Карта для тумана

Лилия Астрина

Карта для тумана

От автора

Берег кажется надёжным, пока вода не сдвинула его за одну ночь. Имя кажется неотъемлемым, пока знакомый человек не проходит мимо и не узнаёт ваш голос.

Эта история — о цене, которую удобно считать маленькой, когда её платит кто-то другой. О ремесле, способном защищать людей и одновременно прятать от них правду. И о честном обмене, для которого недостаточно пользы: нужно ещё знать, что именно отдаёшь, иметь право отказаться и понимать, когда обязательство закончено.

Морянка, её карты, туман и жители вымышлены. Но вопрос, который они задают, вполне земной: остаётся ли согласие честным, если человеку показали только выгоду и спрятали цену?

Глава 1. Берег, которого не было вчера

Левера спустилась с крыльца прежде, чем первый петух решил, что уже утро, и сразу увидела: море опять солгало о расстоянии.

Вчера от крайней сваи коптильни до воды было двенадцать шагов по мокрым мосткам. Теперь под сваей лежал песок — гладкий, серый, ещё не тронутый ни сапогом, ни крабом. Он тянулся к белой стене тумана так далеко, что брошенный камень не долетел бы и до середины. Волны шумели где-то за этой стеной, приглушённо, словно море отвернулось и говорило в ладони.

На нижней перекладине крыльца сидела Мара и завязывала высокий сапог. Она была старше Леверы на шесть лет и каждое утро выглядела так, будто уже успела прожить день и осталась им недовольна.

— Не наступай, — сказала Левера.

Мара замерла с ногой над новым песком.

— Я здесь живу сорок два года. Ты правда думаешь, что я не отличу подаренный берег от настоящего?

— В прошлом месяце ты отличила его после того, как провалилась по колено.

— Значит, теперь у меня есть опыт.

Левера вынула из кожаного футляра мерную бечеву. На ней через каждую сажень были вплетены узлы: чёрный, синий, снова чёрный, а десятый — медная бусина. Бечева пахла дёгтем, солью и её руками. В другом футляре лежали три латунных штыря, молоток, складная линейка, дощечка для записей и мел, который нельзя было мочить морской водой. Обычный набор берегового картографа. С ним Левера могла доказать, где сегодня кончалась Морянка. Где она будет кончаться завтра, не доказывал никто.

Она забила первый штырь у старой сваи и обвязала его свободным концом бечевы.

— Держи натяжение.

Мара взяла верёвку двумя пальцами.

— Если туман утащит тебя до завтрака, коптильня останется мне целиком?

— Она и так твоя целиком.

— Тогда не дам ему тебя утащить. От тебя хоть лестница осталась бы.

Левера усмехнулась, но на песок не шагнула. Сначала присела и провела над ним ладонью. Отмель отдала холодом. Не зимним и не водяным — холодом комнаты, из которой только что вынесли человека. На поверхности поблёскивали крупинки ракушки. Среди них не было ни водорослей, ни щепок, ни рыбьей чешуи. Туман умел делать берег чистым, как новая доска, но не умел сделать его старым.

— Что отдали вчера? — спросила Левера.

— Сборщики проходили по верхней улице. Младшая Рубина сказала, что по одному домашнему имени с двери.

— По букве.

— По букве из имени. Я знаю, как это называется.

Левера посмотрела на табличку над дверью коптильни. На ней были вырезаны три имени: Мара, Левера, Кост. Имя отца, умершего одиннадцать лет назад, с двери не снимали. Так возвращавшиеся с моря знали, к какому дому пристать, если ночь заставала их в тумане. В имени Мары первая буква была свежо подскоблена. Светлое пятно на тёмной сосне походило на незажившую царапину.

— Ты разрешила?

— Я поставила знак на сборном листе. Как все.

— Ты читала условие?

— Я коптила камбалу. Сборщик прочёл вслух: одна буква до конца девятого прилива за отмель перед нижним рядом. Вот она, отмель. Значит, не обманул.

Мара кивнула на песок с таким видом, будто туман был поставщиком дров и наконец привёз заказ без недостачи.

— А какую букву ты отдала?

— Первую.

— Как она звучит?

Мара открыла рот и нахмурилась. Пальцы её стиснули бечеву.

— Как первая буква моего имени.

— Какая?

