Долги на распутье

Лилия Астрина

Долги на распутье

От автора

Долг удобно представлять тяжёлым мешком: взял, отнёс, поставил на место — и больше никому ничего не должен. Но обещание редко живёт отдельно от людей. Пока один человек исполняет точные слова, другой может обнаружить, что получил совсем не то, на что соглашался. Семья способна годами кормиться правильным ремеслом и не замечать, кому достаётся его настоящая цена.

Эта история происходит в городе девяти дорог, где духи не умеют прощать неточность и не обязаны понимать человеческое намерение. Здесь расписка может привести путника домой, а может сделать долг наследством тех, кто никогда его не принимал. Сборщику Савелу предстоит проверить не только чужие обещания, но и книгу собственного дома.

В мире Девятипути магия следует словам буквально. Поэтому важны простые вопросы: кто получил пользу, кто платит, когда обязательство кончается и можно ли отказаться до согласия. Ответы не делают выбор лёгким. Они лишь не позволяют спрятать человека внутри красивого слова «общее».

Глава 1. Расписка на девятой дороге

Девятая дорога отдавала удачу неохотно.

Сначала под левым колесом телеги лопнула спица. Потом ветер вырвал из рук Савела сложенный вчетверо лист и понёс его не в поле, где бумагу можно было догнать, а прямо под копыта почтовой тройки. Савел успел наступить на край сапогом. Кучер обругал его, лошади шарахнулись, лист хрустнул под подковой, но уцелел. На последней версте к Девятипути из канавы выкатился медный грош и лёг орлом вверх. Савел не поднял его.

На девятой дороге случайная находка почти всегда оказывалась чьей-нибудь платой.

Он отвёл телегу к дорожному столбу и снял с борта железный фонарь. День стоял ясный, пламя было не нужно, но сборщик без фонаря походил на мельника без мешка: человек вроде бы тот, а доверия к нему меньше. Внутри вместо свечи висели девять тонких пластинок. Восемь были деревянными, девятая — медной, потемневшей от пальцев. Савел задел её ногтем. От дороги пришёл ответный звон, слишком низкий для металла и слишком долгий для безветренного полудня.

— Слышу, — сказал Савел.

Подорожники у обочины разом повернули листья белой изнанкой. Между двумя придорожными камнями проступила узкая тень. Солнце лежало справа, тень тянулась влево, как и полагалось, но у неё оказалось три плеча и ни одной головы.

Савел поставил фонарь на землю, расстегнул кожаную суму и вынул семейную книгу. Обложку когда-то сделали из седельной кожи. На ней остались потёртости от пряжки и полукруглый след лошадиного зуба. Отец утверждал, что книга помнила все девять дорог лучше любого человека. Савел в детстве верил. Теперь он знал: кожа ничего не помнит. Помнят чернила, зарубки, человеческие подписи и те, кто пережил подписавших.

Он нашёл закладку из серой тесьмы.

— Дорога девятая, тридцать первый камень от Кругового двора. Обмен заключён двадцать два года назад, на второй день листопада. Проситель — караванщик Мелех Краюш. Получатель пользы — дом Вежиных, сборщиков Девятипути. Цена — одна удача на торге, возвращённая до третьего полудня после предъявления. Предел — не больше стоимости гружёной телеги. Свидетель — дорожный дух Клин.

Тень между камнями шевельнулась. Три её плеча сложились в одно, и из пыли поднялась рука. Пальцы были длинными, с суставами из мелких кремней. Ладонь раскрылась.

— Предъявлено, — произнёс голос.

Он звучал не из тени и не из руки. Слово пришло со всех сторон: от колеи, из сухой травы, из трещины в медной пластинке фонаря.

— Назови себя, — потребовал Савел.

— Клин между дорогами. Свидетель и держащий цену.

— Подтверди срок.

— Третий полдень наступит завтра.

— Подтверди предел.

В пыльной ладони что-то блеснуло. Тот самый грош, который Савел оставил в канаве.

— Не больше стоимости гружёной телеги на день исполнения. Не меньше одной удачи на торге.

Савел поморщился. Духи любили ответы, которые были безупречно точны и совершенно бесполезны. Сколько стоит удача, пока не случилась? Сколько стоит гружёная телега, если груз окажется тухлой рыбой или серебром? Люди оставляли такие щели в обещаниях, а потом сердились на дорогу за сквозняк.

