Долги на распутье

— Не написано.

— Получатель цены?

— Дорога.

— Какая?

— Та, что без холодного пламени.

— Это польза, а не имя получателя.

Алма скрестила руки.

— Так пекари и кормили все девять придорожных камней. Первый каравай после свадьбы, переезда или новой печи ломали на девять частей.

— Почему именно девять?

— Чтобы не ошибиться дорогой.

Яра услышала, как Торек за её спиной затягивает винт зажима. Дерево тихо скрипнуло. Она хотела вернуться к работе, но вопрос Савела удержал:

— Кто решил делить на девять?

— Прадед. Или его отец. Какая разница?

— Разница в восьми лишних долях хлеба с каждого нового очага.

Алма посмотрела на мальчика. Тот прижал корзину к животу.

— Хлеб всё равно съедают птицы, — сказала она.

— Тогда зачем Клин выбрал эту запись для проверки?

— Может, проголодался.

Савел не улыбнулся. Он отметил на листе: польза названа, получатель пользы назван, цена названа неполно, получатель цены не назван, срок повторения неясен, предел семьи неясен.

— В книге есть продолжение? — спросил он.

Алма перевернула страницу. На следующей другой рукой было добавлено: «Пока стоит дом и печётся хлеб».

— Чей знак?

— Прадеда.

— Не Рата?

— Рат не вернулся с той поездки. Телега вернулась.

В мастерской упал зажим. Яра вздрогнула. Торек выругался вполголоса и поднял его.

Савел посмотрел в сторону звука, но продолжил чтение.

— Прадед получил дом после Рата?

— Да.

— И продлил цену от его имени.

— Или записал то, что тот сказал.

— Свидетели?

— Все умерли.

— Тогда я не могу назвать приписку подтверждённой.

Алма потянулась забрать книжицу.

— И что теперь? Перестать кормить камни и ждать пожара?

— Холодное пламя появлялось после той поездки?

— Нет.

— На других дорогах?

— Дважды. Оба раза не у нас.

— Значит, вы платили много поколений за одну проведённую телегу, а не за вечную защиту.

— Если перестану, а пламя придёт?

Савел повернул к ней лист.

— Я не решу за вас. Записываю только то, что можно подтвердить. Обмен Рата завершился, когда телега дошла до первого двора. Поздняя строка о вечной цене не имеет его знака. Кто сейчас хочет защиты, может заключить новый обмен от своего имени и назвать предел.

Песок в верхней чаше почти иссяк. Алма долго смотрела на пять помет.

— Клин знал, что строка дурная?

— Думаю, знал, что её продолжают предъявлять как полную.

— Почему сам не сказал?

— Потому что его не просили проверять. И потому что человек должен присутствовать при разборе своей цены.

Алма забрала книжицу. Перед уходом она положила на стол две булки.

— Это не первый хлеб очага, — сказала она. — Это плата за час.

— Час уже оплачен Клином.

— Тогда за то, что спросил про восемь лишних долей.

— Назовите даром без встречной пользы, — сказал Савел.

Алма закатила глаза.

— Дарю две вчерашние булки дому Вежиных. Ничего не хочу взамен, кроме чтобы вы их съели, пока не зачерствели сильнее.

— Получатель назван домом, — заметила Яра.

Алма посмотрела на неё, затем рассмеялась.

— Дарю Яре, Савелу, Родану и Тореку по половине булки. Если кто не хочет, его половину отдайте мальчику. Так годится?

— Годится, — сказала Яра.

После девятого удара Савел убрал веточку в конторский ящик и ушёл проверять расписку владельца стойла. Яра закрыла дверь мастерской, отрезая себя от семейной книги, Поречников и духов.

— Показывай, — сказала она Тореку.

Он закрепил форму горизонтально. Под железные губки зажима подложил кожу, а под край формы — тонкую жестяную пластинку, чтобы возместить толщину. Заготовка держалась крепко. Теперь Торек мог работать обеими руками.

— Ты уже пробовал? — спросила Яра.

— На обрезке.

— Обрезок плоский. Здесь восемь скатов.

— Поэтому пробую на первом.

Он поставил щипцы. Его пальцы легли слишком далеко от шарнира.

— Ближе, — сказала Яра.

Торек передвинул руку.

— Не настолько. Там пережмёшь край.

Он нашёл середину.