— Не начинай с утра свою цеховую пытку. Пиши: отмель есть, ширина такая-то. Люди ждут, куда ставить лодки.

Левера поднялась. Ответ ей не понравился, но спорить на новом берегу было нельзя. Всё, что произносили рядом с туманом, могло стать частью обмена, если одна сторона сочтёт это обещанием, а другая — ценой. По крайней мере, так учили младших картографов. Старшие потом добавляли, что туман не ловит слова, как ростовщик, и всё же сами никогда не ругались с ним вслух.

Левера обула на сапоги плоские болотные накладки. Широкие ивовые рамки распределяли вес. Первый шаг она сделала рядом со сваей, второй — по линии бечевы. Песок промялся на толщину ногтя и выдержал.

— Один, — сказала она.

Мара отпустила бечеву с катушки на поясе.

Левера двигалась прямо к туману и считала шаги. На десятом вбила второй штырь. Проверила уклон линейкой с пузырьком рыбьего жира в стеклянной трубке. Склон шёл к морю слишком ровно. Настоящий прилив оставлял борозды и ямки, раскладывал ракушки полосами, ссорился с каждым камнем. Здесь словно кто-то провёл огромной ладонью.

На двадцать шестом шаге она нашла первую трещину. Та была тонкой, извилистой и тянулась поперёк отмели. Левера присела, воткнула щуп. Под ладонь, под локоть, глубже. Щуп не встретил воды.

— Держит? — крикнула Мара.

— Пока да.

— Очень обнадёживает это твоё «пока».

Из домов на сваях начали выходить люди. Кто-то нёс корзины с якорными камнями, кто-то — деревянные сходни. Дети, которых не удержали матери, сбежали на нижний мосток и глазели на отмель. Рыбаки спорили, сколько лодок поместится у нового края. Всем хотелось получить пользу раньше, чем цех поставит колышки и назначит плату.

— Не сходить! — крикнула Левера. — Пока не поставлю синие вехи, берег не принят.

— Мы только глянем, — ответил старый Вескар.

— Глядите с мостка. Глаза легче вытаскивать из песка, чем сапоги.

Среди смешков один мальчишка всё-таки опустил ногу, но Мара поймала его за ворот и вернула на доски.

Левера дошла до тумана на сорок третьем шаге. Белизна стояла перед ней отвесно. Она не клубилась и не ползла; от её неподвижности делалось не по себе. У самых сапог песок уходил внутрь белой стены, а бечева исчезала уже в локте от руки.

Чтобы измерить край, требовалось войти.

Левера привязала к поясу сигнальный колокольчик, проверила узел и подняла ладонь Маре. Та намотала бечеву на предплечье. Они делали это сотни раз. Один короткий рывок означал: отпускай. Два: держи. Три: тащи, не разбираясь.

В тумане звук изменился сразу. Голоса со свай стали плоскими и далёкими. Колокольчик возле самого бедра звякнул будто на другой улице. Левера сделала шаг, другой. Капли оседали на ресницах, но лицо оставалось сухим. Туман здесь был не водой, а памятью о воде.

Под ногами всё ещё лежал песок. Левера опускала щуп перед каждым шагом. Пять саженей, семь, девять. Она ожидала встретить прибой, но слышала его всё дальше, словно берег рос, пока она шла.

На одиннадцатой сажени щуп стукнул о дерево.

Левера расчистила песок сапогом. Показался угол доски, почерневшей от долгого пребывания в море. Она опустилась на колени и стала работать руками. Доска была шириной в ладонь и уходила вдоль края, насколько хватало пальцев. На ней проступили резные знаки.

Сначала Левера решила, что это обломок лодочного борта. Рыбаки вырезали имена на носовых досках, чтобы туман знал, кого вернуть. Но буквы шли не по длине, а столбцами. Рядом с каждой стояла насечка прилива. Такой порядок использовали только на старых межевых рейках: имя того, кто отдал цену, потом знак полученного участка, потом срок.

Она протёрла дерево рукавом.

Верхнюю строку почти съела соль. Во второй сохранились три буквы: «…рай». Ниже шёл знак отмели — раскрытая ладонь с линией поперёк. После него было вырезано девять зарубок, но последняя перечёркнута.

Левера достала мел и бумагу, приложила лист к доске, осторожно провела боком мелка. Рельеф отпечатался серыми тенями. Перед «рай» проявился узкий наклонный след, похожий на старую букву «Г».

