Карта для тумана

— Твой отец помнит сделанную для тебя чайку? — спросил он.

— Помнит чайку. Не меня.

— Оставь её ему.

— Я оставил.

— Приходи каждый день в один час. Не называй его отцом, пока он сам не сможет это сделать. Говори, какое дело вы делали вместе. Память иногда держится за повторённый поступок.

— Откуда вы знаете?

Остром отвёл взгляд.

— Я старший цеха.

Он ушёл к цеховому дому. Лутар последовал за ним. Терен задержался у весов, словно не понимал, кому теперь их нести.

Левера смотрела вслед Острому. Совет Нею был слишком точным. Так не говорил человек, знакомый с потерей только по книгам.

Мара толкнула сестру плечом.

— Ты добилась остановки.

— На один день.

— За утро это больше, чем обычно удаётся совету.

— Он знал о знаках на чаше. И знает, как разговаривать с тем, кто перестал узнавать близкого.

— Остром многое знает. За это ему носят цепь.

— Цепь носят, чтобы другие видели, кто отвечает. Знание можно спрятать и без неё.

Мара хотела ответить, но с западного причала позвали хозяйку. Она повернулась сразу. Потом кто-то назвал её по имени — громко, дважды. Мара не шелохнулась.

Левера коснулась её руки.

— Тебя зовут.

— Кто?

— Сушильщик с верхнего ряда. По имени.

Мара посмотрела на мужчину, подняла руку и крикнула:

— Говори «хозяйка», пока не научишься звать громче!

Она произнесла это весело. Сушильщик засмеялся. Но пальцы Мары, лежавшие на руке Леверы, стали холодными.

К полудню белый проход сомкнулся. В тот же миг на западном причале «Ласка» осела на воду глубже: обычное течение вернулось и прижало корму к свае. Терен успел подтянуть лодку. На пустой чаше четыре знака побледнели, но не исчезли.

Левера попросила у парня кусок бумаги и сняла с них оттиск. Терен подал ей лист без разрешения Острома.

— Ты видел такие раньше? — спросила она.

Он помедлил.

— На малых чашах в кладовой. На старых.

— Сколько их?

— Не знаю. Лутар велит не трогать. Говорит, прежние картографы торговали с туманом по одному ведру и одной верёвке, потому что не умели собирать большой берег.

— Где кладовая?

— Под чертёжной.

— Ключ у Лутара?

— У старшего.

Терен забрал весы и поспешил прочь. У поворота он обернулся.

— На чашах всегда четыре знака, — сказал он. — Даже если обмен на один вдох.

Левера сложила оттиск и спрятала за пазуху рядом с записью о Селве. У неё появились два измерения одной вещи. Честный обмен оставлял четыре ясные границы. Домовая дань называла только цену, пользу и срок, а вместо предела ставила печать цеха. Печать не запрещала туману тянуть за буквой всё, что люди связывали с именем.

Она подняла меловую доску с мостка. В пустом месте под перечёркнутым крюком написала: «не брать узнавание, родство и память других людей».

— Этого хватит? — спросил Ней.

Он подошёл неслышно. Дайна ждала у дома, не торопила его.

— Не знаю, — честно ответила Левера. — Для нового обмена, возможно. Для уже начатого придётся говорить с туманом иначе.

— Чем платить за разговор?

Левера посмотрела на его деревянную чайку.

— Только тем, что принадлежит тому, кто спрашивает.

— Моя память об отце принадлежит мне?

— Да.

— Тогда я могу отдать её, чтобы он вспомнил меня?

— Нет.

— Почему? Это честно. Я знаю цену.

— Ты знаешь, что хочешь отдать. Но не знаешь, что получишь. Если твоя память исчезнет, кто подтвердит, что он твой отец? Вы станете двумя людьми возле одной деревянной птицы.

Ней стиснул чайку так, что побелели костяшки.

— А что делать?

— Приходить каждый день в один час. Напоминать дела, не требуя, чтобы он почувствовал то, чего сейчас не может. И ничего не обещать туману без свидетелей.

— Ты повторяешь совет Острома.

— Потому что совет хороший. От этого мне ещё меньше нравится, что он знает.

Ней кивнул и пошёл к дому. У двери он остановился, спрятал чайку за пазуху и постучал, как гость.