— Теперь поворачивай не кистью, а локтем.

— Ты всегда кистью.

— Я всегда могла.

Торек начал загиб. Металл пошёл тяжело. Локоть отвёл щипцы по широкой дуге, край лёг без трещины, но недостаточно плотно.

— Ещё четверть, — сказала Яра.

— Четверть чего?

Она раздражённо показала пальцами.

— Вот столько.

— Это толщина ногтя или половина пальца?

Раньше в мастерской никто не спрашивал. Яра говорила «чуть», «дожми», «пусти мягче», и Торек понимал по её рукам. Теперь её рука не могла показать.

Она взяла уголь и начертила на верстаке угол.

— Отсюда сюда. Потом переставь щипцы на ширину большого пальца.

Торек дожал. Полоса легла ровнее.

— Так?

— Проведи ногтем.

Он провёл по сгибу.

— Цепляется.

— Значит, мало. Ещё.

На третьем скате Торек пережал медь. По краю появилась белёсая линия.

— Снять, — сказала Яра.

— Она выдержит.

— Сегодня выдержит. После зимы треснет.

— Трактирщик просил фонарь к полудню.

— Он просил фонарь, а не отсроченную трещину.

Торек опустил щипцы.

— Если будем снимать каждый сомнительный край, не закончим.

— Тогда не закончим.

— И заказ уйдёт.

— Пусть.

— А моя плата?

Вопрос повис между ними тяжелее зажима. Яра посмотрела на четыре серебряных, которые Торек вчера всё-таки забрал. Остальные четыре дом ему задолжал. Она могла сказать, что заплатит позже. Уже говорила.

— Не знаю, — ответила она.

Торек отвернулся.

— Зато честно.

— Честность не заменяет серебро.

— Это я вчера сказал.

— И был прав.

Он провёл большим пальцем по белёсой линии.

— Можно усилить край узкой накладкой. Трещина не пойдёт дальше.

— Лишний шов будет копить копоть.

— Почистят.

— В трактире? Они старые фонари не чистили год.

— Тогда сделаем накладку съёмной.

Яра уже хотела перечислить причины, почему нельзя. Потом остановилась. До вчерашнего дня она никогда не делала съёмную накладку на крыше. Но это не значило, что её невозможно сделать. Только что Алма много лет делила хлеб на девять частей, потому что так делали прежде. Яра не собиралась превращать свои руки в ещё одну семейную книгу.

— Нарисуй, — сказала она.

Торек взял уголь. Его накладка получалась слишком широкой. Яра сузила её, добавила два усика, которые можно отогнуть изнутри, и оставила между медью и жестью тонкую воздушную щель.

— Копоть будет проходить насквозь, — сказал Торек.

— Зато её вымоют водой, не снимая крышу.

— Если трактирщик согласится на видимый шов.

— Покажем до установки. Не согласится — переделаем весь скат.

Они вырезали накладку. Торек загибал, Яра отсчитывала движения вслух.

— Поставь щипцы. Сожми до касания, не сильнее. Поверни локоть до угольной черты. Отпусти. Передвинь на палец. Снова.

После шестого повторения Торек перестал торопиться. После двенадцатого край лёг ровно. Он установил накладку, загнул усики и подал Яре крышу.

Она осмотрела шов на свет, провела ногтем, постучала костяшкой. Звук был ниже обычного, но дребезга не было.

— Выдержит, — сказала она.

— Ты уверена?

— Нет. Поэтому напишем хозяину, что это первая такая накладка, и дадим бесплатную замену, если разойдётся за зиму.

— Это обещание результата.

— Нет. Обещание одной замены при одном условии до первого весеннего месяца. Материал наш, установка наша, привезти фонарь должен он.

Торек улыбнулся.

— Савел тебя испортил.

— Савел вчера чуть не продал духу твой завтрашний час. Это я его исправляю.

Они вставили слюду и зажгли фитиль. Дым поднялся под крышу, скользнул вдоль накладки и вышел через колпачок. На медном краю проступила тонкая тень, но пламя горело ровно.

— Неси к «Трём осям», — сказала Яра. — Только сначала позови хозяина сюда.

— Он не придёт.

— Тогда не получит фонарь.

— Он вчера уже забрал заказ.

— Вчера. Сегодня у нас другой способ сборки. Пусть увидит и решит.

