Карта для тумана

Дверь открыла Дайна.

— Мы вчера всё сделали, — сказала она.

— Нужно закрепить запись, — ответил Лутар. — Все жильцы дома?

— Инара на лодке. Селв наверху. Ней спит после караула.

— Позовите их.

— Спящего тоже?

— Имя домашнее. Присутствующие жильцы подтверждают, что знают отданную букву и согласны с записью.

Левера остановилась на пороге.

— Знают букву после отдачи?

— Знали при согласии, — сухо сказал Лутар.

— В листе написано «подтверждают», не «подтвердили».

Дайна переводила взгляд с одного на другую.

— Что-то не так с нашим берегом?

— С берегом пока всё так, — сказала Левера. — Я проверяю цену.

— Цена как у всех. Одну букву. Селв сам выбрал свою, чтобы детей не трогали.

Она сказала это с гордостью. Сверху спустился муж — широкий, сутулый, с иглой для парусины, воткнутой в шерстяной ворот. Увидев сборщиков, он провёл ладонью по бороде.

— Ещё подпись?

— Подтверждение, — сказал Лутар. — Назовите себя.

Селв усмехнулся и произнёс имя. Оно прозвучало как «Элв». Мужчина нахмурился, попробовал ещё раз. Первый звук не появился.

Дайна засмеялась.

— Будто зуб потерял.

Селв не поддержал её.

— Смешно, — сказал он. — А теперь верните.

— До девятого прилива буква принадлежит обмену, — ответил Лутар.

— Я знаю. Просто хотел проверить.

Селв повернулся к лестнице.

— Ней! Вставай, гости пришли!

Наверху скрипнула кровать. Послышались шаги, затем на лестнице показался молодой мужчина в рубахе и красном платке. Волосы у него были примяты с одной стороны. Он посмотрел на сборщиков, на Леверу, улыбнулся.

— Если берег уже провалился, я не виноват. Я караулил честно.

Селв смотрел на него без улыбки.

— Ты кто?

Ней остановился на середине лестницы.

— Проснулся, насколько понимаю.

— Я спросил: ты кто такой?

Дайна толкнула мужа локтем.

— Не пугай мальчика.

— Какого мальчика?

Селв отступил к столу и нащупал рукоять ножа для парусины. Не вытащил, но сжал. Лицо его стало серым.

— Дайна, почему чужой спал наверху?

Мать засмеялась снова, теперь неуверенно.

— Это Ней.

— Какой Ней?

— Наш Ней.

— У нас одна дочь.

На лестнице молодой человек перестал улыбаться. Он медленно спустился, держа руки на виду.

— Отец, это я.

Селв дёрнулся от обращения.

— Не называй меня так.

Дайна встала между ними.

— Ты сам вчера выбрал своё имя. Сказал: лучше букву у взрослого, чем у детей. Вот Инара, вот Ней. Ты помнишь, как он весной вернулся? Привёз мне жёлтую соль, тебе — иглы с Гусиного берега.

Селв смотрел на красный платок, на босые ноги молодого человека, на спальное место наверху. В его глазах было не забытьё, а мучительная работа: он видел следы жизни и не находил в себе того движения, которое превращает следы в родство.

— В доме мог ночевать любой, — сказал он. — Подарки можно купить.

Ней подошёл к стене и снял маленькую деревянную чайку. На крыле был выжжен кривой круг.

— Ты сделал её, когда мне было семь. Я хотел живую птицу, а ты сказал, что живая гадит на снасти. Тогда я выжег солнце сам и прожёг стол. Вон пятно.

Он показал на круглую отметину у края стола.

Селв посмотрел. Пальцы на рукояти ножа ослабли, но узнавания не появилось.

— Я помню, как делал птицу, — прошептал он. — Не помню кому.

Левера почувствовала, как холод от утренней отмели вернулся под рёбра. У Мары пропал звук собственной буквы. У Селва вместе с первым звуком имени исчезла связь с сыном — не память о событиях, а право событиям принадлежать.

— Когда вы соскоблили букву? — спросила она.

— Вчера после заката, — ответила Дайна. — Ней ушёл в караулку, Селв лёг рано. Утром они не встречались.

— На листе было сказано, что может исчезнуть родство?

— Нет. При чём здесь родство? Мы отдали букву.

Левера повернулась к Лутару.

— Останавливай сбор.

— Обмен уже начат.