Мара уже тащила «Ласку» вдоль мостка, ругаясь на Вескара за каждую течь по отдельности. Левера помогла привязать лодку под коптильней. Потом поднялась в свою комнату.

На столе лежал меловой оттиск старой рейки с именем Грая. Рядом — щепка с частью выскобленной буквы. Левера положила между ними новый оттиск четырёх знаков.

На старой рейке тоже была раскрытая ладонь. Девять приливов обозначали срок. Знак отмели — полученное. Ниже, там, где дерево выскоблили особенно глубоко, мог находиться четвёртый знак, предел обмена.

Кто-то удалил не только имя рядом с Граем. Кто-то выскоблил запрет брать лишнее.

Левера взяла увеличительное стекло и поднесла щепку к окну. На тёмном краю проступала половина резной линии. Она изгибалась, как крюк.

Снизу Мара позвала её обедать. Не по имени — свистом, которым в детстве созывала сестру с берега. Левера ответила тем же.

За окном Белый Туман лежал на воде тихо и ровно. Теперь она знала: он не обманывал словами. Ему и не требовалось. Достаточно было, чтобы люди сами не договорили друг другу цену.

А Остром много лет ставил печать именно на этом недосказанном месте.

Глава 4. Старший цеха знает больше

К вечеру на двери цеха висели три замка.

Обычно запирали один — медный, с плоским ключом, который носил дежурный чертёжник. Второй Левера помнила со времени ученичества: железный, тяжёлый, для зимнего архива. Третий был новым. Чёрная дужка проходила через скобу кладовой лестницы и не оставляла сомнений, какое именно место Остром решил защитить после разговора на мостке.

Левера обошла дом кругом. Окна чертёжной были открыты, внутри горели лампы. Кто-то перекладывал листы, двигал ящики и негромко ругался. Под восточным окном лежала свежая стружка: замочную скобу поставили наспех.

— Если собираешься лезть, выбери западную стену, — сказал Вескар из сумерек. — Здесь доски скрипят.

Левера не вздрогнула только потому, что заранее услышала запах его трубки.

— Я рассматриваю цеховой дом.

— Очень преступно рассматриваешь.

— А ты зачем пришёл?

— Узнать, куда завтра ставить лодки. Люди спрашивают меня, я спрашиваю цех, цех вешает замки. Такой у нас нынче обмен.

Он вышел из-за штабеля вёдер. В руке держал свёрнутую сеть, хотя чинить её в темноте не собирался.

— Утром ты прочитал имя Грая на рейке, — сказала Левера.

Вескар перестал улыбаться.

— Прочитал буквы.

— Ты его знаешь.

— Если бы знал, помнил бы человека.

— Селв помнит чайку, но не сына. Можно помнить буквы и не признавать того, кому они принадлежат.

Вескар затянул ремень на сети.

— Не ходи под дальние сваи.

— Я не спрашивала, куда ходить.

— А я не отвечал, знаю ли Грая.

Он ушёл так быстро, что разговор оборвался раньше, чем Левера успела ухватить его за следующее слово. Предупреждение осталось. Под дальними сваями во время отлива обнажались старые опоры Морянки, брошенные сараи и узкие водные проходы, которых не было на цеховых картах.

В чертёжной хлопнула дверь. Терен вынес ящик со старыми чашами. Увидев Леверу, прижал его к груди.

— Куда несёшь?

— В верхний архив.

— Кладовая под чертёжной недостаточно надёжна?

— Там сырость.

— Она появилась после полудня?

Терен покраснел.

— Старший велел.

— Покажи одну чашу.

— Не могу.

— Утром мог рассказать о знаках, а вечером не можешь показать?

— Утром я говорил не подумав.

— А сейчас думаешь чужой головой.

Он опустил ящик на землю. Крышка была прибита двумя гвоздями, тоже свежими.

— Я видел, что случилось с Селвом, — тихо сказал Терен. — Но если сорвать дань, дома нижнего ряда уйдут первыми. Моя мать живёт там. Остром сказал, что ты хочешь доказать свою правоту раньше, чем спасти берег.

— Я хочу, чтобы спасение не забрало твою мать так, что ты перестанешь звать её матерью.

— Она готова отдать букву.

— А ты готов?

Терен посмотрел на неё с непониманием.

— Я ничего не отдаю.

— Ней тоже так думал.