Торек снял фартук и ушёл. Яра осталась перед горящим фонарём. В стекле отражались её руки: правая держала крышу, левая прикрывала пламя от сквозняка. Со стороны они выглядели прежними.

Она взяла щипцы и поставила на новый обрезок. Сжала. Начала поворот. Пустая ступенька появилась снова. Кисть дёрнулась, металл смялся.

Яра не бросила его в ящик. Распрямила молотком и попробовала движение от локтя, как учила Торека. Получилось грубо, зато без остановки.

В дверях стоял Родан.

— Твой способ хуже, — сказал он.

— Вижу.

— Дай руке два дня.

— А потом?

— Вернётся.

— Ты не знаешь.

Отец подошёл к фонарю. Его взгляд сразу нашёл лишний шов.

— Это что?

— Съёмная накладка.

— На новой крыше?

— Мы пережали край.

— Нужно было заменить полосу.

— Мы дали заказчику выбор.

— Показывать заказчику каждую ошибку — остаться без заказчиков.

Яра поставила щипцы.

— Ты поэтому не записал кровь у известкового спуска?

Родан вздрогнул, будто она ударила его обрезком меди.

— Это другое.

— Ошибка в работе тоже всегда другое. Пока не треснет зимой.

— Мелех сам ушёл. Клин это подтвердил.

— Сам пришёл на встречу. Мы не знаем, сам ли ушёл потом.

— Двадцать два года прошло.

— Для руки тоже прошло время. Полдня. Ты уже решил, что она вернётся.

Отец сел на низкую скамью. Утренний свет подчёркивал серую щетину и глубокую складку возле рта.

— Когда я потерял слух обещаний, — сказал он, — первые три дня все слова звучали одинаково. Я не различал, где человек связывает себя, а где просто хочет понравиться. Потом начал слышать снова.

— Полностью?

Родан потер левое ухо.

— Почти.

— Что значит «почти»?

— Раньше ложное обещание отдавало железом на языке. После цены железо исчезло. Я различал по дыханию, паузам, тому, как человек держит плечи.

— То есть дар не вернулся.

— Вернулся слух. Не вернулась лёгкость.

Яра вспомнила слова Клина: рука помнит отсутствие движения. Отец знал это много лет и всё равно позволил назвать её движение внутренней ценой.

— Почему не предупредил меня вчера?

— Если бы сказал, ты отказалась бы.

— Да.

— Дом потерял бы удачу.

— Вот и ответ.

— Я думал, у тебя вернётся лучше. Ты моложе.

— Нет, отец. Ты думал, что потеря поместится во мне, а польза останется всем.

Родан опустил голову. На его колене лежала рука с набухшими суставами. Эти руки когда-то держали перо и дорожный посох, вязали узлы, поднимали детей, хоронили жену. Яра знала это. Знание не делало его решение честнее.

— Покажи старые внутренние цены, — сказала она.

— Мы перебирали ночью.

— Не записи. Покажи, что у тебя не вернулось.

— Это нельзя показать.

— Тогда расскажи точно.

Родан долго молчал.

— После слуха обещаний я перестал узнавать пустые клятвы сразу. После дорожной памяти одна тропа возле Каменного лога стала для меня чужой, хотя я ходил там с детства. После узла пальцы научились снова, но в темноте я его не свяжу. После голоса два месяца не мог петь высоко.

— Ты пел?

— Когда была жива ваша мать.

Яра впервые услышала в перечне не только потерю ремесла. Дом платил кусками человека, которые удобно было назвать умением. Вернувшийся навык оставлял после себя узкую выемку: незнакомую тропу, немой узел в темноте, песню без верхних нот.

— Запишем каждую, — сказала она.

— Зачем? Они давно уплачены.

— Чтобы не говорить на чтении, будто всё вернулось.

— Это мои потери.

— Значит, будешь говорить сам. Я только помогу назвать.

Родан посмотрел на новый фонарь.

— Накладка некрасивая.

— Зато снимается.

— Сделай вторую с внутренней стороны. Тогда снаружи будет чисто.

— Внутри слишком жарко. Усики отпустит.

— Не если взять мягкую медь и загнуть вокруг ребра.

Яра представила разрез. Отец был прав: вокруг ребра накладка держалась бы без двух усиков и почти не мешала дыму.