— Именно поэтому. Людям назвали предметом одну букву. Туман понимает букву как начало обращения. Без обращения Селв не узнаёт сына.

— Это твоё толкование.

— Это стоит перед тобой в красном платке.

Терен закрыл ящик с ножами. Лутар удержал крышку ладонью и снова открыл.

— У нас ещё одиннадцать домов.

— Значит, у тебя одиннадцать возможностей не повторить это.

— А у слободы — одна возможность удержать отмель. Если нарушить сбор после принятия пользы, туман может забрать другое.

— Может. А может, это вы говорите вместо него.

Лутар побледнел, как Терен прежде.

— Осторожнее.

— Я осторожна. Поэтому не позволю тебе резать следующую дверь, пока старший цеха не объяснит цену при свидетелях.

— Ты не распоряжаешься сборщиками.

— Но распоряжаюсь береговой приёмкой. Я могу поставить на отмели чёрные вехи и записать, что дар получен при неясной цене. Тогда ни одна лодка не останется там к приливу.

С улицы донёсся детский крик. Все вздрогнули, но это была игра у красных колышков. Селв сел на лавку. Ней остался стоять с деревянной чайкой в руке. Дайна гладила мужа по плечу, а он терпел прикосновение, не сводя глаз с незнакомого молодого человека.

— До какого дня это? — спросил Ней.

Лутар ответил:

— До девятого прилива.

— А потом отец вспомнит меня?

— Дань закончится вместе с берегом.

— Ты уверен?

Лутар посмотрел на лист.

— Таков срок.

— На какой строке написано, что память вернётся? — спросила Левера.

Он не ответил.

Ней поставил чайку на стол перед отцом.

— Я останусь в караулке.

— Нет, — сказала Дайна.

— Он держится за нож, когда я говорю «отец». Не хочу каждый раз доказывать, зачем вошёл.

Селв отнял руку от рукояти, будто только сейчас заметил её.

— Я тебя не трону.

— Я знаю. Ты хороший человек.

— Откуда?

Ней зажмурился. Дайна отвернулась к окну.

Левера взяла сборный лист у Терена. Парень отпустил его без сопротивления. Она положила бумагу на стол и под строкой Селвовых написала: «После отдачи первой буквы жертвователь не признаёт сына Нея, хотя помнит общие вещи и события. О таком последствии перед согласием не объявлено».

— Подпишись, — попросила она Дайну.

Та поставила знак сети.

— Ней.

Он вывел имя полностью. Рука дрогнула только на последней букве.

— Терен, ты видел?

Парень взглянул на Лутара. Потом поставил маленький крест.

— Я запрещаю вносить посторонние замечания в лист обмена, — сказал Лутар.

— Поздно. Теперь либо неси его Острому целым, либо вырывай строку при четырёх свидетелях.

Лутар свернул лист так туго, что бумага хрустнула.

— Сбор продолжится после решения старшего.

Он вышел. Терен поспешил за ним с ящиком. На пороге обернулся к Нею, словно хотел что-то сказать, но только прикрыл дверь.

Левера осталась у Селвовых. Она попросила Дайну перечислить всё, что муж помнил о сыне. Первая люлька, сделанная из корзины для угрей. Ожог на столе. Сломанная рука в двенадцать лет. Ссора перед уходом на соляные суда. Жёлтая соль. Каждое событие Селв узнавал, но в его памяти участником был «мальчик», «кто-то молодой», «работник с пристани». Имя Ней не прикреплялось к этим образам, а без имени родство не складывалось.

— Назови его не именем, — предложила Левера. — Скажи: мой сын.

Селв открыл рот. Лицо напряглось.

— Сын Дайны, — выговорил он.

— Твой.

— Я понимаю слово. Не могу поставить его рядом с собой.

Ней сидел на лестнице, упершись локтями в колени.

— Может, и не надо до прилива, — сказал он. — Буду заходить как сосед.

— Ты не сосед, — резко сказала Дайна.

— Для него — сосед. С соседом хотя бы чай пьют без ножа.

Селв вздрогнул и убрал нож в ящик для игл.

Левера записала каждую фразу на обратной стороне старого счёта. Потом попросила разрешения осмотреть дверную доску. Соскоб был обычным: первый знак имени снят чисто, нож шёл по направлению волокон. Никаких магических отметин, света или инея. Только отсутствие буквы.