Грай.

Имя показалось знакомым не слуху, а руке. Будто она уже выводила его много раз, но не могла вспомнить где. Левера повторила про себя: Грай. На миг перед глазами возникла мокрая спина лодки, чьи-то плечи под грубой парусиной и ладонь с двумя сросшимися пальцами. Образ рассыпался прежде, чем она поняла, был ли он воспоминанием.

Бечева дёрнулась дважды.

— Держу! — крикнула Левера.

Туман поглотил слово.

Она обнажила ещё часть рейки. Под первой записью шла вторая, свежее. Имя в ней было выскоблено целиком. Не стёрто водой: по древесине проходили короткие резкие царапины, оставленные ножом. Знак полученного участка совпадал с очертанием нынешней отмели. Девять приливов. Последняя зарубка снова перечёркнута.

Кто-то пользовался одним и тем же обещанием дважды.

Песок под коленом вздохнул.

Левера замерла. По трещине вокруг рейки выступила вода, чёрная в белом свете. Она дёрнула бечеву три раза. Ответное натяжение едва не свалило её. Левера успела вырвать бумажный оттиск и схватиться за верёвку обеими руками. Песок разошёлся под ногами. Рейка провалилась без плеска, словно в распахнутый рот.

Мара тащила быстро. Левера скользила на боку, цепляясь сапогами за ещё твёрдые места. За ней с сухим шорохом раскрывалась длинная щель. Из неё поднимался холод. На полпути ремень с инструментами зацепился за что-то под песком. Левера рванулась, пряжка не поддалась.

— Стой! — закричала она, забыв, что этого сигнала у них нет.

Бечева продолжала тянуть.

Левера нащупала нож. Пальцы скользили по мокрой рукояти. Щель расширилась, песок под животом пополз вниз. Она перерезала ремень, оставив в провале молоток и линейку. Освободившаяся верёвка бросила её вперёд. Через несколько ударов сердца белая стена выплюнула Леверу на серую отмель.

Мара и Вескар протащили её до первой вехи. Вокруг уже кричали люди. Дети исчезли с нижнего мостка, лодочники отступили на сваи. Трещина добежала до края тумана, остановилась и медленно сомкнулась. Отмель снова выглядела безупречной.

— Цела? — Мара опустилась рядом, грубо провела ладонями по плечам сестры, словно проверяла копчёную рыбу на повреждения.

— Ножны порвала.

— Значит, цела.

— Инструменты ушли.

— Я спрошу ещё раз, когда ты вспомнишь, что молоток не отвечает за тебя на семейном совете.

Левера села. Сердце билось высоко, под самым горлом. Она разжала кулак. Бумага уцелела, только угол размок от пота. На сером отпечатке отчётливо читалось имя.

— Ты знаешь Грая? — спросила она.

Мара перестала ощупывать её локоть.

— Кого?

— Грая. Рыбака или лодочника. Возможно, он жил у нижних свай.

— У нас нет такого имени.

— Было на межевой рейке.

— Значит, рейку принесло из другой слободы.

— Её не принесло. Она лежала под отмелью по направлению межи. И знак наш, старый цеховой.

Вескар наклонился, щурясь на бумагу. Он знал берег дольше любого действующего картографа, потому что пережил троих старших цеха и две слободы на одном месте.

— Дай-ка.

Левера протянула оттиск. Вескар повернул его к свету, провёл ногтем по буквам.

— Грай, — прочёл он медленно.

На последнем звуке старик вздрогнул. Его взгляд метнулся к туману.

— Помнишь? — спросила Левера.

— Я умею читать.

— Это не ответ.

— А ты не на цеховом допросе.

Вескар вернул лист слишком поспешно. На большом пальце у него осталась серая полоса мела. Он вытер её о штаны, но имя уже прозвучало, и несколько человек рядом повторили его вполголоса.

Грай.

Грай.

К третьему повтору слово стало чужим. Так бывает, если долго смотреть на знакомую букву: линии остаются прежними, а смысл куда-то уходит.

С верхнего мостка раздался звон медной трещотки. Люди расступились. Остром спускался не торопясь, придерживая полы тёмного плаща. Старшему цеха было пятьдесят два, но на лестницах он двигался легче многих молодых. Серебряная цепочка с печатью лежала у него на груди ровно, сапоги уже были в болотных накладках. Кто-то успел позвать его, пока Мару занимало спасение сестры.

