Попаданка с запасом лета. Весну не запирают

Лилия Романова

Попаданка с запасом лета. Весну не запирают

Глава 1. Занавеска от чужого дождя

Тоня успела подумать, что Вера опять окажется права насчет ее любви к дешевым вещам, когда мокрая занавеска потянула ее с балкона.

Не ветер. Ветер дул в лицо, холодный, с мелкими брызгами. Ткань тянула в другую сторону, туда, где за ней полагалось быть облупленной стене. Тоня уперлась пяткой в порог и вцепилась в край обеими руками. Выпустить старую тряпку было разумнее всего. Еще разумнее было не выходить в грозу в домашних туфлях. Только плотное полотно, купленное на субботнем развале, прилипло к пальцам так, что она не могла их разогнуть.

Час назад надо было позвонить сестре и узнать, подошел ли ей отрез. Тоня сама отхватила его, пока гостила у Веры: на маленькое кухонное окно как раз хватало. Теперь вспомнилась не кухня, а сестрина рука с ножницами. Вера хотела подровнять неровную кромку; Тоня остановила: пусть остается, там интересная вышивка.

По этой самой вышивке сейчас бежало белое свечение.

— Да отцепись ты, — сказала Тоня, еще надеясь, что с вещью можно договориться тоном человека, который тринадцать лет объяснял пассажирам, почему автобус без водителя никуда не поедет.

Раздался треск. Стена за полотном ушла в глубину, будто ее стремительно отодвигали вместе со всем домом. Между двумя мокрыми слоями открылась щель. Тоня увидела сквозь нее желтую плитку, деревянную перекладину и чужое лицо.

Пожилая женщина по ту сторону вскинула руки.

Потом балкон исчез.

Тоня упала на колени, больно ударилась о каменный бортик и оказалась по пояс в воде. Чужая женщина держала ее за ворот свитера. Ткань, намотанная на Тонино запястье, все еще тащила назад, но теперь назад был потолок с темными балками. Вода стекала туда, поднимаясь по натянутому полотну вопреки всему, что вода умела делать до сегодняшнего дня.

— Руку сюда! — крикнула женщина. — Вторую! Край брось!

— Я не могу его бросить, он сам!

Женщина схватила со стены деревянную лопатку, просунула между тканью и Тониной ладонью. Полотно лопнуло с сухим резким звуком. Ее рвануло вперед, и женщина, охнув, села на пол вместе с ней.

Наверху что-то шуршало, оседало. В лицо полетели светлые волокна. Тоня зажмурилась, прикрыла рот ладонью. Когда она снова смогла посмотреть вверх, под потолком висела обыкновенная перекладина. С нее свисало несколько оборванных нитей. За ними была стена.

Та самая стена, которой раньше не существовало.

— Ноги целы? — спросила женщина.

Тоня посмотрела на свои ноги. Одна домашняя туфля сохранилась, другая плавала в каменном корыте возле зеленой щетки.

— Кажется.

— Тогда вставай. Только за стойку не хватайся.

Голос был сердитый и такой деловой, что Тоня послушалась. Поднялась, придерживая свитер, с которого лилась вода, и поняла: женщина тоже промокла. На ней были темная юбка, полотняная рубаха и длинный серый передник. Седые волосы заколоты двумя деревянными шпильками. Одна выбилась и теперь торчала почти поперек, отчего суровое лицо казалось еще суровее.

— Я вам ее поправлю, — сказала Тоня и потянулась к шпильке.

Женщина отшатнулась.

— Ты бы сначала о себе подумала.

Тоня опустила руку. Это было справедливо. О себе следовало подумать немедленно, только она пока не могла решить, с какой именно части себя начинать.

В маленькое высокое окно падал солнечный свет.

За полминуты до этого за ее балконом была гроза. Темный октябрьский день, голые верхушки тополей, оранжевая машина у подъезда. Здесь за окном колыхались зеленые листья, и на подоконнике грелась толстая муха.

— Где я?

Женщина медленно вытащила шпильку, свернула распавшийся узел волос и заколола заново.

— В Погодном доме. Орлин. Меня зовут Эдна Рем. А тебя?

— Антонина Берестова. Тоня. Какой Орлин? Это далеко от...

Она назвала свой город.

Эдна не переспросила. Внимательно посмотрела на нее, потом на мокрые обрывки под ногами.

— Где ты взяла полотно?

