Карта для тумана

— Нет. Это след прежнего обмена.

— Какого?

— Я отдал туману право возвращаться домой по памяти. Получил дорогу к тем, кому возвращаться некуда.

— Ты знал всю цену?

— Думал, что знал.

Левера услышала различие.

— Что было скрыто?

— Дом — это не доски и крыша. Когда отдаёшь путь домой, дом тоже перестаёт узнавать тебя. Дверь не подходит к ключу. Собака рвётся с цепи. Жена смотрит и ждёт, когда чужой объяснит, зачем пришёл ночью.

Весло замерло.

— Это случилось сразу?

— Сначала я путал повороты. Потом не смог найти свой мосток. Остром привёл меня за руку. Наутро я снова заблудился, хотя родился в том доме.

— Ты был картографом.

— Учеником. Мы с ним принимали третий осенний лист.

Левера достала щепку. Грай не потянулся к ней. Только открыл ладонь, и она положила дерево сверху.

— Твоя рейка?

Он провёл большим пальцем по резной букве.

— Моя.

— Второе имя выскоблили.

— Не второе имя. Предел. Здесь было написано: «только путь, не дом и не люди в нём». Видишь хвост крюка? Я вырезал сам.

— Тогда туман не должен был взять дом.

— Не должен был.

— Кто стёр предел?

Грай вернул ей щепку.

— Ты хочешь получить имя виновного раньше, чем увидишь людей, ради которых приехала.

— Я хочу знать, с кем сажусь в лодку.

— Поздно спрашиваешь.

Он снова взялся за весло. Левера решила не торопить. Если бы Грай хотел только обвинить Острома, он сделал бы это под коптильней, где каждое слово услышала бы Мара. Он вёз её к доказательству, которое считал важнее собственной истории.

Туман расступился у наклонённой сваи. За ней открылся просвет, окружённый остатками старого настила. Под ним висели шесть низких домов. Их построили не на сваях, а между ними: стены крепились к поперечным балкам, крыши почти касались нижней стороны мостков. С моря поселение нельзя было увидеть. Сверху его скрывали доски заброшенных складов.

На верёвках сушилась одежда. У стены стояли корзины с угрём, связки просмолённых штырей, деревянные колёса для тележек. В окне горела лампа, прикрытая синей тканью.

— Сколько вас? — спросила Левера.

— Сейчас двадцать семь.

— Сейчас?

— Люди приходят. Иногда уходят. Иногда мы не сразу замечаем, что кто-то не вернулся.

У причала ждала женщина с коротко остриженными волосами. В руках она держала багор, направленный не на лодку, а на Леверу.

— Зачем привёз узнанную?

— Она увидела рейку.

— И притащила за собой цех?

— За нами никто не шёл.

— Ты не умеешь помнить лица преследователей.

— Зато умею считать вёсла.

Женщина посмотрела на Леверу.

— Кто ты?

— Левера, картограф.

— Здесь это не совет.

— Я не пришла советовать.

— Все узнанные так говорят, пока не увидят, как мы живём.

Она убрала багор ровно настолько, чтобы лодка могла пристать. Грай привязал нос к кольцу. На кольце вместо имени был вырезан знак: три зубца, один сломанный.

— Как к тебе обращаться? — спросила Левера женщину.

Та прищурилась.

— Уже лучше. В цехе спросили бы имя.

Она постучала пальцем по сломанному зубцу.

— Зови Третьей.

— Почему?

— Потому что первой меня назвала мать, второй — муж. Оба имени туман взял. Это выбрала я.

Грай ступил на причал. Третья пропустила его без взгляда. Когда Левера поднималась, доска под ногой прогнулась, и женщина всё-таки подала ей руку.

Внутри первого дома было тепло. Вдоль стен стояли лежанки, разделённые занавесями. На каждой висел предмет вместо дощечки с именем: красная рукавица, поплавок, деревянная ложка, медный колокольчик. Левера насчитала двенадцать мест.

У печи мальчик лет семнадцати чинил сеть. На вид он был почти взрослым, но, увидев Грая, улыбнулся открыто и по-детски.

— Ладонь вернулся.

— Вернулся, Узел, — ответил Грай.

Левера посмотрела на него.

— Ладонь?

— Обращение. Оно держится лучше старого имени, потому что люди дали его после утраты и знают, за какое дело.

— Туман не забирает?

— Пока не включили в обмен.