— Где Мелех Краюш?

— Не назван получателем.

— Я не спросил, назван ли он.

— Тогда вопрос не относится к обмену.

Пыльная рука начала осыпаться. Савел быстро прижал большой палец к нижнему углу страницы. Строка была написана отцовской рукой: узкие буквы, острые крючья у «д», нажим такой сильный, что слова читались на обороте. Под записью стояли три зарубки: Мелехова, отцова и дорожная. Последняя не была чернилами. Бумага сама потемнела в форме расходящихся колей.

— Удерживаю предъявление, — сказал Савел. — Получатель принимает пользу завтра на утреннем торге у западных весов. Польза — удачный сбыт одного лота. Цена и предел остаются записанными.

Рука застыла.

— Получатель — дом Вежиных.

— Дом будет представлен мной.

— Дом состоит не из тебя одного.

Савел поднял голову. У тени по-прежнему не было лица, но он ощутил её внимание так ясно, словно собеседник наклонился к нему через стол.

— Раньше тебя это не заботило.

— Раньше ты не называл себя домом.

Вот за это люди и не любили разговаривать с Клином. Другой дух мог пригрозить, схитрить, выторговать лишний глоток пива или попросить красную ленту на столб. Клин всего лишь помнил слова и замечал разницу между ними.

Савел закрыл книгу.

— Завтра. Утренний торг. Западные весы.

— Услышано.

Пыль осела. Тень стала обыкновенной. В траве стрекотнул кузнечик, до того молчавший, и сразу же ему ответили ещё трое.

Савел убрал книгу, поднял фонарь и только тогда позволил себе посмотреть на грош. Монета лежала там, где показалась впервые. Теперь решка смотрела вверх.

Он обошёл её и принялся менять спицу.

К Девятипути Савел добрался перед закрытием ворот. Город никогда не окружали стеной: девять дорог не терпели, когда одну объявляли внутренней, а другую внешней. Вместо стены вокруг домов тянулся пояс постоялых дворов, кузниц, навесов и коновязей. Любой въезжающий сперва попадал не к страже, а к тому, кто мог накормить лошадь, починить ось или задать цену за ночлег.

Круговой двор занимал середину города. Девять ворот выходили к девяти трактам, девять галерей смотрели внутрь, на площадь с весами, колодцем и низким каменным кругом. В этом круге дорога могла ответить человеку, если человек правильно назвал, что отдаёт и чего просит. Чаще там отвечали торговцы.

У западных весов спорили из-за мешка сушёных яблок. Хозяин уверял, что весовщик придерживает чашу локтем. Весовщик предлагал хозяину самому залезть на чашу и проверить. Вокруг смеялись. Савел проехал мимо и отметил, что завтра здесь будет тесно. Чем больше свидетелей видят удачу, тем больше людей считают её своей заслугой.

Дом Вежиных стоял за северной галереей и был сразу мастерской, конторой и жильём. Над дверью висела вывеска без слов: ладонь держит верёвку с девятью узлами. Когда-то узлы были позолочены. Теперь золото осталось лишь в углублениях, куда не добирался дождь.

Из открытого окна мастерской падал ровный жёлтый свет. Яра работала за длинным столом, держа жестяной лист щипцами. Её волосы были убраны под серую косынку, на щеке чернела полоса сажи. Перед ней стоял почти готовый дорожный фонарь: шесть граней, прикрытые слюдой, и медная крыша с дырочками в форме звёзд.

Савел внёс свою дорожную лампу и поставил рядом.

— Моя опять звенит на поворотах.

— Она должна звенеть на поворотах. В ней пластины.

— Она звенит так, будто просит милостыню.

— Тогда давай ей по грошу на каждой заставе.

Яра не оторвалась от работы. Щипцы в её руке повернулись, прижимая узкий край жести к оправе. Движение было быстрым и точным. Она делала такие фонари с пятнадцати лет и могла собрать простой дорожный короб в темноте, если заранее разложить детали.

— Нашёл Клина? — спросила она.

— Он и не прятался.

— Это ты называешь удачным днём?

— До вечера далеко.

— Уже вечер.

Савел выглянул в окно. Солнце действительно зацепилось за крыши западной галереи. В дороге время делилось верстовыми камнями, а в городе им распоряжалась Яра.

Он снял плащ и повесил на крюк.