— Для следующего, — сказала она. — Этот уже покажем как есть.

Родан кивнул. Он не попросил взять щипцы и не сказал, что сумеет лучше. Просто остался на скамье, пока Яра принесла тетрадь и записала с его слов четыре неполных возвращения.

Хозяин «Трёх осей» пришёл сам, сердитый и запыхавшийся. Его звали Братко, и ростом он почти не уступал дверному проёму. Торек семенил следом.

— У меня обед через час, — заявил Братко. — К вечеру зал должен быть светлый.

Яра зажгла фонарь и показала накладку.

— Этот шов появился из-за пережатого края. Он удержит трещину и позволит вымывать копоть, но прежде мы так не делали. Можете взять фонарь со скидкой в три серебряных. Если накладка разойдётся до первого весеннего месяца, один раз заменим крышу за свой материал и работу. Доставите фонарь сами.

Братко согнулся над верстаком.

— А если не разойдётся, но станет уродливее?

— Уродство не мешает свету.

— Моим гостям мешает.

— Тогда не берите. Через два дня сделаем обычную крышу.

— Вчера ты обещала к сегодня.

— Вчера Савел договорился показать один готовый фонарь к полудню, после чего вы решите, оставлять ли заказ. Вот фонарь.

Братко покосился на Торека.

— Этот делал ученик?

— Торек загибал крышу по моим указаниям. Я резала слюду, собрала горелку и проверила тягу. Решение о накладке наше общее.

— А почему не ты загибала?

В мастерской стало тихо. Родан пошевелился на скамье, но не вмешался.

— После взыскания старой семейной расписки я утратила привычное движение правой руки, — сказала Яра. — Оно вернулось не полностью. Поэтому способ работы изменился.

Братко отступил от фонаря.

— Это заразное?

— Только если у вас есть семейная книга, которая платит моими руками.

Торек кашлянул, пряча смешок.

Братко ещё раз осмотрел шов. Потом велел погасить остальные лампы. Яра закрыла ставни. В темноте новый фонарь дал ровный круг света на полу. Из-за накладки одна тень получилась чуть шире, но на столы она не падала.

— Три серебряных скидки, — сказал трактирщик. — И замените крышу, если разойдётся.

— Один раз, до первого весеннего месяца, при доставке сюда.

— А если фонарь развалится весь?

— Тогда выясним причину. Эта гарантия касается только накладки.

— Пишешь хуже сборщика.

— Я сестра сборщика.

Братко протянул руку Тореку.

— Неси. За остальные пять возьмётесь?

Яра посмотрела на ученика.

— Если Торек согласен работать этим способом и получит остаток платы сегодня.

— Откуда? — спросил Родан.

— Из денег за первый фонарь.

— Тогда не хватит на медь для остальных.

— Братко даст половину стоимости материала вперёд, если хочет сохранить цену заказа.

Трактирщик нахмурился.

— Я уже давал задаток.

— И забрал его вчера.

— Потому что вы испортили срок.

— Теперь новый способ, новый срок и новый задаток. Или один фонарь со скидкой, и мы расходимся.

Братко посмотрел на горелку, потом на старые закопчённые фонари за дверью.

— Половина материала, — сказал он. — Остальное после каждого готового. Через сколько?

— По одному в день, кроме седьмого дня. Пять штук. Накладку используем только там, где она понадобится, и каждый раз покажем.

— Мне некогда ходить каждый день.

— Тогда заранее разрешите или запретите накладки.

— Запрещаю на тех, что висят у входа. На кухонных делайте, если дешевле.

Яра записала условия простыми строками. Братко поставил знак. Торек расписался как исполнитель крыш. Яра — как мастер горелок, слюды и окончательной проверки. Никто не написал «мастерская обязуется», пока не стало ясно, какой человек делает какую часть.

Когда они ушли, Родан пересчитал задаток.

— После меди останется пять серебряных.

— Четыре Тореку, — сказала Яра.

— Одно в дом?

— Одно на новую кожу для зажима. Старая промокла маслом.

— А еда?

Яра разделила одну подаренную булку на четыре половины. Родан хотел возразить счёту, потом заметил вторую булку.

— Сегодня еда пришла даром, — сказала она. — Завтра заработаем.

Торек вернулся через полчаса. Братко заплатил за первый фонарь и отдал задаток на материал. Яра положила перед учеником недостающие четыре серебряных.