Парень отступил от ящика. Из чертёжной позвал Лутар, и Терен вздрогнул.

— Иди, — сказала Левера. — Но запомни: если в записи нет запрета брать твоё родство, цена касается и тебя.

Он поднял ящик и понёс к верхней лестнице. Левера не остановила. Взломать архив она могла бы ночью, но тогда Остром получил бы удобный ответ на неудобные вопросы: объявил бы находки украденными, а её — нарушительницей, которой нельзя доверять берег.

— Ты решила стать терпеливой? — спросил старший у неё за спиной.

Остром стоял в дверях без цепи, но в чистом плаще. Он выглядел так, словно весь день не таскал книги и не приказывал забивать ящики.

— Решила дать тебе возможность открыть дверь самому.

— Тогда входи.

В чертёжной стало непривычно пусто. Со стен сняли старые карты; светлые прямоугольники на досках показывали, где они висели. На длинном столе лежал только сегодняшний лист новой отмели. Все пометки Леверы Остром обвёл красным, а рядом поставил знак сомнения.

— Где карты? — спросила она.

— Сушатся.

— В верхнем архиве?

— В безопасном месте.

Он закрыл дверь и положил ключ на стол. Не от кладовой — обычный плоский ключ дежурного.

— Завтра до рассвета сбор продолжится, — сказал Остром.

— Ты обещал пересчитать цену.

— Пересчитал. Каждый дом получит устное предупреждение, что утрата буквы может ослабить узнавание людей, связанных с именем жертвователя.

— Может ослабить?

— Последствия различаются.

— Что произошло в прошлые годы?

— Люди забывали долги, родство, дорогу к дому. Иногда на день, иногда до конца срока.

— И ты продолжал называть ценой букву.

— Потому что туман берёт связь, заключённую в букве. Мы не можем перечислить каждую.

— Можем запретить брать неназванное.

— Для одной лодки. Не для гавани.

Левера подошла к столу. На листе Остром отметил глубины, полученные повторным промером. Он действительно сместил линию на три сажени и обошёл место, где утонула рейка Грая.

— Покажи большой обмен с четырьмя знаками, — сказала она.

— Нет.

— Значит, он существует.

— Значит, я запрещаю тебе рыться в архиве.

— Почему?

— Потому что ты ищешь отдельную правду, а отвечаешь за целый берег.

— Правда не становится отдельной оттого, что мешает старшему.

Остром снял с полки две деревянные фигурки и поставил на карту. Одну — у нижнего ряда, другую — возле цехового причала.

— Первый большой прилив придёт через четыре дня. Если отмель не закрепить, волна ударит сюда. Три дома потеряют нижние опоры. Через две недели северный ветер погонит воду под коптильни. К девятому приливу без нового берега у нас останется один глубокий причал на всю слободу.

— Я умею читать карту.

— Тогда читай, а не суди.

— Карта не говорит, чьих детей можно забыть ради трёх опор.

— Карта говорит, сколько детей окажется в воде.

Он двигал фигурки спокойно. В этом и заключалась его сила: Остром никогда не притворялся, что опасности нет. Он знал её точнее других и предлагал решение, от которого становилось стыдно отказываться.

— Есть другой обмен, — сказала Левера. — Сезонная память, названная добровольно и возвращаемая после срока.

Рука Острома замерла над картой.

— Откуда ты это взяла?

— Значит, есть.

— Я спросил источник.

— А я увидела ответ.

Старший отвернулся к окну. За стеклом Терен поднимал ящик по наружной лестнице. Лутар шёл следом.

— Сезонные обмены ненадёжны, — сказал Остром. — Человек обещает память, а потом цепляется за неё. Туман проверяет согласие в самый худший час. Один испуганный отказ ломает пользу для всех.

— Поэтому вы заменили добровольную память обязательной буквой?

— Поэтому цех создал порядок, который пережил сорок семь осеней.

— Сколько людей он не пережил?

Остром взял со стола ключ и сжал в кулаке.

— Ты нашла имя на рейке и решила, что открыла кладбище. В море полно имён, которые больше некому произнести.

— Грай жив.

Старший резко посмотрел на неё.

Левера сказала это наугад, но ответ получила настоящий. Остром не спросил, почему она так думает. Не усмехнулся. Он только оглянулся на закрытую дверь.

— Где ты его видела?

— Нигде. Пока.

— Не ищи.