На мостке уже собирались люди из непройденных домов. Новость об остановленном сборе обогнала Лутара. Одни требовали вернуть сборщиков, пока туман не разозлился. Другие хотели знать, кого забудут после их платы. Женщина с младенцем прижимала ладонь к своей табличке. Двое рыбаков спорили, можно ли отдать букву умершего. Кто-то предложил соскоблить знак из имени собаки.

Левера вышла к ним.

— Ничего не режьте сами, — сказала она. — И не обещайте туману замену вслух. До решения цеха сбор остановлен.

— А отмель? — крикнул Вескар.

— Пустые лодки можно оставить до вечернего промера. Людям на ней не ночевать.

— Ты утром чуть не утонула на сухом месте, а теперь говоришь, что лодкам можно?

— Лодка не забудет сына.

Смешка не последовало. Слова разошлись по мостку, и люди стали смотреть друг на друга внимательнее, словно проверяли, все ли ещё узнаваемы.

Мара пробралась через толпу с двумя кружками горячего отвара. Одну сунула Левере.

— Лутар побежал к Острому.

— Знаю.

— Остром побежит к совету.

— Он не бегает.

— Сегодня научится. Слышала про Селва.

Левера рассказала коротко. Мара выслушала, грея пальцы о кружку. Потом посмотрела на светлое пятно в собственной табличке через два дома.

— Я помню тебя, — сказала она.

— Хорошо.

— Помню, как ты в девять лет спрятала угря в постели отца. Помню, как он орал. Помню, что коптильню оставил мне, а комнату наверху — тебе. Помню, что ты не умеешь солить сельдь, хотя считаешь себя человеком точных мер.

— Я умею.

— Вот это точно ты. Но если исчезла первая буква моего имени, почему я не забыла тебя?

— Может, потому что отдали твою букву, а не мою. Селв потерял начало собственного имени и вместе с ним способность узнавать того, кто называл его отцом. Связь идёт через обращение.

— Тогда кого потеряю я?

Левера не ответила. Мара редко называла сестру по имени. Обычно говорила «Лев», когда сердилась, или просто начинала фразу. Первую букву имени Мары чаще всех произносили покупатели, соседи, поставщики — люди, которые окликали хозяйку коптильни.

В толпе кто-то позвал Мару. Она повернулась не сразу. Мужчина позвал ещё раз, уже без имени: «Хозяйка!» Тогда Мара подняла руку.

— Кажется, началось, — сказала она.

На дальнем конце мостка появилась тёмная фигура Острома. Он шёл ровным шагом, но без плаща и цепи старшего, в одной рабочей куртке. За ним торопился Лутар. В руках Остром нёс толстую домовую книгу.

Левера допила отвар. Щепка от старой рейки лежала в коробочке наверху, оттиск — на столе. Теперь у неё был ещё один след, живой и говорящий: семья, в которой отец помнил всё, кроме того, что его сын — его.

Остром поднялся на мосток и остановился напротив неё.

— Ты остановила дань, — сказал он.

— Да.

— После того как слобода приняла берег.

— Слобода не знала цену.

— Знала каждое слово.

— Но не смысл.

Люди вокруг притихли. Белый Туман за новой отмелью казался далёким, однако Левера чувствовала его внимание так же отчётливо, как натяжение мерной бечевы.

Остром положил домовую книгу на перила.

— Тогда покажи, где заканчивается слово и начинается смысл, картограф.

Левера посмотрела на гладкое место в имени Мары, на красный платок Нея среди толпы, на лодки, уже покачивавшиеся у берега, которого вчера не было.

— На человеке, который платит, — сказала она. — Смысл начинается там.

Глава 3. Честная цена тумана

Остром не стал спорить на мостке.

Он раскрыл домовую книгу, прижал тяжёлую крышку локтем и велел Лутару читать вслух. Вокруг теснились жители непройденных домов. За их спинами пустые лодки лежали на новой отмели, будто море вынесло их на ладони и теперь ждало, чем люди расплатятся за эту милость.

Лутар прочитал запись о первом приливе от начала до конца. Двенадцать домов нижнего ряда отдавали по первой букве домашнего имени. Взамен Белый Туман удерживал песчаный язык от рассвета до девятого большого прилива. Лодкам обещался безопасный сход в воду при любом ветре, кроме северного. Людям запрещалось ночевать на песке. Последняя строка говорила, что отданная буква принадлежит туману на весь срок обмена.