— Клин подтвердил взыскание на завтра. Западные весы, утренний торг. Я выставлю старую сбрую и два ящика бронзовых застёжек.

Щипцы остановились.

— Какие застёжки?

— Из нижней кладовой.

— Те, что отец купил у вдовы Полоза?

— Они лежат шестой год.

— Потому что на половине левый крючок короче правого.

— Значит, удача им пригодится.

Яра фыркнула и снова взялась за оправу.

— Удача на торге нужна тому, кто продаёт хороший товар в плохой день. Тот, кто продаёт плохой товар, нуждается в покупателе без глаз.

— В расписке сказано «одна удача на торге». Ни слова о товаре.

— Ты уже говоришь как Клин.

Савел хотел ответить, что именно за это семье платят, но промолчал. На столе у локтя сестры лежали три неоплаченных счёта: за слюду, за уголь и за льняное масло. Бумаги были перевёрнуты лицом вниз, однако Яра загнула разные углы, и Савел знал её порядок. Самый большой долг отмечался правым верхним.

— Завтра продадим застёжки, — сказал он. — Закроем масло и часть угля.

— Если Клин решит, что дом представлен всеми, придётся тащить на торг отца вместе с креслом.

— Он сегодня сказал то же самое. Не про кресло.

Теперь Яра посмотрела на него.

— Что именно?

— Что дом состоит не из меня одного.

За стеной конюшни лошадь стукнула копытом. С улицы донёсся крик разносчика горячих лепёшек. Обычный вечерний шум вдруг стал слишком отчётливым, будто мастерская затаилась, а город продолжал жить без неё.

— В книге получателем записан дом? — спросила Яра.

— Дом Вежиных, сборщиков Девятипути.

— А просил кто?

— Мелех Краюш.

Она отложила щипцы.

— Караванщик с красной серьгой?

— Ты его помнишь?

— Смутно. Он приносил мне сахарного петуха. Я была маленькая, петух растаял в ладони, и отец ругался, что я испачкала книгу.

— В каком году?

— Не знаю. До смерти матери. А что он получил?

— В строке не сказано.

— Ты читал договор целиком?

— Я только что с дороги.

— Это не ответ.

Она протянула руку к семейной книге, когда Савел положил её на стол. Он придержал обложку.

— У тебя жесть горячая.

— У меня есть глаза.

— А на пальцах масло.

— Книга пережила сахарного петуха. Переживёт масло.

Савел отпустил. Яра открыла нужную страницу без закладки. Наверное, вспомнила пятно: под строкой о Мелехе виднелся бледный красный отпечаток детской ладони. Савел замечал его сотни раз и никогда не спрашивал, откуда он взялся.

Яра прочла запись дважды.

— Здесь нет того, что просил Мелех.

— Есть цена, польза, получатель, срок и предел.

— Польза — для нас. Цена — у Клина. А Мелех зачем пришёл?

— Возможно, получил что-то раньше. Дух держал встречную плату до предъявления.

— Что получил?

— В строке не сказано.

— Значит, это не обмен, а половина обмена.

Савел потёр переносицу. Дорожная пыль забилась под веки, плечо ныло после смены колеса, а внизу отец уже стучал тростью, требуя ужина. Завтра предстояло вывести на торг товар, выдержать внимание Клина и продать застёжки так удачно, чтобы никто не смог назвать успех случайностью. Всё это было привычной работой. Вопрос Яры привычным не был.

— Отец принимал расписку, — сказал он. — Тогда формы были короче.

— Двадцать два года назад люди тоже умели спрашивать «что мне за это будет».

— Утром спрошу отца.

— Сейчас.

Трость снова ударила в пол, на этот раз трижды.

— Видишь? — сказала Яра. — Он сам вызывается.

Родан Вежин сидел в кухне у печи, завернув больное колено в шерстяной платок. В шестьдесят три он сохранял густые брови, прямую спину и привычку смотреть на детей так, словно они явились к нему на разбор спорной расписки. Только левая рука иногда дрожала, и тогда он прятал её под край стола.

Перед ним стояли три миски с остывающей кашей.

— Если вы решили кормить меня запахом, — сказал он, — положите в него соли.

Яра поставила книгу рядом с миской.

— Мелех Краюш. Девятая дорога. Что он получил?

Родан не взглянул на страницу.

— Безопасный проход каравана.

— Куда?

— До Ясеневого брода.