Третья поставила на стол три кружки. На её кружке был выжжен сломанный зубец, на кружке Грая — раскрытая ладонь. Третью кружку она оставила чистой.

— Здесь двадцать семь человек, — сказала Левера. — Почему в Морянке никто не знает?

— Потому что знать и удерживать в памяти — разные работы, — ответила Третья. — Рыбаки видят нас. Покупают смолу, отдают чинить сети. Через день помнят, что дело сделано, но не могут сказать кем. Цех пишет в расходной книге: «потеря при хранении». Совет считает нас бродягами, которые приходят с отливом.

— А семьи?

— Иногда приносят еду. Оставляют у крайней сваи. Думают, что помогают несчастным вообще.

Она подвинула Левере кружку.

— Пей. За воду уже заплачено дровами.

Левера сделала глоток. Вода пахла дымом и железом.

— Покажите цену берега.

Третья посмотрела на Грая.

— Ты обещал ей показать поселение или записи?

— Поселение.

— Тогда записи не получит.

— Мне нужны доказательства, — сказала Левера.

— Для кого?

— Для совета.

— Совет не примет наши слова.

— Примет мои.

— Пока у тебя есть имя.

Левера поставила кружку. Третья знала о предложении Острома или догадалась по тому, как Грай привёз картографа среди ночи.

— Старший хочет купить моим именем постоянную гавань.

Узел перестал перебирать сеть.

Третья не удивилась.

— Значит, старый обмен развалился раньше, чем мы думали.

— Какой старый обмен?

— Тот, которым оплачены сваи под твоими ногами.

Она отдёрнула половик. В полу оказалась крышка без ручки. Третья подцепила её остриём багра. Из темноты пахнуло морем.

Под домом шла толстая поперечная балка. На ней одно за другим были вырезаны имена. Часть Левера смогла прочесть: Сайр, Улла, Креч, Милада. Другие расплывались перед глазами, хотя буквы оставались чёткими. Между именами стояли цеховые печати и один и тот же знак отмели — такой же, как на найденной рейке.

— Это опора старой Морянки, — сказала Левера.

— Нижний пояс, — подтвердил Грай. — До нынешнего ряда домов берег начинался здесь.

— Эти люди отдали имена за сваи?

— Нет, — сказала Третья. — Они отдали по одному воспоминанию о доме за право поставить одну сваю на девять приливов. Честная цена. После девятого прилива сваи должны были уйти, воспоминания — вернуться.

— Но сваи остались.

— Цех продлевал пользу, не возвращая цену. Каждый сезон добавлял к записи новое имя. Когда человек требовал память назад, ему говорили, что отлив ещё не завершил работу.

Левера легла на пол и посветила вниз маленькой свечой. В зарубках был порядок. Девять коротких линий, затем печать. Снова девять линий, новое имя и ещё одна печать. В нескольких местах перечёркнутый крюк — предел — был срезан рубанком. Дерево вокруг гладкое и светлее остальной балки.

— Сколько лет?

— Двадцать три, — сказал Грай.

— Сваи столько не стоят.

— Эти стоят, потому что туман считает обмен незавершённым. Он поддерживает пользу, пока получает цену.

Левера коснулась ближайшей зарубки. Балка была холодной и влажной, но крепкой, словно её положили вчера.

— Значит, нынешняя Морянка держится на продлённой сделке.

— Часть Морянки, — поправила Третья. — Коптильни, нижний ряд, цеховой причал. Всё, что строили после старого шторма.

— Дом Мары тоже?

— Его северная свая.

Левера села. Первым желанием было возразить: она сама меняла северную опору двенадцать лет назад. Потом поняла, что меняла верхнюю часть. Под водой новое дерево соединялось со старой балкой, и никто не спрашивал, на чём та держится.

— Почему вы живёте здесь?

Третья усмехнулась без веселья.

— Потому что дома наверху нас забыли, а долг внизу помнит. Рядом с собственным именем человек дольше остаётся собой. И потому что если балка треснет, первыми услышим мы.

Узел подошёл к люку и опустился на колени.

— Моё там есть?

— Нет, — резко сказала Третья.

— Ты каждый раз так отвечаешь.

— И каждый раз правильно.

Он протянул руку к буквам. Грай перехватил его запястье.

— Не трогай чужую цену без спроса.

Юноша вырвался и отошёл к печи.

