о счете. Дора отвечала без раздражения, хотя голос мужчины становился все громче. Тоня поймала себя на желании вмешаться. Очень знакомая задача: сначала отделить тех, кому действительно надо уехать, от тех, кто просто хочет быть услышанным. Но ее попросили высушить угол, а не устраивать людям отъезд.

Когда песок закончился, поверхность стены стала светлее. Нижняя доска все еще была влажной. Тоня коснулась ее пальцем, посмотрела на светлеющий шов и решила, что можно сэкономить время. Если подвинуть решетку ближе к полке, тепло достанет и доску, и задние края ящиков.

Она сдвинула решетку. Та зацепилась ножкой за полотно, вытянула его из складок. Под первым швом показался еще один, почти черный. Тоня остановилась. Надо было позвать Дору и спросить, где здесь край одной доли: на старой ткани линии сбились, сбоку лежала лишняя складка.

Наверху зазвенела разбитая посуда. Дора коротко и совсем нехорошо выдохнула.

Тоня расправила еще немного.

Тепло пошло сильнее, и ей показалось, что наконец получается как надо. Она завернула ближайший угол, оставила середину открытой. За ящиками быстро подсыхала темная доска. Можно было закончить, не отвлекая хозяйку, не стоять в очередной раз с глупым вопросом.

Потом пришел мужчина с двумя тюками и загородил лестницу. Ему нужно было поставить вещи в прохладу до отъезда. Тоня объяснила, что в углу сушат стену, показала другое место. Он уперся: Дора всегда разрешала именно здесь. Пока они спорили, дверь наверху захлопнулась от сквозняка.

В погребе стало душно.

Тоня ощутила это не сразу. Сначала вспотела спина, потом к губам прилип сухой теплый воздух. Она обернулась к решетке и увидела, что темных линий на ткани больше, чем должна была открыть. Шесть складок, слипшихся во время хранения, расправились одна за другой. Теперь они отдавали запас одновременно.

Тоня бросилась к полотну. От него не обжигало кожу, но под решеткой собрался тяжелый горячий воздух, которому некуда было уйти. Она стала складывать ткань мокрыми от пота руками, запуталась в углах, распустила один из уже закрытых.

— Дверь откройте! — крикнула она мужчине. — Наверх, настежь!

Он загремел тюками и бросился по лестнице.

Тоня наконец свернула полотно. Тишина после шороха показалась очень громкой. На капустных листьях выступили прозрачные капли. Верхний слой моркови над теплой доской потемнел от влажности. Между холодной каменной стеной и внезапно нагретым воздухом вода собиралась везде, где Тоня меньше всего собиралась ее оставить.

Она схватила пустую корзину. Надо было немедленно вынести овощи на воздух. Подняла первый ящик, поняла, что не удержит, поставила обратно. Тогда решила убрать хотя бы мешок крупы с подвесной полки: вода капала как раз на него.

Она помнила, что Дора велела не передвигать верхнее. Помнила очень отчетливо, пока подставляла табурет.

Край мешка сдвинулся легко. Середина осталась на месте. Тоня потянула сильнее, ткань зацепилась за выступающий гвоздь. Она почувствовала сопротивление, но уже не могла удержать тяжесть.

Шов разошелся.

Крупа посыпалась на табурет, на плечи, на мокрый пол. Тоня прижала ладони к дыре, пытаясь остановить поток. Мешок медленно заваливался набок. Когда в погреб вбежала Дора, он лежал поперек полки, и из него все еще сыпалось в грязную воду.

Несколько секунд Дора просто смотрела.

— Зачем? — спросила она.

Тоня спустилась с табурета. На шее и в волосах застряли зерна.

— Тут очень нагрелось. Я хотела вынести, пока...

— Зачем ты тронула мешок?

— На него капало.

— Я что сказала?

Тоня открыла рот. Можно было рассказать про слипшиеся складки, чужие тюки, захлопнувшуюся дверь. Все это случилось на самом деле. Ни одно из этих обстоятельств не поднимало ее на табурет.

— Не трогать.

Дора перешагнула через рассыпанную крупу, коснулась капустного кочана, развернула внешний лист. Под ним выступила влага. Она пошла вдоль ящиков, проверяя один за другим. Тоня не решалась двинуться. Слышала, как наверху кто-то спрашивает о завтраке, и хотела, чтобы этот голос замолчал хоть на минуту.

— Мне бы еще стол накрыть, — сказала Дора тихо. — И гостей выпроводить. Теперь нужно все перебирать. Это уже на хранение не пойдет.

— Можно быстро приготовить часть. Раздать...

Дора повернулась.

— Ты кому раздавать решила?

Тоня опустила глаза.

— Я не решила. Просто думаю, что еще можно спасти.

— А я, по-твоему, не думаю?

На лестнице показался Радан. За ним спускался мужчина, ставивший тюки.

— Там жарко, — объяснял он. — Я только вещи хотел оставить. Она все сама...

— Унеси тюки, — сказал Радан.

— Так я же не виноват.

— Сейчас ты стоишь в проходе. Унеси.

Мужчина послушался. Радан оглядел помещение, сразу открыл низкое окно, потом снял с петель верхнюю дверь. Дора принесла корзины. Они начали выносить ящики. Тоня взяла ближайшую и встретилась с Радановым взглядом.

— Не полную, — сказал он. — Половину пересыпь. Лестница узкая, с тяжелой не повернешь.

Она кивнула. Ни упрека, ни утешения. Пока у нее была работа, она могла не стоять посреди сделанного.