— Где ложь? — спросил Остром.

— В книге её нет, — ответила Левера.

Люди заговорили разом. Вескар громче других потребовал немедленно закончить сбор. Мать с младенцем спросила, что тогда вообще остановила картограф. Ней стоял возле Дайны и держал деревянную чайку за одно крыло. Селв остался дома: встреча с человеком, которого разум признавал гостем, а вещи называли сыном, оказалась ему не по силам.

Остром дождался тишины.

— Ты обвиняешь цех в скрытой цене, а теперь признаёшь, что запись верна.

— Я признаю, что слова записаны верно. Селву сказали, что он отдаёт букву. Он не знал, что вместе с ней отдаёт способность признать сына. Если туман считает это одним и тем же, цена названа не полностью.

— Ты решила, что знаешь мысли тумана?

— Нет. Поэтому предлагаю спросить.

На мостке стало так тихо, что Левера услышала, как вода капает с днища крайней лодки.

Остром медленно закрыл книгу.

— Белому Туману не задают вопросов из любопытства.

— Это не любопытство.

— А что ты положишь на другую чашу? Он не отвечает бесплатно.

Левера посмотрела на кружку, которую принесла Мара. На дне осталось несколько крупинок серой соли. Соль в Морянке служила мерой мелких сделок: щепоть за место у огня, горсть за помощь с сетью, мешок за зимнюю комнату. Её ценили не за редкость, а за ясность. Соль можно было взвесить, увидеть и попробовать. Она не обещала больше, чем была.

— Горсть соли, — сказала Левера. — За безопасный путь от красной вехи до западного причала для одной пустой лодки. До полудня.

Вескар фыркнул.

— За это я сам лодку протащу.

— Тогда твой труд и будет ценой. Но я хочу проверить, что именно принимает туман.

— Он не станет говорить о большой дани за горсть соли, — сказал Остром.

— Я не прошу говорить о большой. Я предлагаю малый обмен, в котором все слова можно проверить. Если он не состоится, мы потеряем соль и час. Если состоится, узнаем, что делает сделку честной.

Лутар наклонился к старшему и что-то шепнул. Остром не повернул головы.

— Кто даст лодку? — спросил он.

Никто не ответил. Пустая лодка стоила меньше жизни, но больше горсти соли. При неверном фарватере её могло разбить о сваи или унести за туманную кромку.

— Мою, — сказала Мара.

Левера резко обернулась.

— У тебя нет лодки.

— Теперь есть. Я купила старую плоскодонку у Вескара прошлой зимой. Ты была на промере и не заметила.

— Она течёт, — предупредил Вескар.

— Поэтому и продал дёшево, бессовестный. Но до западного причала дойдёт.

— Если туман поймёт слово «безопасный» так же, как ты, — сказал Остром.

Левера кивнула.

— Именно это мы проверим.

Она велела людям разойтись с середины мостка, а Терену принести цеховые весы, чистую чашу и моток мерной бечевы. Парень посмотрел на Острома. Тот едва заметно кивнул.

Пока Терен бегал в цех, Левера выбрала красную веху у края новой отмели. От неё до западного причала было сто восемьдесят семь саженей по старой карте, но новый песчаный язык выдвинулся в воду и изменил течение. Между двумя местами теперь лежала полоса молочно-белой дымки. Она стелилась низко, не выше человеческой груди, и медленно текла против ветра.

Мара привела плоскодонку. На борту проступало прежнее имя — «Ласка», хотя две буквы распухли и почти слились. В днище темнели свежие заплаты.

— Ты собиралась возить на ней уголь? — спросила Левера.

— Сельдь. Уголь не жалко утопить.

— А сельдь жалко?

— Её можно продать.

Мара говорила как обычно, но, когда Вескар позвал её по имени, не повернула головы. На «хозяйка» откликнулась сразу. Левера заметила это и ничего не сказала. Сестра тоже заметила.

Терен принёс весы. Левера поставила их на перевёрнутую корзину, проверила коромысло и попросила Мару принести соль не из общей бочки, а из личного запаса. Цена должна принадлежать тому, кто её отдаёт. Мара вернулась с полотняным мешочком, отмерила полную горсть и высыпала на чашу.

— Сколько? — спросил Остром.

— Три унции и ещё четверть, — ответил Терен после взвешивания.

— Горсть, — поправила Мара. — Моя горсть. Если туман хочет число, пусть покупает у цеха.