— Это вся плата за прошлую неделю.

— Знаю.

— Не долг обучению, не доля дома и не аванс за следующие фонари.

— Просто плата?

— Просто плата.

Он пересчитал монеты и убрал в карман.

— Тогда о следующих договоримся отдельно.

Родан шумно втянул воздух, но промолчал.

— Договоримся сейчас, — сказала Яра. — За каждую крышу два серебряных. Если приходится переделывать из-за твоей ошибки, второй раз не оплачивается. Если ошибка в моём указании, переделка оплачивается. Материал дома. Срок — один фонарь в день, но не больше восьми часов работы. Можешь отказаться после любого готового фонаря, предупредив до начала следующего.

— А обучение?

— Если я учу новому приёму, час обучения не вычитается из платы. Если ты просишь отдельный урок вне заказа, договоримся отдельно.

— А еда и место наверху?

Яра посмотрела на отца.

— До конца месяца — часть прежней ученической договорённости, пока мы не найдём запись и не разберём её при тебе. После решим заново. Согласен?

Торек помедлил.

— Согласен до конца месяца. Но запись хочу увидеть завтра.

— Найдём сегодня.

Он протянул руку. Яра хотела пожать правой, но кисть снова предательски дёрнулась. Тогда она дала левую.

Торек пожал её без улыбки и без жалости.

После обеда они начали вторую крышу. На этот раз Яра не брала щипцы. Она изготовила из обрезка жести простой указатель: две полоски, соединённые заклёпкой, раскрывались на нужный угол. Торек прикладывал его после каждого загиба. Слова «чуть сильнее» и «ещё немного» исчезли. Вместо них появились угол, ширина захвата и число повторов.

Работа шла медленнее прежнего. Зато к пятому скату Торек сам услышал слишком высокий звон края и остановился до трещины.

— Отпусти нажим, — сказала Яра.

— Уже.

— Тогда продолжай.

Она резала слюду, проверяла фитили и записывала размеры. Правая рука всё ещё не умела старого поворота, но могла держать линейку, вести резец и чертить. Яра больше не проверяла щипцы каждые несколько минут. Пустая ступенька никуда не делась; просто перестала быть единственным входом в мастерскую.

Перед закатом Савел вернулся со стойла. Он принёс мешочек овса вместо платы и новую спорную строку, которую владелец попросил прочитать завтра.

— Ты обещал только заключение, — напомнила Яра.

— Дал заключение. Он теперь хочет отдельную проверку с поставщиком.

— За отдельную цену?

— За два дня стойла.

— Чьего?

— Моей лошади.

— Тогда твоё дело.

Савел увидел записи на стене мастерской: углы, ширину захвата, порядок загиба, условия заказа Братко и четыре неполных возвращения Родана.

— Что здесь произошло?

— Мы перестали надеяться, что рука станет вчерашней.

Он посмотрел на неё виновато.

— Клин сказал, что движение вернулось.

— Движение — да. Навык был больше одного движения. Отец это знал.

Родан сидел у печи и переписывал свои потери на отдельный лист. Он не поднял головы.

— Я могу спросить у Клина, что именно изменилось, — сказал Савел.

— Не надо покупать объяснение о моей руке без меня.

— Тогда пойдём вместе.

— Сначала найдём, чем платить, что принадлежит нам обоим.

Яра показала на второй фонарь. Его крыша была без накладки. Один скат чуть отличался углом, но это замечал только мастер.

— Торек сделал сам, — сказала она. — По указателю.

Савел провёл пальцем по краю.

— Лучше первого.

— Первый тоже годен. Просто честно показывает, где мы ошиблись.

— Братко согласился?

— После торга. И заплатил Тореку.

— Дом заплатил Тореку.

— Нет. Братко заплатил дому за фонарь, а дом рассчитался с Тореком за прошлую работу. Не склеивай две строки, сборщик.

Савел поднял руки.

— Понял.

Вечером они ели подаренный хлеб с остатками похлёбки. Каждому досталось по половине булки, как назвала Алма. Вторую половину Торека он сначала хотел оставить на завтра, потом отдал мальчику, который прибежал от Поречников с запиской.

Алма сообщала, что семья прекращает делить первый хлеб на девять камней до общего чтения. Один каравай они завтра отнесут к той дороге, которая действительно провела телегу Рата, но только как благодарность от живых Поречников, без обещания будущим детям.