— Почему это не записано?

— Записано в приходной части.

— Где она?

— В нижней кладовой. Сначала ужин.

Яра осталась стоять.

— Получателем удачи значится наш дом.

— Потому что Мелех не мог ждать двадцать два года, пока дух накопит цену.

— А мы могли?

— Мы приняли ожидание на себя.

Родан подтянул книгу ближе, посмотрел на строку и кивнул, будто встретил старого знакомого.

— Нормальная отсроченная плата. Караван прошёл до брода без потерь. Мелех передал будущую удачу дому в счёт работы сборщика. Я удержал запись, Савел взыщет. Все получат своё.

— Где написано, что Мелех передал её дому? — спросил Савел.

Отец поднял глаза.

— В приходной части.

— А в этой строке?

— Здесь записано то, что обязан исполнить Клин.

— Клин сегодня напомнил, что дом состоит не из меня одного.

Родан усмехнулся.

— Наконец-то дух сказал что-то разумное. Возьми Яру на торг.

— У меня заказ, — сказала она.

— Отложишь на час.

— Если я отложу ещё на час, хозяин «Трёх осей» заберёт задаток.

— Удачная продажа застёжек принесёт больше.

— Савел, ты слышишь? Я уже стала частью товара.

— Никто тебя не продаёт, — отрезал Родан. — Дом получает выгоду вместе. Дом отвечает вместе. На этом держатся семьи.

— Семьи или долговые книги?

— Каша стынет.

Это был отцовский способ закончить разговор, не признав, что он закончен. Яра села, но книгу не закрыла. Савел разлил по мискам горячее молоко из чугунка. Некоторое время слышались только скребки ложек.

— Мелех жив? — спросил он.

Отец пожал плечами.

— Караванщики редко присылают весть, что умерли.

— Родня?

— Была жена у Рябого колодца. Или сестра. Нада может знать.

При имени Нады Яра взглянула на брата поверх миски, но ничего не сказала. Нада Ровня держала выборную печать Кругового двора и считала, что ни один семейный сборщик не должен проверять собственный семейный долг. Савел считал, что человек, который никогда не ночевал у дороги, слишком охотно учит путников, как разговаривать с темнотой. Они спорили об этом шесть лет и пока не нашли причины прекратить.

— Завтра после торга схожу к ней, — сказал Савел.

— Сначала получи плату, — велел отец. — Не суй городской нос в чистую расписку.

— Если она чистая, нос ей не повредит.

Родан посмотрел на него дольше, чем требовала шутка.

Ночью Савел спал плохо. Дом скрипел, когда по двору проезжали поздние телеги. Перед рассветом ему приснилось, что девять дорог сходятся не на площади, а на их кухонном столе, и отец режет каждую ложкой, как длинную полосу теста. Проснулся Савел от звона.

Медная пластинка в дорожном фонаре дрожала сама собой.

Во дворе было темно. Яра уже запрягала старую гнедую. На телеге стояли два ящика застёжек и свёрнутая сбруя.

— Я думал, у тебя заказ.

— Отец решил, что дому надо быть на торге всем составом. Сам он внезапно оказался слишком стар для утреннего холода.

— Можешь остаться.

— А потом Клин скажет, что дом не явился, и удержит цену ещё двадцать два года? Нет. Я хочу услышать, что именно он исполняет.

Савел взялся за второй оглобельный ремень. Яра затянула первый и привычно перебросила свободный конец через пряжку. Или попыталась перебросить. Ремень выскользнул из её пальцев.

— Замёрзла? — спросил Савел.

— Ещё нет.

Она подняла ремень и со второй попытки закрепила как следует.

К рассвету западные весы окружили торговцы. На каменных плитах расстелили ковры, выставили бочонки с солёными грибами, корзины пряжи, сапоги, ножи, сушёную рыбу и связки лука. Савел поставил ящики на свободное место возле столба. Яра разложила застёжки на холсте, спрятав самые кривые вниз.

— Это нечестно, — заметил Савел.

— Они не сломаны. Просто некрасивы.

— Левый крючок короче правого.

— Покупателю без глаз это не помешает.

До третьего удара колокола никто к ним не подошёл. Потом толстый приказчик из обозной лавки остановился у сбруи, потянул ремень, назвал цену вполовину ниже разумной и ушёл, не дожидаясь ответа. Яра потёрла ладони.