— Вескар сказал то же самое. Под дальними сваями.

— Вескар не умеет держать язык.

— Зато ещё помнит, чего боится.

Остром подошёл ближе.

— Послушай меня не как старшего. Грай не даст тебе чистого ответа. Люди, которых не узнают, держатся за любую версию прошлого, где у них что-то отняли. Иногда справедливо. Иногда потому, что иначе пришлось бы признать собственный выбор.

— Ты признаёшь, что его не узнают.

— Я признаю, что имя на рейке могло принадлежать живому человеку.

— Которого ты знаешь.

— Знал.

Первое честное слово за весь разговор прозвучало почти неслышно.

Левера ждала продолжения. Остром не дал его. Он убрал фигурки с карты, свернул лист и перевязал шнуром.

— Завтра сбор продолжится с полным предупреждением, — сказал он. — Ты проведёшь приёмку.

— Нет.

— Это приказ.

— Я не поставлю знак качества на обмене без предела.

— Тогда отстраняю тебя от новой отмели.

— И кто примет?

— Я.

— Старший не может один объявить цену, подтвердить согласие и принять пользу.

— При чрезвычайной воде может.

— Чрезвычайную воду должен объявить совет.

— Объявит утром.

Вот зачем он позвал её вечером: не договориться, а предупредить, что к рассвету все двери будут закрыты законным решением.

Левера взяла свой мел со стола.

— Ты всё подготовил.

— Я готовился дольше тебя.

— К чему?

— К берегу, который не исчезнет после девятого прилива.

Она остановилась у двери.

— Постоянной гавани не бывает. Даже каменный берег меняется.

— Бывает, если туман получит цену, равную всем будущим отмелям.

Левера медленно повернулась.

Остром стоял у пустой стены. Свет от лампы падал снизу и делал его лицо старше.

— Какую цену? — спросила она.

— Одно сильное имя.

— Нет имени, равного целой гавани.

— Есть. Имя картографа, по чьим листам слобода ходила двадцать лет. Оно связано с каждым промером, каждой принятой отмелью, каждым фарватером. Туман понимает вес связей.

Левера почувствовала холод раньше, чем поняла.

— Твоё?

— Моё связано с печатью и должностью. Оно удержит порядок, но не берег. Твоё связано с местом.

Снаружи кто-то уронил ящик. Грохот прокатился по лестнице. Ни Левера, ни Остром не двинулись.

— Ты предлагаешь отдать моё имя.

— Предлагаю тебе отдать его самой. С полным знанием цены.

— Какой именно?

— Люди перестанут узнавать тебя по голосу и лицу. Записи сохранятся, пока в них есть твой знак. Твои карты останутся действительными. Гавань станет постоянной.

— Мара?

— Не будет помнить сестру.

— Дом над коптильней?

— Перейдёт ей как ближайшей признанной наследнице.

— Моё право свидетельствовать?

— Исчезнет.

— Право называться картографом?

Остром помедлил.

— Цех сохранит твои работы без имени автора.

— А что получу я?

— Морянка останется.

— Это получит Морянка. Я спрашиваю, что получу я.

Он нахмурился, будто вопрос был неправильным.

— Возможность спасти её.

— Возможность — до обмена. После него меня не будет среди тех, кто пользуется спасением. Ты опять называешь выгоду одной стороны платой другой.

— Ты останешься жива.

— Грай тоже жив?

Остром не ответил.

Левера открыла дверь. На пороге стоял Терен. Он, должно быть, вернулся за лампой и услышал последние слова. Лицо у него было белее тумана.

— Никому, — сказал Остром.

Парень кивнул слишком быстро.

Левера вышла, но старший догнал её на площадке.

— Я не принуждаю тебя, — сказал он.

— Пока.

— Совет не примет чужое имя без согласия владельца.

— Совет завтра примет чрезвычайную воду по твоей карте.

— Потому что вода настоящая.

— И страх настоящий. Им удобно подписывать всё остальное.

Остром понизил голос.

— Подумай до первого прилива. С каждым домом, который отдаст букву, твоё имя будет стоить меньше: туман уже получит часть связей, нужных берегу. Сейчас одной жертвы достаточно, чтобы прекратить сбор.

— Ты называешь это прекращением сбора, будто даришь мне выход.

— Я называю выбор, который есть.