— Почему берег не ограждён? — спросил он вместо приветствия.

— Потому что я его измеряла, — ответила Левера.

— Ты измеряешь, помощники ограждают.

— Помощники вчера грузили ваши карты в сухой склад.

— Мои карты не промокли. А твой берег едва тебя не съел.

Он протянул руку. Левера не сразу поняла, что Остром просит оттиск. Отказывать старшему при людях значило устроить спор о подчинении, а ей нужен был спор о рейке. Она отдала бумагу.

Остром прочитал имя. Лицо его не изменилось. Только указательный палец лёг поперёк букв, закрывая их.

— Морской обломок, — сказал он.

— Межевой знак старого образца. Наша раскрытая ладонь. Срок — девять приливов, последний перечёркнут. Ниже было выскоблено второе имя и поставлен тот же знак нынешней отмели.

— Ты успела увидеть всё это, пока проваливалась?

— До того.

— Рейка у тебя?

— Ушла под песок.

— Инструменты?

— Там же.

Остром вернул бумагу. В его голосе не было насмешки, и от этого Левера разозлилась сильнее. Он говорил с ней как с человеком, которому позволено ошибиться после испуга.

— Без самой рейки это пятно мела. Отмель получена по вчерашнему сбору, договор записан у казначея, срок известен. Оснований останавливать приёмку нет.

— Основание под ней разошлось у меня под ногами.

— Потому что ты вошла дальше разрешённых семи саженей без второго картографа.

— Берег продолжался.

— Туман всегда продолжает то, что человек решил считать подарком.

Эта фраза заставила Леверу замолчать. Остром редко говорил загадками. Он считал загадку способом бедного мастера скрыть неточный ответ.

— Что это значит? — спросила она.

— Значит, ты промокла и потеряла казённый инструмент. Иди домой. Я закончу промер.

Он подозвал двух младших и велел поставить красные вехи до выяснения прочности. Люди зашумели: красная веха запрещала швартовку. Рыбаки начали спорить, что сбор уже взят и туман цену принял. Остром отвечал спокойно, называя время повторного промера и обещая открыть край к полудню.

Левера смотрела, как ловко он превращает найденное имя в её ошибку. Не отрицал знак. Не спрашивал, откуда рейка. Не удивлялся двойной записи. Он выбрал единственное, чего у неё не осталось, — саму доску.

— Кто такой Грай? — спросила она громче.

Разговоры вокруг стихли не сразу, а кругами. Сначала рядом, потом на мостке, затем у лестниц.

Остром повернулся.

— Ты уже спрашивала людей. Никто не знает.

— Я спрашиваю тебя.

— В списках Морянки такого имени нет.

— Я не спросила о списках.

— А я отвечаю как старший цеха. Для карты существует то, что можно проверить двумя следами: на берегу и в книге. У тебя нет ни того, ни другого.

— У меня есть отпечаток.

— Один след. И тот снят тобой одной.

Мара встала рядом с Леверой. Она не вмешивалась в цеховые споры, считая их разновидностью болезни, которой лучше не мешать пройти самой. Теперь её плечо коснулось плеча сестры.

— Я держала бечеву, — сказала она. — И видела, откуда Левера вернулась.

— Ты подтверждаешь её путь, Мара. Не надпись.

— Тогда я подтвержу, что она не врёт.

— Здесь никто не говорит о лжи.

Остром снял перчатку и провёл пальцами по первому штырю, проверяя, крепко ли тот сидит. Потом взглянул на подскобленную табличку над коптильней.

— Вчерашнюю дань ваш дом внёс исправно. К полудню получите место для двух лодок, если основание выдержит. Не превращайте добрый обмен в ссору из-за случайного слова.

— Имени, — поправила Левера.

— Пока его никто не помнит, разница невелика.

Он ушёл к краю отмели. Младшие потянули за ним мерную цепь. Левера заметила, что Остром не шагнул по её линии. Он заложил новую, на три сажени восточнее того места, где под песком скрылась рейка.

Мара тоже это увидела.

— Может, там твёрже, — сказала она.

— Может.

— Ты сейчас произнесла это так, будто хочешь поссориться со словом.