— На рынке. У женщины. Она еще старые чашки продавала и скатерти. Я хотела занавеску. Сначала постирала, оно очень плотное, я решила, пусть еще дождем промоет. Веревка у меня на балконе провисает, я вышла перехватить угол. — Тоня слышала, что говорит все быстрее, и не могла остановиться. — Я его не крала. Если оно ваше, заберите, только покажите мне, как назад. У меня дверь на балкон открыта.

Последние слова прозвучали беспомощно. Открытая дверь, мокрый пол на кухне, телефон на столе, который она не взяла с собой, потому что вышла на одну минуту. Вера позвонит, а телефон останется лежать возле миски с прищепками.

Эдна нагнулась и подняла уцелевшую туфлю.

— Сначала вытрем тебя.

— Мне надо назад.

— Я услышала.

— Вы так сказали, будто сейчас принесете полотенце, а потом я передумаю.

Эдна протянула ей туфлю. Ее пальцы оказались крепкими, узловатыми, с белыми полосками нитей в складках кожи.

— Сейчас я принесу полотенце, потому что ты дрожишь. После поговорим. Там, откуда ты пришла, сухому человеку тоже легче думать?

Тоня хотела возразить, но подбородок у нее действительно трясся. Она кивнула.

Вслед за Эдной пришлось пройти через длинную комнату, где на деревянных решетках лежали свертки. Одни были перевязаны желтой бечевой, другие синей. Под потолком висели пустые рамы, похожие на сушилки для белья. На каждом столбе прибита дощечка с надписью. Буквы Тоня понимала, хотя написаны они были странно, с короткими хвостиками: «Пустое», «Влажное», «До проверки не трогать».

Последняя надпись почему-то успокоила ее сильнее всего. Значит, даже здесь существовали люди, которым приходилось объяснять очевидное.

В кухне пахло печеным луком. На столе стояли две миски, но вторая была перевернута, а возле первой лежали хлебные корки и нож. Эдна достала из сундука широкую рубаху, юбку с завязками и старый передник.

— Сними мокрое. За дверью крючок. Обувь поставь к печи, близко не двигай.

Тоня посмотрела на одежду.

— Я потом верну.

— Вернешь.

Это простое согласие было почти обещанием будущего. Не доброго, не понятного, но такого, где одежду можно вернуть. Тоня разделась за узкой дверью, ведущей в чулан, и долго не могла вытащить ногу из мокрой штанины, зацепившейся за пятку. Сердилась на нее до слез. Все, что случилось, было слишком большим, чтобы с этим сразу справиться, а штанина поддавалась хотя бы рукам.

В свитере обнаружилась полоска полотна. Она прилипла к боку и сохранила старый узор: двойную линию с короткими поперечными стежками. Тоня сняла полоску осторожно. Не выбросила. Если целая вещь привела ее сюда, кусок по крайней мере оставался доказательством, что это случилось с ней, а не приснилось.

Когда она вышла, Эдна уже разливала похлебку. На плите тихо постукивала крышка, обычная, железная. Тоня села, обхватила теплую миску ладонями и только тогда заметила, что у хозяйки тоже дрожат пальцы.

— Вы испугались? — спросила она.

— Меня довольно давно никто не сбивал с ног в собственной прачечной.

— Простите.

— Ешь.

Тоня взяла ложку. Сначала ничего не почувствовала, кроме тепла. Потом различила лук, чечевицу, крупно нарезанную морковь. От этого стало хуже: у еды был слишком настоящий вкус. Во сне такой моркови быть не могло.

Она поставила ложку.

— Какой сейчас месяц?

Эдна назвала незнакомое слово. Потом, видимо заметив ее лицо, добавила:

— До южной осенней ярмарки двадцать три дня.

— Осенней. А листья зеленые.

— У нас зеленые.

— Почему?

— Здесь выдают погоду. По нужде. Сегодня двору полагается сухой день.

Тоня взглянула на окно. Под навесом сушились три небольших прямоугольных полотна. Одно, бледно-золотистое, чуть шевелилось, хотя листья за ним оставались неподвижны.

— Выдают, — повторила она.

Эдна промолчала. Дала ей доесть половину миски, убрала со стула стопку тряпок и села напротив.

— Ты сама расправила обвод?

— Я не знаю, что это.

— Ткань. Мокрая с двух сторон?

— Да. Дождь попал, и до того я стирала. Зачем с двух?

Эдна провела ладонью по столу, будто хотела убрать крошки, хотя там было чисто.