Левера улыбнулась краем рта.

— Подходит. Теперь польза. Лодка «Ласка», без людей и груза, должна пройти по воде от красной вехи до западного причала. Не коснуться дном песка и камня, не удариться о сваи, не набрать воды выше нижней заплаты и остаться пригодной для плавания.

— Ты хочешь слишком много за щепоть, — сказал Лутар.

— Пусть туман откажется.

— Отказ тоже может иметь цену.

— Тогда это не отказ, а новая сделка. На неё я не соглашалась.

Остром внимательно посмотрел на неё. В этом взгляде не было удивления. Скорее досада учителя, услышавшего от бывшей ученицы правило, которое сам когда-то заставлял её повторять.

— Предел, — сказал он.

— До полуденного удара. Только путь туда. Только эта лодка. Соль не даёт права брать её имя, память Мары, мою память или что-либо ещё. Если путь не открыт до удара, обмен не состоялся, и соль остаётся Мариной.

Мара подняла бровь.

— Вот теперь можно отдавать.

Левера взяла чашу обеими руками и подошла к красной вехе. Белая полоса дрогнула. Холод лёг на запястья, хотя солнце уже поднялось над крышами. Она почувствовала, как туман прислушивается не к голосу, а к разнице между сказанным и понятым.

— Я, Левера, береговой картограф Морянки, называю обмен, — произнесла она. — Мара, хозяйка коптильни нижнего ряда, добровольно отдаёт Белому Туману три унции и четверть серой соли из своего запаса. Мы называем это одной её горстью. Взамен туман открывает безопасный путь для пустой плоскодонки «Ласка» от красной вехи до западного причала, без касания дном, удара и опасной течи. Путь действует до полуденного удара, один раз и только в западную сторону. Ничего сверх названной соли не отдано.

Туман не ответил.

Вескар кашлянул. Кто-то в толпе шепнул, что горсть слишком мала. Левера ждала. Холод поднялся до локтей. Крупинки соли в чаше потемнели, словно намокли, хотя воздух над ними оставался сухим.

Потом белая полоса между вехой и причалом разошлась на ширину лодки.

Под ней показалась вода — тёмная, гладкая, с медленным течением на запад. По обе стороны туман стоял ровными стенками. Люди попятились. Мара, напротив, шагнула ближе.

— Красиво, — сказала она. — Значит, всё-таки дорого.

Соль исчезла не сразу. Каждая крупинка стала прозрачной и растаяла на железной чаше, не оставив влаги. Когда пропала последняя, «Ласка» качнулась у края песка. Бечева, привязанная к носу, натянулась.

— Кто её поведёт? — спросил Вескар.

— Никто, — ответила Левера. — Мы обещали пустую лодку.

Она отвязала кормовой конец и вместе с Марой столкнула плоскодонку в открытую воду. Течение подхватило лодку. «Ласка» пошла носом вперёд, чуть виляя из-за кривого борта. Мерная бечева разматывалась с колышка. На середине пути лодка накренилась. Толпа дружно ахнула, но борт выправился. Ни скрежета, ни удара не было. Через несколько минут плоскодонка мягко ткнулась носом в верёвочную петлю западного причала.

Терен первым побежал туда по мосткам. Он наклонился, потрогал днище багром и крикнул:

— Воды до заплаты нет! Дно целое!

Люди заговорили. Одни смеялись, другие смотрели на туман с новым страхом. Вескар требовал повторить опыт с его грузовой лодкой и половиной мешка. Мать с младенцем спросила, можно ли купить проход без имени. Лутар велел всем молчать, но его уже не слушали.

Остром оставался возле весов.

— Ты доказала, что туман берёт соль, — сказал он.

— Я доказала, что он принял ограничение.

— Для малой услуги.

— Правило либо действует, либо нет.

— Море принимает чашку воды, когда ты выливаешь её с причала. Это не значит, что чашкой можно оплатить гавань.

— Я не сравниваю цену. Я сравниваю ясность. Мара знала, что потеряет. Мы увидели, что получили. Назвали срок и запретили брать лишнее. Туман согласился.

— Ты приписываешь ему согласие.

— Проход открылся только после того, как мы назвали все четыре границы.

Левера подняла пустую чашу. На железе проступили тонкие белые линии. Они складывались в четыре знака: ладонь, лодка, полуденный круг и перечёркнутый крюк. Даже человек без цехового обучения понял бы их смысл: отданное, полученное, срок и запрет тянуть больше.