— Его зовут Узел, потому что он связывает сети? — спросила Левера.

— Потому что нашли с верёвкой на шее, — сказала Третья. — Сборщики привязали его к свае, чтобы утром семья узнала, кого потеряла. Семья прошла мимо. Он развязал узел сам.

Левера закрыла крышку.

— Мне нужно снять копию.

— Нет.

— Без неё совет скажет, что я придумала балку.

— С копией цех поймёт, где мы живём.

— Остром и так знает.

— Остром знает про дальние сваи. Не знает, в каком доме люк.

— Он может найти.

— Тогда пусть ищет. Не ты приведёшь.

Левера достала меловую дощечку, но положила её на стол, не разворачивая.

— Что вы хотите от меня?

— Я ничего, — сказала Третья. — Ладонь притащил тебя без общего решения.

— Я хочу, чтобы она увидела людей раньше записей, — сказал Грай. — Иначе она возьмёт балку, принесёт совету, получит спор о печатях и забудет, ради кого спорит.

— Я не могу забыть двадцать семь человек.

Третья наклонилась к ней.

— Назови пятерых.

— Грай. Ты — Третья. Узел.

Левера замолчала.

Она видела красную рукавицу на занавеси, поплавок, ложку и колокольчик. За перегородками дышали люди. Но пятерых назвать не могла.

— Вот, — сказала Третья. — Уже забываешь тех, кого не успела узнать.

— Тогда познакомьте.

— До совета осталось мало времени.

— Тем более.

Третья долго смотрела ей в лицо, словно проверяла не искренность, а вес обещания. Потом ударила багром в потолочную балку: два раза, пауза, один раз.

Из-за занавесей вышли люди. Пожилой мужчина с красной рукавицей на левой руке. Девушка, на шее которой висел маленький поплавок. Сгорбленная женщина с деревянной ложкой за поясом. Ещё шестеро подошли из соседнего дома. Они становились вдоль стены, не называя прежних имён.

— Рукавица, — сказал мужчина. — Чиню печные трубы. Цена забрала подпись.

— Поплавок. Нахожу утонувшие вещи. Цена забрала дорогу домой.

— Ложка. Варю на всех. Цена забрала родство.

— Два Гвоздя, — сказал высокий человек, показав два гвоздя в мочке уха. — Ставлю опоры. Цена забрала ремесленное имя, цех объявил мои работы ничьими.

— Синяя Нить. Шью паруса. Цена забрала долг: мне перестали возвращать заработанное, потому что никто не помнит, у кого брал.

Левера слушала и рисовала на дощечке не лица, а знаки. Рукавица. Поплавок. Ложка. Два гвоздя. Нить. После каждого повторяла вслух дело и утрату. Люди поправляли её, если она меняла слово.

Когда очередь дошла до старухи с медным колокольчиком, та ничего не сказала. Позвонила один раз.

— Колокол не говорит после третьего сбора, — объяснил Грай. — Но слышит.

Старуха позвонила дважды, сердито.

— Слышит лучше нас, — исправился он.

Левера нарисовала колокольчик.

— Что она умеет?

Старуха показала на воду, потом сложила ладони домиком и резко развела их.

— Слышит, где треснет свая, — сказал Узел.

Колокол кивнула.

— Что забрала цена?

Старуха коснулась губ, затем провела пальцем по горлу.

— Обращение, — сказал Грай. — Люди перестали слышать, когда она называла себя. Потом исчез голос.

— Это не одно и то же.

— Для тумана стало одним, потому что предел выскоблили.

Левера перестала рисовать.

— Кто выскоблил?

Грай опёрся ладонями о стол.

— Я видел только одну рейку. Свою. После обмена Остром нашёл меня у чужого дома. Привёл в цех, показал запись. Предел уже был срезан. Он сказал, что дерево разбухло и знак испортился.

— Ты поверил?

— Хотел поверить человеку, который помнил меня.

— А потом?

— Через три дня он перестал узнавать меня с первого взгляда. Через девять приливов не вернул рейку туману. Сказал, польза ещё нужна слободе. Я украл её из архива и унёс на отмель. Хотел закончить обмен сам. Туман принял рейку, но не смог вернуть то, что уже разошлось между домом, женой и цеховой книгой. Тогда Остром отобрал её и бросил в зыбь.

— Значит, ты не видел, кто стёр знак.

— Нет.