— Мне нужно посмотреть остатки. Не будем гадать за едой.

Тоне этот ответ совсем не понравился. На станции она сама так говорила, когда вместо времени прибытия знала только, что рейс еще не выехал. Отложенная беда редко становилась меньше.

— А дорога отсюда есть?

— Южная. Через перевал ходят возы.

— Мне бы увидеть.

Эдна посмотрела на ее слишком широкие рукава, потом поднялась.

— До ворот. Дальше сегодня сама не пойдешь. Одежда чужая, денег нет, улиц не знаешь.

Тоня едва не сказала, что ей тридцать четыре года и разрешений она не спрашивает. Но все три обстоятельства были верны. Она допила воду, поставила чашку точно на круглый след от прежней чашки и вышла следом.

Во дворе солнце стояло так низко, словно здесь уже наступил вечер. Деревянная галерея тянулась вдоль второго этажа. Внизу были двери кладовых; к одной пристроили узкий наклонный щит. Возле него валялись глиняные черепки и мокрый веник. Из стены торчал закрытый деревянный желоб, уходивший за двор к ограде.

— Это куда? — спросила Тоня, потому что смотреть на желоб было легче, чем поднимать голову.

— Старый отвод. Сейчас почти не используется.

— А щит?

— Служебный лаз. Из нижней кладовой под лестницу, потом в этот двор. Когда большую дверь заносило, через него таскали пустые рамы. Ступеньки крутые. Не ходи без света.

Эдна говорила так, как хозяйка говорит неожиданной помощнице, куда ставить ведро. Тоня запоминала, не собираясь оставаться.

Ворота открывались на улицу с каменной канавой посередине. Небольшие дома теснились под рыжими крышами. На противоположной стороне человек чинил колесо. Женщина с корзиной замедлила шаг, взглянула на Тоню, кивнула Эдне и пошла дальше. Никто не закричал, никто не удивился странной гостье. Из пекарни за углом тянуло теплой коркой.

А за крышами поднимались горы.

Тоня никогда не видела таких близких гор. Огромные серые склоны замыкали улицу с трех сторон, и лишь на юге между ними был широкий просвет с белой дорогой. Над дальним хребтом лежал снег. Настоящий, яркий, совершенно невозможный рядом с зеленой яблоней у ворот.

Она сделала шаг наружу, остановилась, снова шагнула. Эдна осталась у калитки.

— Орлин? — спросила Тоня, оборачиваясь.

— Орлин.

— В какой стране?

Ответ ничего ей не сказал. Она попыталась назвать соседние страны своего мира. Эдна слушала терпеливо. Когда названия кончились, на улице скрипнуло колесо; человек напротив ударил по ободу деревянным молотком, проверяя посадку. Так же размеренно у Тони за домом по вечерам стучал сосед, который бесконечно мастерил полку.

От этого сходства перехватило дыхание.

— Мне нужно кому-нибудь сообщить, — сказала она. — У меня сестра. Она в другом городе, не сразу хватится. Но на работу я должна завтра к семи. Меня начнут искать. У нас ищут, понимаете? Не сразу, наверное, я живу одна, но начнут.

Эдна подошла ближе. Не дотронулась.

— Понимаю.

— Нет, вы думаете, я просто хочу успокоиться. Я хочу узнать, что делать. Хоть что-нибудь. Мне надо позвонить, а я даже телефон не взяла. Он на кухне. Я ведь на одну минуту вышла.

Она повторила это еще раз и услышала, как глупо звучит. Будто длительность намерения имела значение для того, что с ней случилось.

Эдна подождала, пока Тоня вытерла лицо краем рукава.

— Сейчас мы вернемся. Я соберу то, что осталось. Ты покажешь каждый кусок, который принесла. Потом решим, что можно пробовать.

— Вы знаете, как?

— Я знаю, как не потерять остаток сразу. Для начала этого хватит.

Тоня в последний раз посмотрела на южную дорогу. По ней ехала повозка с круглым свертком на задке. Человек, сидевший на облучке, наклонился к спутнице, что-то сказал. Та засмеялась. Они возвращались куда-то, где их знали. Тоне очень захотелось возненавидеть их обоих за это легкое движение навстречу дому. Она испугалась собственного желания и отвернулась.

В прачечной солнце добралось уже до противоположной стены. Вместо большого полотна на полу лежала горсть сероватого пуха. Эдна принесла гладкую доску, начала собирать на нее волокна. Тоня присела рядом. Пальцы теперь слушались, и это казалось важным достижением.