— Твоя удача опаздывает.

— Срок до завтра.

— Тогда зачем мы здесь сегодня?

Савел не ответил. В тени весового навеса уже стоял Клин. Теперь он собрал себе подобие тела из дорожной пыли, сухих листьев и обрывков бечёвки. Лица не было; на его месте пересекались две тонкие колеи.

Люди замечали духа один за другим. Шум стихал не сразу, а кругами. Ближе всех остался мальчишка с корзиной яблок. Он смотрел на Клина открыв рот, пока мать не утащила его за ворот.

— Получатель явился? — спросил дух.

Савел положил ладонь на семейную книгу.

— Дом Вежиных представлен мной и Ярой Вежиной. Родан Вежин по старости остался дома.

— Получатель явился не полностью.

— В записи не сказано, что должны явиться все.

— Верно.

Клин протянул руку к ящикам. Застёжки тихо звякнули, хотя никто их не трогал.

— Назовите принимающего пользу.

— Дом Вежиных, — сказал Савел.

— Назовите человека, чьё решение станет удачным.

Вот она, щель. Не в старой расписке — в сегодняшнем исполнении. Дом не мог принять решение. Дом не торговался, не считал монеты и не отвечал за обманутого покупателя. Решение принимал кто-то один.

— Моё, — сказал Савел.

Одновременно Яра произнесла:

— Его.

Клин повернул к ней пустое лицо.

— Ты отдаёшь ему свою долю пользы?

— Я не знаю, какая у меня доля.

— Тогда не можешь её отдать.

Савел раскрыл книгу.

— В расписке доли не названы. Получатель один — дом.

— Верно.

— Исполни пользу дому через мою продажу.

— Назови цену внутри дома.

— Комиссия сборщика — одна десятая выручки. Остальное идёт на общие расходы.

— Это цена денег. Назови цену удачи.

В толпе кто-то кашлянул. Савел чувствовал, как люди запоминают каждое слово. К вечеру в Девятипути будут рассказывать, что Вежины не сумели принять собственное взыскание.

Яра первой поняла ответ.

— Работа, — сказала она. — Дом кормится нашей работой. Если удача принадлежит дому, цена берётся из общего ремесла.

Клин поднял руку. Между каменными пальцами протянулась тонкая медная нить.

— Назови предел.

— До стоимости гружёной телеги, — быстро сказал Савел.

— Это предел обмена с дорогой. Назови предел внутри дома.

Яра посмотрела на брата. Он увидел в её лице не испуг, а досаду мастера, которому принесли чужую работу без размеров.

— Одно движение, — сказала она. — Не больше одного движения руки. До конца торгового дня.

— Не соглашайся, — сказал Савел.

— Иначе он не исполнит.

— Пусть не исполняет.

Из толпы донёсся голос отца:

— Исполняй!

Родан всё-таки пришёл. Он стоял у края площади, опираясь на трость, бледный после быстрой ходьбы.

— Дом подтверждает предел, — сказал он. — Одно движение руки до конца торгового дня.

— Отец, замолчи, — бросил Савел.

Но Клин уже сомкнул пальцы на медной нити.

— Услышано тремя. Польза — дому Вежиных. Принимающий решение — Савел Вежин. Внутренняя цена — одно движение ремесленной руки Яры Вежиной до конца торгового дня. Предел внешней пользы — стоимость гружёной телеги. Срок соблюдён.

— Я не называл Яру плательщицей, — сказал Савел.

— Назвала себя она.

— Я назвала работу, — возразила Яра.

— Работа без руки не названа.

— А рука без человека?

Клин молчал.

На площадь въехала телега. Возница ругался на лопнувшую подпругу. За ним следовали ещё четыре воза с одинаковыми зелёными дугами. Приказчик, недавно предлагавший полцены, подбежал к Савеловой сбруе, осмотрел её и потребовал назвать стоимость. Савел назвал вдвое больше утренней цены. Приказчик согласился, не торгуясь. Тут же увидел застёжки и забрал оба ящика: хозяин обоза решил до вечера заменить крепления на всех тентах.

Монеты легли на холст одна за другой. Их оказалось достаточно, чтобы заплатить за масло, уголь, слюду и ещё купить телегу хорошей жести. Толпа одобрительно загудела. Кто-то хлопнул Савела по плечу. Весовщик крикнул, что Вежины умеют вытрясти серебро даже из пыли.