Ответ был чистым и потому неудобным. Левера не получила обвинения, которое можно принести совету. Получила только поступок Острома после подмены: он скрыл последствие и не завершил обмен в срок.

— Почему он тебя не выгнал из слободы?

— Выгнать можно того, чьё присутствие признают. Я просто перестал числиться.

Сверху протяжно скрипнула доска.

Все в доме замолчали.

Колокол подняла голову. Позвонила один раз, потом ещё два — не так, как созывала людей Третья.

Грай погасил лампу. Третья уже стояла у двери с багром.

По старому настилу над ними кто-то шёл. Шаг, пауза, осторожный перенос веса. Не местный: местные знали, какие доски обходить.

— За нами всё-таки пришли, — прошептала Третья.

— Одно весло, — ответил Грай. — Я слышал одно.

Левера вспомнила сеть в руках Вескара и его предупреждение. Запах трубки она почувствовала раньше, чем в щель двери показался красный огонёк.

— Вескар, — сказала она.

— Ты уверена? — спросил Грай.

— Его табак пахнет сушёной грушей.

Третья приоткрыла дверь. Снаружи раздалось ругательство, плеск и удар колена о причал.

— Если вы собирались меня утопить, — прошипел Вескар, — могли выбрать место с лестницей.

Он ввалился в дом, мокрый по пояс, с сетью на плече. Увидел Леверу и закрыл глаза.

— Конечно. Картограф уже здесь. Зачем мне хоть раз успеть раньше беды?

— Ты следил за нами?

— Я следил за Остромом. Потом увидел лодку Ладони и решил, что беда выбрала короткую дорогу.

Грай стоял в двух шагах от него.

— Ты меня узнаёшь?

Вескар открыл глаза. Посмотрел на раскрытую ладонь, на шрам, на седую прядь.

— Сейчас — да.

— А минуту назад?

— Помнил, что лодка чья-то.

Грай отвернулся.

Вескар снял сеть и положил на пол. Внутри звякнул металл.

— Совет собирается не на рассвете, — сказал он. — Остром перенёс на предполуночный колокол. Через час объявят чрезвычайную воду и возобновят сбор.

— Откуда знаешь?

— Лутар велел мне поставить лодки у домов, которые откажутся. Якобы для спасения людей, если начнут ломать мостки. А в сети вот это.

Он раздвинул мокрые ячеи. Там лежала одна из старых обменных чаш. По краю шли четыре знака. Перечёркнутый крюк был цел.

Третья подняла багор.

— Украл?

— Терен уронил ящик на лестнице. Одна доска треснула. Я помогал собирать и взял то, что Остром так старательно прятал.

— Зачем принёс сюда? — спросила Левера.

— Не сюда. Тебе. Только ты исчезла вместе с человеком, которого я не умею помнить.

Грай взял чашу обеими руками. Туман под полом сразу ударил в балку. Дом дрогнул. Сверху посыпалась труха.

— Она из моего обмена, — сказал он.

На внутренней стороне чаши проступили буквы. Не имя — четыре короткие строки, выжженные влагой:

Путь к людям без дома.

Память дороги к своему дому.

На девять приливов.

Не брать дом и людей в нём.

Левера прочитала дважды.

— Предел был на чаше всё время.

— Поэтому её заперли, — сказал Вескар. — Рейку можно выскоблить. Чашу туман пишет заново, когда касается тот, кто платил.

Снаружи, далеко над крышами, ударил колокол совета.

Один раз.

Потом второй.

До предполуночи оставалось меньше часа.

Левера свернула дощечку со знаками жителей и отдала Третьей.

— Спрячь. Я не понесу дорогу сюда.

Третья взяла её, удивившись.

— Тогда что понесёшь совету?

Левера показала на чашу.

— Не доказательство поселения. Доказательство подменённой цены.

— Совет спросит свидетеля, — сказал Вескар.

— Ты видел чашу в цеховом ящике.

— Видел.

— Терен видел, как она выпала.

— Он испугается матери.

— Значит, назовём цену его страха перед всем советом.

Грай прижал чашу к груди.

— Моё слово не примут.

— Примут не слово. Обмен отвечает на твоё прикосновение.

— Для совета я не человек.

— Тогда придёшь как сторона незавершённой сделки.

Он посмотрел на неё так, словно она предложила войти в огонь, который однажды уже отнял у него дом.

— Остром назовёт меня вором.

— Чашу украл Вескар.