Остром увидел знаки и на мгновение сжал губы.

— Такие отметины бывают на мелких сделках, — сказал он.

— Я никогда их не видела.

— Потому что не торговала с туманом солью.

— Ты видел.

Это не было вопросом. Остром взял чашу, провёл большим пальцем по перечёркнутому крюку и вернул её Терену.

— Видел.

— Почему этих четырёх знаков нет на сборном листе?

Лутар шагнул между ними.

— Домовые сборы подтверждаются печатью цеха.

— Я спрашиваю не тебя.

— А отвечает сборщик. Таков порядок.

— Порядок не был назван стороной обмена, — сказала Мара. — Значит, можешь отойти.

Кто-то засмеялся. Лутар покраснел, но остался на месте.

Остром положил ладонь ему на плечо и без усилия отвёл в сторону.

— Большой обмен нельзя записать четырьмя картинками, — сказал старший. — Отмель служит всей слободе. У неё сотни пользователей, десятки рисков, переменная вода. Если каждому перечислять все возможные последствия, море заберёт дома раньше, чем мы закончим чтение.

— Тогда нельзя брать цену с каждого дома так, будто она одинакова.

— Ты предлагаешь отказаться от берега?

— Я предлагаю сначала узнать, на что согласились люди.

— Они согласились пережить осень.

— Ней согласился, чтобы отец перестал быть ему отцом?

— Ней ничего не отдавал.

Эти слова ударили сильнее крика. Ней поднял голову. Дайна сжала его локоть.

Левера подошла к Острому почти вплотную.

— Вот она, скрытая цена. Платит один, а потеря случается у другого. Селв отдал начало своего имени, и Ней лишился отца. Кто из них должен был согласиться?

Остром посмотрел на молодого человека с чайкой. На лице старшего промелькнуло такое выражение, будто он увидел не Нея, а кого-то другого, стоящего далеко за ним. Потом взгляд снова стал неподвижным.

— Родство не исчезло, — сказал он. — Оно временно не узнаётся.

— Для человека, которого выгоняют из дома, разница невелика.

— До девятого прилива.

— А потом?

Остром молчал на один вдох дольше, чем следовало.

Левера услышала этот вдох. Услышал и Ней.

— Потом дань заканчивается, — сказал старший.

— Это мы уже читали. Память вернётся?

— Всё, что взято на срок, освобождается со сроком.

— Возвращается владельцу или просто перестаёт принадлежать туману?

Ветер шевельнул страницы домовой книги. Одна перевернулась, потом другая. Лутар прижал их ладонью.

— Ты играешь словами, — сказал он.

— Нет. Я наконец измеряю их.

Левера взяла мел и на сухой доске мостка начертила четыре знака с чаши. Под ладонью написала: «первая буква домашнего имени». Под лодкой: «отмель до девятого прилива». Под кругом: «срок». Под крюком оставила пустое место.

— Каков предел? — спросила она.

— Одна буква, — ответил Лутар.

— Это предмет. Предел говорит, чего нельзя брать вместе с ним.

— Ничего сверх буквы.

— Тогда Селв должен узнавать сына.

— Не должен, если узнавание заключено в букве.

— Значит, это тоже цена. Назови её.

Лутар обернулся к Острому. Старший смотрел на белый проход, который уже начал медленно сужаться. До полудня оставалось меньше часа, и туман точно соблюдал срок, хотя лодка давно достигла причала.

— Сбор сегодня не продолжится, — сказал Остром.

Толпа снова загудела. На этот раз возмущались те, кто утром требовал остановки: неизвестность оказалась страшнее ножа на двери.

— А берег? — спросил Вескар.

— Останется до вечернего промера. Лодки убрать до прилива. Цех пересчитает недостающую цену.

— Чем платить будете? — крикнула женщина из нижнего ряда.

— Ничем без вашего согласия.

Остром произнёс это ровно, но Левера заметила, как Лутар повернул к нему голову. Сборщик не ожидал этих слов.

— И прежние согласия пересчитать, — потребовала Левера.

— Прежний обмен уже принят.

— Значит, проверить его важнее.

— Важнее не сорвать.

— Для кого?

— Для всех, кто живёт над водой.

Остром взял домовую книгу у Лутара. Люди расступились. Старший прошёл несколько шагов, затем остановился рядом с Неем.