Левера сняла мокрые болотные накладки. На правой ивовой рамке что-то блеснуло. В плетение забилась тонкая щепка, не длиннее мизинца. Она вытащила её ногтем. Дерево было чёрным от морской воды, а на одной стороне виднелась половина резной буквы — косая черта и глубокая закруглённая бороздка.

Не доказательство для цеха. Но уже не пятно мела.

Левера закрыла щепку в ладони, прежде чем Остром успел обернуться.

— Идём греться, — сказала Мара. — Потом будешь искать человека, которого нет.

— Откуда ты знаешь, что я буду искать?

— Потому что ты потеряла хороший молоток. Ты за меньшим ходила через весь нижний ряд.

Они поднялись на крыльцо. У двери Мара задержалась перед табличкой и коснулась светлого соскоба в своём имени.

— Скажи первую букву, — попросила она.

Левера сказала.

Мара повторила звук неуверенно, словно пробовала незнакомую приправу.

— Странно. Я знаю, что он мой. Но не узнаю его.

Из коптильни тянуло ольховым дымом и вчерашней камбалой. Всё внутри было своим: стол с прожжённым углом, тяжёлый нож, медный ковш, отцовская кружка без ручки. Левера посмотрела на эти вещи и впервые подумала не о том, сколько берег простоит до прилива.

Она подумала, что туман мог взять не букву с двери. Он взял у Мары маленькую способность позвать саму себя — и оставил взамен песок, на который пока нельзя было ступить.

На бумаге в её кармане серело имя человека, не сохранившегося ни в одном разговоре. В кулаке лежала щепка от межевой рейки. А снаружи Остром прокладывал новую линию так старательно, будто знал, какое место нельзя измерять.

Глава 2. Дань на дверной доске

К полудню Остром открыл новую отмель, но разрешил ставить у неё только пустые лодки. Людей велел высаживать на старом причале, груз переносить по мосткам, а на песок не сходить дальше синих вех. Рыбаки ругались, торговки считали лишние шаги, дети немедленно придумали игру, в которой проигрывал тот, кто коснётся красного колышка и будет съеден туманом.

Морянка приняла берег, как принимала всё полезное и подозрительное: сначала с жалобами, потом с верёвками и корзинами.

Левера сидела в верхней комнате коптильни и рассматривала щепку через круглое увеличительное стекло. С одной стороны дерево было почти чёрным, с другой сохранилась светлая сердцевина. Резная бороздка пересекала волокна под углом. Буква могла быть частью «Г», могла — частью старого цехового знака. Если отнести щепку Острому, он спросит, почему она скрыла находку утром. Если не отнести, она сама превратит доказательство в тайну.

На столе лежал меловой оттиск. Имя «Грай» проступало нечётко, но читалось. Левера переписала его на отдельный лист семь раз, меняя нажим и форму букв. Рука всякий раз будто находила знакомый путь. На восьмой она остановилась.

Под последней записью невольно появилась маленькая лодка с высоким носом.

Левера не рисовала лодок ради красоты с тех пор, как была ученицей. На карте судно обозначали коротким овалом и чертой направления. Здесь же она вывела две поперечные доски, заплату на правом борту и петлю для фонаря. Такую подробность нельзя было придумать случайно — или можно было придумать именно потому, что хотелось узнать человека за именем.

Она перевернула лист.

Снизу хлопнула дверь. Голос Мары произнёс:

— Сапоги снимайте. У меня рыба коптится, а не грязь.

Мужчина ответил что-то негромко. Потом заскрипела лестница. Левера спрятала щепку в коробочку с циркульными иглами, оттиск оставила на столе.

В комнату вошли двое сборщиков дани. Первым — Лутар, сухой, аккуратно выбритый, с медной печатью совета на кожаном шнурке. За ним — парень лет двадцати, которого Левера видела в цеховой конторе. Он нёс узкий ящик с ножами, банками древесной пыли и свёрнутыми листами.

— Ваш дом уже внёс букву, — сказала Левера.

— Вчера был предварительный сбор, — ответил Лутар. — Сегодня закрепление после приёмки берега. Нужно перенести отметку в домовую книгу и запечатать соскоб.

— Раньше вы делали это сразу.

— Раньше отмели принимали до сбора. Теперь туман даёт берег вперёд.

— Щедрый стал.

Лутар не улыбнулся. Он положил на стол лист и разгладил ладонью. Вверху стояла печать совета, ниже — перечень домов нижнего ряда. Возле каждого имени чернел знак жильца. Некоторые ставили подпись, другие крест или рыбью кость. Напротив коптильни Мары была выведена раскрытая ладонь — знак полученной отмели — и срок: до девятого прилива.