— Нет. Ты называешь два приготовленных тобой пути: много людей платят, не понимая последствий, или один человек добровольно исчезает. А третий путь прячешь под замками.

Она спустилась на мосток. Остром не пошёл следом.

Вечерний прилив уже подбирался к новой отмели. Пустые лодки убрали, но на песке остались красные вехи. Вода огибала их, стирая человеческие следы. Возле дома Селвовых сидел Ней. Он рассказывал через открытую дверь, как они с отцом чинили парус после весеннего шквала. Изнутри время от времени отвечал Селв — вежливо, осторожно, как соседу.

Мара ждала Леверу под навесом коптильни.

— Совет собирают на рассвете, — сказала она. — Остром требует чрезвычайную воду.

— Знаю.

— Что он предложил?

Левера хотела сказать «ничего». Тогда Мара сохранила бы спокойную ночь. Но это было бы тем же приёмом: назвать человеку не всю цену, потому что правда мешает полезному решению.

— Моё имя за постоянную гавань.

Мара поставила корзину на мосток.

— Я его убью.

— Тогда гавань точно не появится.

— Не шути.

— Я стараюсь не бояться.

Мара взяла её за подбородок, повернула лицом к свету.

— Смотри на меня. Ты не согласишься.

— Нет.

— Скажи полностью.

— Я не отдам своё имя за его гавань.

Сестра отпустила её.

— Хорошо. Теперь можно думать.

Они поднялись в комнату. Левера показала Маре оттиски, щепку и половину выскобленного крюка. Рассказала о чашах в верхнем архиве и о том, что Остром знал Грая. Мара слушала, не перебивая.

— Вескар сказал про дальние сваи? — спросила она.

— Да.

— Во время ночного отлива туда можно пройти на лодке. Пешком нельзя: ил засасывает.

— У нас есть «Ласка».

— У нас есть решето с веслом.

— У решета осталось имя.

Мара усмехнулась, но тут же стала серьёзной.

— До отлива три часа. Пойдём вдвоём.

— Нет. Твоё имя уже взято данью. Если туман потянет ещё одну связь, нам нельзя оказаться обеим под сваями.

— Поэтому ты пойдёшь одна?

— Я найду лодочника.

— Которого вся слобода не помнит.

— Которого Остром боится достаточно, чтобы поставить третий замок.

Снизу донёсся стук. Не в дверь коптильни — три удара по свае со стороны воды. Потом пауза и ещё один удар.

Мара погасила лампу. Левера выглянула в щель ставни.

Под мостком стояла узкая чёрная лодка без огня. Человека в ней почти не было видно. Только рука лежала на борту, раскрытая ладонью вверх.

Тот же знак был вырезан на рейке и проступил на чаше честного обмена.

— Левера, — негромко позвал человек снизу.

Он произнёс её имя так уверенно, словно имел право хранить его, когда остальные забудут.

— Если хочешь узнать цену своего берега, — сказал он, — садись до отлива.

Глава 5. Лодочник без обращения

Мара первой спустила лестницу.

Не к воде — поперёк люка, положив верхний конец на поручень, нижний на край настила. Получилась преграда, смешная для взрослого человека и вполне серьёзная для сестры, которая привыкла считать такие жесты решениями.

— Назови себя, — сказала она в темноту.

Лодочник поднял лицо. Света из щели ставни хватило только на резкую линию скулы и седую прядь у виска. На нём была куртка из промасленного полотна, потемневшая до цвета мокрой сваи. Ни знака лодочной артели, ни цеховой бляхи, ни домашней ленты на рукаве.

— Она уже знает, как меня звали.

— Я спросила не её.

— Грай.

Он произнёс имя без запинки, однако туман под мостком не дрогнул. Обычно собственное имя оставляло на белой воде короткую вмятину, точно упавшая капля. Сейчас поверхность была гладкой.

Мара заметила это тоже.

— Туман тебе не верит.

— Верит. Просто больше не считает имя моим.

Левера перелезла через лестницу. Мара схватила её за рукав.

— Ты не знаешь, куда он тебя повезёт.

— Под дальние сваи.

— От этого легче?

— Нет. Зато он не врёт о дороге.

Грай чуть качнул головой, принимая не похвалу, а точность. Его лодка стояла против течения, хотя он не держал весло в воде. Левера пригляделась и увидела тонкую верёвку, перекинутую вокруг сваи. Узел был завязан так низко, что с мостка его не разглядеть.