— Благодарю, — сказал тот.

— А ты вернёшь цеху возможность исправить запись. Это честная польза.

— Какую цену потребуешь?

Левера раскрыла ладонь.

— Чтобы ты сам решил, входить ли в зал. Не я, не Третья и не вся Морянка за тебя.

Под полом снова толкнула вода. На этот раз дом устоял.

Грай поставил чашу на стол и накрыл её ладонью. Влага на внутренней стороне собралась в четыре ясных знака.

— Я войду, — сказал он. — Но если они откажутся услышать, ты не назовёшь это непониманием. Они знают цену.

— Назову выбором.

Третья открыла дверь. Белая вода поднялась до нижней ступени причала. Обратный путь становился уже.

Левера первой села в лодку. На борту белела меловая черта и кривая буква «Г». На этот раз, глядя на них, она вспомнила не только имя. Она вспомнила двадцать семь мест под старыми сваями, предметы на занавесях и балку, которая держала Морянку, потому что долг не отпускал тех, кого слобода уже отпустила из памяти.

Грай сел на корму. Вескар устроился на носу, прижимая сеть к коленям. Чашу завернули в его куртку.

— Быстро не получится, — сказал Грай. — Вода закрыла прямой проход.

Третий удар колокола прокатился над туманом.

— Тогда веди честной дорогой, — ответила Левера.

Он раскрыл ладонь над водой.

Туман отступил ровно настолько, чтобы лодка вошла между сваями.

Глава 6. Свидетель, которого нет

К Морянке они вышли снизу.

Грай провёл лодку под советным домом, где настил держался на семи толстых сваях. Над головами гудели голоса. Люди пришли раньше колокола: тяжёлые шаги сдвигали пыль между досками, стулья скребли пол, кто-то требовал открыть двери.

— У главной лестницы нас увидят, — сказал Вескар.

— Для этого идём, — ответила Левера.

— Увидеть тебя и увидеть его — не одно и то же.

Грай не поднял головы. Он смотрел на чашу, завёрнутую в куртку Вескара.

— Есть задняя лестница, — сказал он. — Для тех, кого приводили отвечать перед советом.

— Откуда знаешь?

— По ней меня выводили после первого обмена. Чтобы люди не спрашивали, почему картограф забыл свой дом.

Лестница нашлась за решёткой для пустых бочек. Нижние ступени сгнили, и пришлось цепляться за поперечины. Левера поднялась первой, сдвинула засов коптильным крюком Мары и оказалась в тесной кладовой. На полках лежали связки свечей, запасные чернильницы и дощечки для решений совета. На верхней уже было вырезано: «О чрезвычайной воде».

Ниже оставили место для цеховой печати.

Левера взяла дощечку.

— Решение приготовили до собрания.

— Обычное дело, — сказал Вескар, выбираясь из люка. — Совет долго спорит только о том, где поставить уже выбранную печать.

Грай остался внизу.

— Идёшь? — спросила Левера.

— Пока ты на меня смотришь.

— И после.

— После ты можешь забыть, зачем привела чужого человека.

Левера вытащила мел и на внутренней стороне запястья написала: «Грай. Чаша. Незавершённый обмен». Потом протянула мел Вескару.

— Пиши тоже.

— На себе?

— Можешь на лбу. Совет быстрее поймёт.

Он проворчал, но вывел те же слова на руке. Грай поднялся.

Из кладовой вёл узкий проход за помостом. Остром говорил в зале, и каждое слово проходило сквозь тонкую стену.

— Первый большой прилив придёт через четыре дня. Северная опора коптильного ряда уже сдвинулась. Нижние дома останутся без защиты, если сбор не возобновить этой ночью.

— Почему ночью? — крикнула Мара.

Левера узнала голос и невольно улыбнулась.

— Потому что туман поднялся раньше расчёта, — ответил Остром.

— Или потому что утром Левера принесла бы твои старые чаши?

По залу прошёл шум.

Грай остановился. Через щель между досками было видно плечо Острома и край длинного стола. Старший стоял лицом к собравшимся. За ним висела новая карта, на которой красная полоса воды доходила до коптилен.

— Картограф Левера отстранена от приёмки новой отмели, — сказал он. — Она покинула слободу перед чрезвычайным собранием и не сообщила, куда направилась.

— Сообщила мне, — сказала Мара.

— Родственная сторона не считается независимым свидетелем.