— Кто составлял условие? — спросила Левера.

— Совет и цех.

— Покажи полный текст обмена.

— Он перед тобой.

На листе было написано: «Жители нижнего ряда отдают Белому Туману по первой букве одного домашнего имени с каждого двора. Морянка получает отмель от коптильни Коста до западной лестницы, пригодную для стоянки лодок до девятого прилива».

Левера перечитала дважды.

— Где сказано, что буква вернётся?

— Срок указан.

— Срок берега. Не дани.

— Одно заканчивается с другим.

— Это ты сейчас решил или туман согласился?

Парень с ящиком переступил с ноги на ногу. Лутар посмотрел на Леверу так, словно она нарочно задерживала очередь.

— Я читаю утверждённую запись. Все дома согласились.

— Они согласились на букву с доски или на память о звуке?

— Какая разница?

— Мара видит соскоб. Но произнести отданную букву без подсказки не может. Значит, вы взяли не дерево.

— Все знают, что дань туману не состоит из стружки.

— Все — это кто?

Снизу загремела крышка бочки. Мара крикнула кому-то, чтобы не трогали рассол. Левера услышала в её голосе привычную уверенность и вдруг ясно представила, как из имени сестры вынимают по звуку каждый прилив, пока от уверенности остаётся только жест.

Лутар свернул край листа, потом расправил обратно.

— Ты картограф. Твоя печать стоит на общем порядке сборов.

— На порядке прошлого года. Там было сказано: добровольная домашняя память по выбору жильца. Люди отдавали прозвище козы, название любимой ложки, детское имя двора. Теперь вы берёте буквы из имён.

— Потому что прошлогодней дани не хватило. Западный фарватер держался четыре дня вместо девяти.

— Тогда нужно было предложить новую цену и объяснить её.

— Именно это сделали.

Он постучал пальцем по листу. Левера заметила на его ногте свежую древесную пыль.

— Кто идёт следующим домом?

— Селвовы.

— Я пойду с вами.

— Зачем?

— Я отвечаю за карту отмели. Хочу видеть, как платят за участок, который поставлю на лист.

Лутар явно хотел отказать, но для этого пришлось бы объяснять, почему картографу нельзя присутствовать при береговом обмене. Он протянул лист парню и кивнул на лестницу.

— Не вмешивайся в сбор.

— Если всё честно, мне не во что будет вмешиваться.

Мара стояла у коптильного шкафа и перевешивала рыбу. Увидев сборщиков, она вытерла руки о фартук.

— Запечатывать будете?

Парень открыл ящик. Внутри лежали девять ножей с разными лезвиями. Он выбрал плоский, поднялся на табурет и осторожно выровнял светлое место на дверной доске. Затем смешал древесную пыль с прозрачной смолой и втёр кашицу в соскоб. Свежая заплата стала темнее, но буква не вернулась. На её месте осталось гладкое пятно.

— Назови себя, — сказала Левера сестре.

Мара бросила на неё быстрый взгляд.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Ты обещала им не мешать, — заметил Лутар.

— Я не мешаю. Проверяю результат.

Мара произнесла имя. На месте первого звука возникла короткая пауза, едва заметная для постороннего. Сестра обошла её, начав слово с мягкого неясного выдоха. Левера знала, чего там не было.

Парень с ножом посмотрел на Мару исподлобья. Значит, тоже услышал.

— Теперь ты, — сказала Левера ему. — Как тебя зовут?

— Терен.

— Терен, что именно она отдала?

Парень побледнел. Лутар забрал у него нож.

— Мы закончили. Пойдём.

Дом Селвовых стоял через два мостка от коптильни. На двери были вырезаны четыре имени: мать Дайна, отец Селв, старшая дочь Инара и сын Ней. Первую букву имени отца уже сняли. Светлое место зияло посреди тёмной доски.

Левера знала семью давно. Селв чинил паруса, Дайна плела сети, Инара водила малую сборную лодку. Ней вернулся весной после трёх лет на соляных судах и с тех пор жил то у родителей, то в караулке у дальнего причала. Ему было двадцать четыре; он смеялся громче, чем требовала любая шутка, и всегда носил красный шейный платок, даже в жару.