Во дворе Дора разделила стол на две части. Сюда то, что можно пустить на кухню в ближайшие дни. Туда то, что еще годилось для недолгого хранения после просушки и переборки. Большинство овощей еще выглядело крепким. Дора отбирала целые корнеплоды для просушки, а кочаны проверяла один за другим, отгибая наружные листья. Там, где под ними задержалась влага, надрезала кочерыжку и откладывала капусту к кухонным корзинам.

— Эти сразу в дело, — сказала она, заметив Тонин взгляд. — Может, и вылежали бы. Только я уже не стану проверять это зимой, когда новую телегу не дождешься. Будем резать, варить, искать, кто возьмет лишнее сейчас.

Тоня перенесла следующую корзину. Овощи не исчезли, но вместо нетронутого запаса у Доры теперь были дни лишней работы и покупка замены до закрытия дороги.

— У вас ведь зимы нет, — тихо сказала Тоня, не понимая, зачем спрашивает именно сейчас.

Дора долго смотрела на нее, прежде чем ответить.

— У нас нет. А по ту сторону перевала есть. Как дорогу занесет, возы и не идут. Ты думаешь, если здесь тепло, крупа сама в миску сыплется?

Тоня взяла следующий кочан. Нож соскользнул по мокрой поверхности. Она положила его и вытерла руки о передник.

К полудню под навесом отдельно стояли овощи для просушки и несколько корзин для срочной переработки. Часть зимнего запаса уцелела, но все отложенное к кухне предстояло заменить. Хорошей крупы в мешке осталось совсем немного: почти вся высыпалась вниз, пропиталась грязной водой и перемешалась с песком. Тоня трижды подходила к рассыпанному, словно могла придумать более удобную правду, и каждый раз отходила.

Радан вернул дверь на петли. Дора села на край стола, положила ладони на колени.

— Сколько я должна? — спросила Тоня.

Дора коротко рассмеялась.

— А сколько у тебя есть?

— Пока ничего. Эдна заплатит, когда закончу кладовую. Еще могу работать.

— Ты уже поработала.

Тоня вздрогнула. Дора заметила, но не отвела глаз.

— Мне от твоего расстройства овощи обратно не уложить. Я их собирала, покупала, перебирала. Мужа шесть лет нет, я весь дом сама держу. Не бедствую, если ты об этом думаешь. Только это не значит, что мне можно потерять столько еды и сказать: всякое бывает.

— Я так не скажу.

— Уже предлагала раздать.

Тоня стиснула пальцами край передника. На языке вертелась глупая шутка про то, что ее лучше не подпускать к стратегическим запасам. Она даже вдохнула, чтобы произнести ее, и вовремя увидела Дорины руки. Красные от воды, с капустным соком на пальцах. Шутка осталась во рту тяжелой и ненужной.

— Я торопилась закончить, — сказала Тоня. — Увидела второй шов, могла остановиться. Не остановилась. Мешок тоже не надо было трогать. Мне хотелось все исправить прежде, чем вы придете.

Дора посмотрела на нее без всякого смягчения.

— Теперь пришла. Исправляй при мне.

Они договорились о мешке хорошей крупы и работе в счет овощей. Дора не назвала срока, но предупредила, что работа понадобится настоящая: таскать воду, мыть, перебирать новые закупки, отмывать погреб. Все, к чему Тоню допустят. За сегодняшний день платы не будет.

Тоня попросила записать. Дора принесла лист, написала несколько строк и дала ей посмотреть. Подпись у Тони вышла кривой; перо цеплялось за бумагу. Она узнала собственный росчерк только по длинной нижней черте.

Радан все это время возился с нижним дверным упором. Когда Дора ушла на кухню, он выпрямился.

— Не ставь себе срок, которого не знаешь, — сказал он.

— Вы все слышали?

— Здесь двор небольшой.

— Я не просила заплатить за меня.

Он нахмурился.

— Я и не собирался. Упор сломан, дверь будет захлопываться. Пусть пока ставит тяжелый камень. Позже заменю.

Тоня почувствовала, как горят уши.

— Простите. Я сегодня любую фразу слышу заранее.

Радан протер петлю тряпкой и убрал ее в карман.

— Понимаю. Но со мной лучше дождаться конца.

Он ушел через кухню, по дороге взяв у Доры пустые корзины, которые нужно было отнести к воротам. Тоня осталась во дворе. Под навесом капала вода с вымытых овощей. Каждая капля будто продолжала считать то, чего она уже не могла вернуть.

До вечера она мыла погреб обычной водой, выметала зерна из щелей и носила грязь наверх. Дора не разговаривала с ней без необходимости. В какой-то момент поставила на ступеньку миску с едой и сказала:

— Поешь. Потом последнюю стену.

Тоня взяла миску. Не стала принимать это за прощение. Ей дали еду, потому что день был длинным, а работа еще оставалась.

В Погодный дом она вернулась с мокрыми рукавами и клочком бумаги о долге. Эдна выслушала все стоя.

— Ты раскрыла больше одной складки, — сказала она.

— Вы показали одну складку. Я открыла остальные. Это мое.

Эдна потерла переносицу, потом убрала руку.

— Завтра к погодным запасам не подходишь. Пустое можно, при мне.

Тоня кивнула.

Ей хотелось, чтобы запрет возмутил ее и вернул хотя бы часть привычной уверенности. Но после длинного дня он принес почти облегчение.

Глава 5. Женщина за полотном

После ужина Тоня принесла в кухню корзину пустых полотен.

Эдна подняла голову от длинного списка.