— У меня есть еще вот это.

Она вытащила полоску из кармана передника.

Эдна замерла.

— Дай сюда. За самый угол.

Тоня протянула кромку, но в этот момент с мокрого свитера, переброшенного через руку, упала капля. Полоска вздрогнула. Ее края приподнялись, словно собирались обхватить невидимую трубочку, и в тесной прачечной отчетливо потянуло дождем с Тониного балкона.

Она дернулась к этому запаху всем телом.

Эдна успела подставить доску. Полоска легла на дерево; нити сжались и затихли.

— Тоня, — сказала Эдна совсем другим голосом, тихим и усталым. — Прошу тебя. Пока я не покажу, не расправляй мокрое полотно.

Глава 2. Двенадцать теплых складок

Эдна положила уцелевшую кромку на подоконник, подальше от воды, и прижала по углам двумя пустыми чашками.

— Ее нельзя сушить у огня. Оставим до утра.

— А если сейчас можно вернуться, а утром уже нет?

Тоня сама слышала, каким требовательным становится ее голос. Она стояла среди чужих тазов, в чужой одежде, и смотрела на две чашки так, будто Эдна нарочно загородила ими единственную дорогу. Женщина не ответила сразу. Сняла с веревки тонкое полотенце, вытерла руки, лишь потом повернулась.

— Если бы я знала такой срок, я бы тебе сказала. Сейчас край сворачивается, потому что осталась одна кромка. Потянешь, она распадется. Я не могу вернуть то, чего больше нет, но могу сохранить это до утра.

Тоня сунула ладони под мышки. Спорить было нечем, а согласиться значило пережить здесь ночь.

— Хорошо. До утра.

— Нужно высушить твою одежду. И мою тоже, раз уж мы обе купались.

Эдна подвела ее к низкому столу. На нем лежал узкий бурый сверток, прошитый темными поперечными стежками. Некоторые стежки почти сравнялись по цвету с тканью. Рядом стояла песочная мера в деревянной оправе.

— Это тепло. Собрали в сухой день, когда солнце нагрело каменную стену. Целая ткань принимает один отпечаток. Вот эта уже не удержит дождь, пока все тепло из нее не выйдет.

— Она как... мешок?

— Если тебе так понятнее, считай мешком. Только из мешка можно пересыпать зерно. Здесь придется снова ловить настоящий теплый день.

Тоня осторожно коснулась ткани. Бурая поверхность была прохладной.

— И почему она сейчас не греет?

Эдна подцепила ногтем край первой темной складки.

— Закрыта. Держи вот тут. Сухими пальцами. Теперь расправь одну, до шва. Следующую не тяни.

Тоня потянула. Складка раскрылась с мягким шорохом, и от стола повеяло теплом. Оно коснулось груди, шеи, потекло в широкие рукава. Тоня ахнула и отдернула руку.

— Не к печи подносить, — сказала Эдна, перехватывая полотно. — Само греет. Возьми свою рубаху, повесь над ним.

— Свитер.

— Пусть будет свитер. Только не положи сверху. Между ним и тканью должен ходить воздух.

Они растянули одежду на деревянной решетке. По мере того как из песочных часов ссыпались крупинки, одна темная прошивка светлела. Эдна дала Тоне самой сложить полотно. Тепло сразу стало слабее, потом исчезло.

Тоня провела рукой над столом. Воздух остался чуть нагретым, как возле закрытой духовки.

— Значит, если раньше свернуть, останется на потом?

— Остаток останется. Полная складка дает примерно десять минут, если греть небольшую комнату. На дворе хватит укрыть двоих, если они стоят близко. На всю улицу ее не растянешь, хоть сам разорвись.

— А если открыть две?

— Будет больше тепла сразу. И запас уйдет быстрее. Поэтому одну. Даже если тебе кажется, что слишком медленно.

Эдна посмотрела на Тоню поверх ткани. Тоня кивнула. Это правило было достаточно простым; она предпочла бы сейчас получить такие же правила для всего остального.

За дверью громыхнуло.

— Эдна, откроешь или мне опять через двор?

— Открыто!

В прачечную вошел мужчина с длинным деревянным шестом в руке. Пришлось пригнуться под перекладиной; выпрямившись, он едва не задел плечом висящую решетку. На нем была плотная серая куртка, сапоги в светлой грязи и ремень с привязанными к нему рукавицами. Волосы потемнели от пота на висках. На лице остался узкий чистый след там, где он вытирал лоб рукавом.