Мара убрала руку с рукава.

— До рассвета вернёшься.

— Если путь позволит, — сказал Грай.

— Не с тобой говорю.

— До рассвета, — ответила Левера.

Она сунула под плащ свёрток с оттисками, меловую дощечку, шнур и щепку от старой рейки. Из инструментов взяла только складную меру и грузило. Медный компас оставила на столе: под сваями железо и медь чаще показывали не стороны света, а ближайший предмет, которому человек задолжал обещание.

Мара сняла с гвоздя коптильный крюк.

— Это тебе.

— Зачем?

— Если лодочник окажется плохим, ткнёшь в него. Если хорошим — зацепишься за сваю.

Грай оттолкнул лодку от мостка, едва Левера села на среднюю банку.

— А если свая окажется плохой? — спросил он.

— Тогда возвращай сестру вплавь, — сказала Мара.

Лодка скользнула под коптильню. Запах дыма и рыбы сменился холодной сыростью. Над головой поплыли брёвна настила, между ними просачивались жёлтые полоски света. Грай работал коротким веслом без плеска. Его ладонь всякий раз ложилась на рукоять раскрыто, тем же знаком, который Левера видела на рейке и чаше.

— Это знак предела? — спросила она.

— Это пустая рука. Показываешь, что больше ничего не прячешь.

— На чаше он стоял рядом с ценой.

— На старых чашах стоял рядом с тем, кто цену отдаёт. Потом цех решил, что печать надёжнее ладони.

— Печать не может согласиться.

— Зато не передумывает и не задаёт вопросов.

Они миновали нижний ряд. В окне Селвовых горела лампа. За занавеской двигались две тени: одна сидела, другая то приближалась, то отступала. Ней продолжал доказывать отцу своё родство вещами и рассказами. Левера увидела, как сидящий человек протянул руку, а потом убрал её, не решившись коснуться гостя.

— Ты знаешь Селва? — спросила она.

— Он покупал у меня угрей.

— Он помнит тебя?

— Никто не помнит меня дольше, чем держит взгляд.

Левера отвернулась от окна. Через несколько взмахов весла они вошли в белую полосу, лежавшую между домами. Звуки слободы стали глухими. Впереди остался только стук уключины.

— Я тебя помню, — сказала она.

— Ты помнишь рейку и имя на ней.

— И человека, который позвал меня под коптильней.

— Обернись.

Левера посмотрела назад. Дом Мары скрыла белая вода. Когда она снова повернулась, на корме сидел незнакомец.

Это длилось одно дыхание. Она видела его одежду, руки, седую прядь, но не могла соединить их со словом. Человек мог быть рыбаком, вором, перевозчиком, кем угодно. В памяти оставалась цель поездки, однако тот, кто вёз её к цели, выпал из неё, как вымытая отметка из карты.

Он раскрыл ладонь.

На среднем пальце был шрам в форме кривого крюка.

— Грай, — сказала Левера.

Черты снова собрались.

— Поэтому держу руку на виду.

— Шрам оставили специально?

— Сам оставил, когда понял, что имя уже не удержать. Боль туман забрать не смог. Она ничья, пока я сам не назову, за что платил.

Левера достала мел и провела на внутреннем борту лодки черту.

— Это что?

— Первый след. Если забуду тебя, увижу черту и спрошу.

— А если забудешь, зачем провела?

Она добавила рядом букву «Г».

— Тогда разозлюсь на плохую подпись. Злость у меня цепкая.

Грай коротко рассмеялся. Смех оказался неожиданно молодым.

Дома кончились. Здесь Морянка стояла на старых сваях, от которых наверху давно ничего не осталось. Они торчали из воды неровными рядами. Между ними висели клочья сетей и пучки морской травы. Цеховые карты обозначали место как гнилой лес — опасную полосу, где нельзя вести лодки даже при полном отливе.

Грай вёл.

Он не искал проход, а словно повторял давно выученное движение: два гребка к северу, один назад, поворот вокруг сваи с белой раковиной. Несколько раз лодка проходила там, где расстояние между брёвнами казалось уже её бортов. Тогда туман прижимался к воде и открывал чёрную щель ровно на длину корпуса.

— Ты платишь за каждый проход? — спросила Левера.