Под запиской стояли семь знаков взрослых членов семьи.

— Клин выбрал их запись не ради хлеба, — сказал Савел.

— Может, ради того, чтобы ты увидел ещё одну позднюю приписку, — ответила Яра.

— Тогда он всё-таки направляет нас к справедливости.

— Или к точности. Не путай.

Она положила правую ладонь на стол и медленно повернула кисть. Без щипцов движение получилось плавным. С воображаемым металлом — бесполезным. Рука знала поворот, но больше не знала, как встретится с сопротивлением.

— Завтра продолжишь? — спросил Торек.

— Продолжу работать.

— Я про старый хват.

Яра посмотрела на угольный указатель угла, на зажим с кожей и на ровную крышу второго фонаря.

— Один раз утром, — сказала она. — Потом хватит проверять прошлое. У нас четыре новых фонаря.

Родан дописал последнюю строку своего перечня и подвинул лист к детям. Внизу стояло: «Память моя; полноту не подтверждаю».

Савел прочёл вслух четыре утраты. Яра добавила пятую: «После цены Яры — привычный поворот щипцов вернулся без прежней лёгкости; новый способ найден ею и Тореком совместно».

— Это не утрата, — сказал Родан. — Раз нашли способ.

— Способ не возвращает потерянное, — ответила Яра. — Он не даёт потере забрать остальное.

Она поставила дату и свой знак.

За окном зажглись фонари Кругового двора. Один, у дверей «Трёх осей», был ярче других. На его крыше темнела лишняя полоса, видимая даже с кухни. Яра смотрела на неё без стыда. Накладка не притворялась цельным металлом, а ученик — рукой мастера, дом — человеком, запись — памятью.

В эту ночь свет держался именно потому, что шов оставили видимым.

Глава 5. Первый живой получатель

До Ясеневого брода Нада Ровня ехала так, будто дорога задолжала ей время.

Она не подгоняла гнедую кобылу, не кричала на возчиков и не срезала повороты. Просто выбирала свободную колею раньше других, замечала поднятую ось до того, как та перегораживала путь, и спрашивала дорогу у тех, кто действительно ехал от брода, а не у людей, любивших давать советы.

Савел держался рядом на старом сером мерине. Семейную книгу он оставил дома. В суме лежали только копия строки Мелеха, новый лист с пятью вопросами и письмо Кругового двора, подтверждающее, что Савел ищет свидетелей, а не взыскивает долг.

— Правильно, что книгу не взял, — сказала Нада после первой версты.

— Почему?

— С книгой ты входишь как сборщик. Без неё придётся войти человеком.

— Я всё равно сборщик.

— Это и мешает.

Они проехали обоз с шерстью. Под колёсами хрустел первый тонкий лёд. Девятая дорога тянулась между сухими полями, затем нырнула в березняк. Савел смотрел на каждую северную тропу и пытался представить Мелеха двадцать два года назад: красная серьга, верёвка головной телеги, двое мужчин, слова «Вея не должна узнать».

— Если Вея жива, — сказал он, — она может не захотеть говорить.

— Тогда не будет.

— Через два дня чтение.

— Чтение назначено для разбора записи, не для выжимания показаний из вдовы.

— Без неё получатель останется неизвестным.

Нада повернула голову.

— Ты уже решил, что она получатель?

— Мелех просил безопасность для каравана, которым кормил семью. Будущая удача могла предназначаться жене.

— Могла. А могла сестре, возчикам, владельцу соли или ему самому. Не привози Вее готовую роль. Живые плохо помещаются в пустые места чужой книги.

У брода дорога расширилась. Река шла мелко между серыми камнями; над водой стоял новый деревянный мост, но старую переправу ещё использовали пастухи и телеги с тяжёлым грузом. На ближнем берегу вырос посёлок: кузница, две харчевни, красильня, ряды домов под дранкой. От прежнего колодезного двора Краюшей остался только каменный круг возле ивы.

Нада начала с водовоза. Тот помнил Орину: старая женщина с согнутой спиной держала сушильню трав на верхней улице. Вея, по его словам, давно уехала на восток с дочерью.

— Дочь Мелеха? — спросил Савел.

— А чья же ещё? — ответил водовоз. — Я ей родословную не проверял.