— Зато старший цеха, который сам просит чрезвычайные полномочия, конечно, независим.

Кто-то засмеялся. Остром дождался тишины.

— Мы обсуждаем воду, не мои полномочия.

Левера толкнула дверь помоста.

— Тогда начнём с того, на чём держится твоя карта.

Все головы повернулись к ней. В зале собралось не меньше восьмидесяти человек. Советники сидели за столом: семеро хозяев пристаней, старшая солеварни, двое от рыбаков и Остром как хранитель береговых листов. У стен стояли жители нижнего ряда. Ней был рядом с отцом, но Селв держался от него на расстоянии.

Мара пробралась вперёд и схватила Леверу за обе руки.

— Цела?

— Да.

— Вернулась до рассвета.

— Даже до полуночи.

Мара увидела Грая. Взгляд скользнул по нему и ушёл к Вескару.

— Кто с вами?

Левера показала своё запястье.

— Грай. Сторона незавершённого обмена.

Остром сошёл с помоста.

— Уберите чашу, — сказал он.

Он узнал свёрток, хотя ткань скрывала дерево.

Вескар развернул куртку.

— Эту?

— Она принадлежит цеху.

— Значит, признаёшь её подлинной?

— Признаю украденной.

Лутар двинулся к Вескару, но Мара встала между ними.

— Сначала совет услышит, что вы прятали.

Председательствовала в эту осень Руна, хозяйка солеварни. Невысокая седая женщина ударила мерной ложкой по столу.

— Чашу сюда. Вескар остаётся в зале до решения о краже. Левера объясняет, кого привела.

Грай подошёл к столу сам. Он шёл медленно, держа раскрытую ладонь перед собой. Люди расступались, но тут же оглядывались, словно забывали причину движения.

— Назови себя для записи, — сказала Руна.

— Грай.

Писарь занёс резец. Потом нахмурился.

— Повтори.

— Грай.

Резец коснулся воска, но писарь вывел только первую черту и остановился.

— Не держится.

— Поэтому я здесь, — сказал Грай.

Остром смотрел на него без выражения.

— Этот человек много лет живёт вне слободы, — произнёс он. — Его рассказы нельзя проверить.

— Ты сказал «этот человек», — заметила Левера. — Значит, узнал.

— Узнал чашу и понял, кого ты могла найти.

— Назови его.

Остром промолчал.

Руна снова ударила ложкой.

— Совет не будет играть в имена. Какое отношение человек имеет к воде?

— Двадцать три года назад он отдал память дороги домой, — сказала Левера. — Взамен получил путь к людям, которым некуда возвращаться. Срок — девять приливов. Предел — не брать дом и людей в нём. Цех не завершил обмен и скрыл предел на рейке.

— Ложь, — сказал Лутар.

— Пусть чаша ответит.

Грай положил ладонь на дерево. В зале стало холодно. На внутренней стороне выступила влага и собралась в буквы. Руна наклонилась. Писарь прочёл условия вслух.

Когда он дошёл до последней строки, люди заговорили одновременно.

— Тишина! — крикнула Руна.

Остром взял чашу за край. Буквы сразу потускнели.

— Старое дерево откликается на память владельца, — сказал он. — Это доказывает, что человек участвовал в обмене. Не доказывает подмену.

— На его рейке предел выскоблен, — сказала Левера.

— Рейка пролежала в воде двадцать лет.

— След рубанка не делает вода.

— Где рейка?

— Ты отобрал и бросил её в зыбь.

Остром повернулся к Граю.

— Ты это видел?

— Видел.

— Кто ещё?

Грай оглянулся на людей. Его взгляд остановился на дальнем углу, где стоял пожилой сборщик с перевязанной шеей.

— Корн.

Сборщик вздрогнул.

— Я тебя не знаю.

— Ты держал фонарь. Остром сломал рейку о колено, а ты сказал, что дерево ещё годится для печи.

Корн покачал головой.

— Не было такого.

— У тебя загорелась рукавица. Ты сунул руку в воду и неделю ходил с волдырями.

Корн спрятал левую руку за спину.

Люди рядом заметили движение. Руна велела ему выйти вперёд.

На ладони сборщика белел старый ожог.

— Откуда? — спросила она.

— Не помню. Давно.

— Ты помнишь рейку?

— Нет.

— Остром?

— Корн служил при цехе много лет, — сказал старший. — Ожог мог получить где угодно.