— Нижний желоб держит. Северный подпор опять... — Он увидел Тоню и остановился. — У тебя новая помощница?

— Гостья. Тоня Берестова. Радан Леск, смотритель северного водосброса.

Мужчина поставил шест так, чтобы тот не мог упасть, и кивнул.

— Добрый вечер.

— Для вас, наверное, — сказала Тоня.

Эдна коротко вздохнула. Радан скользнул взглядом по ее мокрому свитеру, по голым щиколоткам под чужой юбкой и ничего не спросил.

— Мне нужно теплое дорожное. То, где двенадцать целых.

— Выдача через старшину.

— Я просил позавчера.

— Я помню.

— Тогда пусть Вельм сам идет к северному затвору. Хотя бы посмотрит на него при дневном свете.

Радан говорил ровно, но Тоня узнала эту ровность. Так водитель произносил фамилию человека, в очередной раз не подписавшего замену старых колес: вежливо, с большим запасом невысказанного.

Эдна открыла верхний шкаф. За стеклом лежало светлое полотно, сложенное двенадцатью одинаковыми ступеньками. Каждая была прошита темной нитью. Рядом стоял глиняный кувшин с четырьмя насечками и лежал плоский костяной гребень, у которого сохранились три длинных зубца.

— Дорожный набор цел. Я его не трогала. Будет разрешение, заберешь. Сейчас могу дать две начатые складки на осмотр.

— Мне предстоит пробыть там несколько дней.

— Тогда не уходи с двумя.

Он положил ладонь на дверцу прежде, чем Эдна успела закрыть шкаф, но внутрь не потянулся.

— Если северная тропа обвалится, разрешение понесут по каменному обходу? Ты помнишь, когда там последний раз поднимали решетку?

— Помню. Я тогда ее и смазывала. Радан, не со мной спорь о запасах.

Мужчина убрал руку.

Тоня посмотрела на гребень.

— А это тоже погода?

— Ветер, — ответила Эдна. — По сухой кромке проводят зубцом. Каждый отдает свой запас один раз, потом белеет и крошится. А в кувшине рядом холод. Под глиняной крышкой зимний отпечаток.

— Четыре зимы?

Радан повернул голову.

— Четыре коротких выпуска. Зиму целиком удобнее оставлять снаружи.

Это было сказано без улыбки. Тоня все же фыркнула, неожиданно для себя. Следом ей стало стыдно: сестра когда-нибудь будет вспоминать этот вечер как начало ее исчезновения, а она тут смеется над чужими кувшинами.

Эдна заперла шкаф и повесила ключ на шнурок у пояса.

— Ветер и холод сегодня трогать не будем. Сначала научишься отличать пустое от полного.

— Я еще не решила, что здесь останусь.

— Речь о нынешней ночи.

Радан глянул на Тоню внимательнее.

— По южной дороге сегодня уже поздно. К сумеркам за перевалом дождь.

— Я не собираюсь на вашу дорогу.

Он поднял обе ладони, отступая от разговора, и взял шест. Такой быстрый отказ от участия почему-то рассердил ее еще сильнее. Если человек уже вмешался, мог хотя бы спросить, куда ей надо. Она понимала несправедливость этого требования, но пока не могла с ней ничего сделать.

Эдна ушла за начатым полотном. Радан остался у дверей. Тоня сняла свитер с решетки: рукава были почти сухими, спина еще влажная.

— Можно перевесить ближе? — спросила она.

— Лучше перевернуть, — сказал он. — С обратной стороны воздух стоит.

Тоня перевернула. Он придержал решетку за край, пока она расправляла ворот. На правой руке у него темнела старая тонкая царапина; ноготь большого пальца был коротко обломан. Обыкновенная рука человека, который много делает сам. Тоне стало легче от этой обыкновенности.

— Здесь все умеют этим пользоваться?

— Складку открыть умеют почти все. Остановиться вовремя реже.

— Я именно спрашиваю, — сказала она. — Это не было предложением оценить мои способности.

Радан поднял на нее глаза. Серые, светлее, чем она ожидала, с усталой краснотой в уголках.

— Тогда отвечу точнее. Я учился у Эдны. Первое свое полотно распустил целиком. Потом сушил сапоги возле обычного костра.

Эдна вернулась с бурым свертком, похожим на тот, которым они только что пользовались.