Савел смотрел не на монеты.

Яра взяла одну застёжку, оставленную для образца. Подняла щипцы. Сжала ручки, как делала тысячи раз.

Щипцы не повернулись.

Пальцы удерживали их крепко. Запястье сгибалось. Локоть двигался. Но короткое точное движение, которым мастер заворачивал жестяной край вокруг проволоки, исчезло. Яра попробовала ещё раз, медленнее. Металл соскочил и распорол ей кожу у ногтя.

— До конца торгового дня, — сказал Родан.

— Я слышала.

Она обмотала палец тряпицей. Голос у неё был ровным, но щипцы она положила очень осторожно, словно боялась, что рука сама их уронит.

Клин раскрыл ладонь. На ней лежал медный грош.

— Обмен исполнен, — произнёс дух.

В семейной книге сама собой потемнела черта под записью. Савел наклонился к странице. Рядом с отцовской строкой проступили мелкие слова, которых вчера не было: «Внутренняя цена принята от ремесла дома».

Не «до конца торгового дня». Не «одно движение». Эти условия Клин назвал вслух, но книга записала только источник платы.

— Подожди, — сказал Савел.

Дух уже рассыпался. Листья упали на камни, бечёвка свернулась кольцом, пыль потянуло под весы.

— Клин!

Из колеи пришёл ответ:

— Исполненное не удерживают дважды.

— Кто передал удачу нашему дому?

— Названный проситель.

— Где его согласие?

— В записи сборщика.

— А если запись неверна?

Долгая пауза стала первым настоящим страхом этого утра.

— Тогда неверен получатель, — сказал Клин.

— И цена?

— Цена уже принята.

Тень под навесом стала обычной.

Яра закрыла ящик и высыпала серебро в суму.

— Заплатим за масло, — сказала она. — И за уголь. Слюда подождёт.

— Денег хватает на всё.

— Я не хочу тратить удачу, пока не знаю, чья она.

Она пошла к выходу с площади, прижав повреждённый палец к ладони. Родан позвал её, но Яра не обернулась.

Савел вырвал из книги лист не мог — страницы были прошиты жильными нитями и скреплены дорожной зарубкой. Он обвёл новую строку углём, чтобы никто не сделал вид, будто не видел её, и под ней написал собственноручно: «Получатель оспорен. Мелех Краюш не найден. Внутренняя цена взята с Яры Вежиной».

Отец заглянул через его плечо.

— Не порть чистую запись.

— Она уже не чистая.

— Девчонка к вечеру снова возьмёт щипцы. Мы получили честную плату за двадцать два года ожидания.

Савел закрыл книгу.

— Честную для кого?

Родан сжал рукоять трости. Левая рука у него задрожала, но теперь он не спрятал её.

— Для дома.

На площади снова заговорили люди. Торг продолжался. Возница примерял новую сбрую, приказчик пересчитывал застёжки, мальчишка продавал яблоки. Удача Вежиных уже стала для них обычным происшествием, которое можно пересказать за обедом.

Савел поднял фонарь. Медная пластинка внутри не звенела.

— Я иду к Наде, — сказал он.

— Сначала отнеси деньги домой.

— Деньги отнесёшь ты.

— Савел.

— Найди приходную часть и запись о безопасном проходе. Когда вернусь, я хочу увидеть, что именно получил Мелех, что он отдал и где согласился сделать наш дом получателем.

— Ты сомневаешься в моей руке?

Савел посмотрел туда, где Яра скрылась за навесами.

— Теперь я сомневаюсь в каждой руке, которая записывает чужой долг.

Глава 2. Дом, который кормят обещания

Нада Ровня принимала жалобы там же, где продавала постояльцам похлёбку.

Её заведение занимало угол восточной галереи Кругового двора. Над дверью висела деревянная миска, перечёркнутая ложкой: старый знак бесплатной еды для тех, кто свидетельствует на городском разборе. Бесплатной похлёбка была только для свидетелей. Всем остальным Нада выставляла цену до того, как ставила миску на стол.

Савел застал её за подсчётом сушёного гороха. Нада сидела на корточках у мешка и перекладывала горсти в медный ковш. На ней был тёмный передник, поверх которого на цепочке висела выборная печать двора. Круглая печать била её по груди при каждом движении, однако снимать её в рабочие часы Нада отказывалась.