— И теперь каждый раз рассказывает об этом так, будто я заставляла его ходить босиком.

— Ты сказала, что хорошему смотрителю полезно представлять последствия.

— Ты хотел уйти на двое суток с мокрыми ногами.

Они явно спорили об этой истории много лет. Тоня вдруг почувствовала себя лишней на чужой кухне, хотя находились они в прачечной. У этих людей было общее прошлое, длинное и привычное. Она стояла рядом в юбке, которую даже завязывала неправильно, и не знала, как попроситься в настоящее, не обещая остаться.

Радан убрал полотно в кожаную сумку.

— Утром проверю нижний мост. Если придет вода с верхних дворов, предупреди до выдачи дождя.

— Предупрежу.

— И не суши ничего на старом отводе. Там щель разошлась.

Он ушел, придерживая дверь плечом, чтобы не ударила. Эдна еще несколько мгновений смотрела ему вслед.

— Он всегда разговаривает так, будто заранее знает, что остальные уронят ведро? — спросила Тоня.

— Часто ведро и правда роняют. От этого трудно отучиться ждать.

— Но вы его не отучаете.

— Мне шестьдесят семь лет. У меня хватает работы и без воспитания взрослых мужчин.

Эдна поставила перед ней небольшую корзину.

— Если хочешь занять руки, здесь пустое. Без запаса. Нужно промыть кромки, потом развесить. За это получишь ужин, комнату и завтрак. Завтра решим дальше.

Тоня взялась за ручку, но не подняла корзину.

— Вы меня и так покормили.

— Это было после падения в мое корыто. А сейчас я предлагаю работу.

— Мне нравится, когда понятно.

— Мне тоже. Хотя по нашему разговору не скажешь.

Работы оказалось больше, чем вмещала корзина с виду. Каждое полотно требовалось расправить, найти метку, проверить, посветлели ли все швы. Пустые не пахли ничем, кроме влажной ткани. На одном сбоку затянулся плоский двойной узел. Тоня подцепила длинный конец и потянула.

Эдна перехватила ее запястье.

— Этот только затянешь. Смотри. Сначала маленькую поперечину отпусти ногтем. Вот здесь, между двумя петлями. Потом короткий край поворачивай на изнанку.

Она проделала это медленно. Упрямый узел вдруг раскрылся, оставив на ткани мягкий след.

— Такие на пустом тоже бывают?

— На всем, что надо держать под ровным натяжением. Длинный конец принимает нагрузку. Короткий позволяет снять ее понемногу.

— Вы потом проверите мои?

— Каждый.

Тоня неожиданно испытала благодарность за это обещание. Ей сейчас совсем не хотелось быть самостоятельной там, где ошибка могла снова открыть стену.

Когда снаружи стемнело, они принесли белье в кухню. В Погодном доме загорелись лампы с толстыми стеклами. Из дальней кладовой донесся тихий протяжный звук, похожий на скрип двери, которую очень медленно закрывали.

Тоня обернулась.

— Там кто-нибудь есть?

Эдна переставила лампу с края стола в середину.

— Старые растяжки. К ночи тянут сильнее.

В голосе ничего не изменилось, но она слишком быстро взяла тарелки. Тоня отметила это и тут же потеряла мысль: перед ней поставили хлеб, сыр и оставшуюся похлебку. Голод вернулся внезапно, неудобно, как все телесное, продолжавшее жить по своим правилам.

За ужином Эдна показала ей верхнюю комнату на маленьком рисунке дома, нацарапанном возле кухонной двери. От лестницы направо, дверь с железной ручкой. Слева жилые комнаты самой Эдны, прямо выход на галерею. На чердак без хозяйки не подниматься: пол местами просел, висят рабочие основы. В подвале не брать ничего с черными завязками.

Тоня заставила себя переспросить, где вода и как запирается дверь. Эти вопросы были ее маленьким согласием дожить до утра.

В комнате стояла узкая кровать, сундук и стул. Окно выходило на яблоню. Сухой свитер Эдна принесла сама, вместе с Тониными брюками; домашние туфли поставила у порога.

— Кромка остается в прачечной? — спросила Тоня.

— Могу принести на доске.

— Принесите, пожалуйста.

Эдна принесла. Тоня поставила доску на сундук, села на кровать и стала считать полоски старого узора. На отрезе, оставленном Вере, они шли точно так же. Вера еще смеялась: у обеих будет по половине одной странной занавески, почти семейный сервиз.