Долги на распутье

— Если пришёл спорить о плате за стойло, — сказала она, не поднимая головы, — лошадь ест больше тебя и жалуется тише.

— Я пришёл оспорить получателя в старой расписке.

Нада выпрямилась.

— Тогда лошадь сегодня умнее вас обоих. Она хотя бы сначала поела.

Она завязала мешок, вытерла ладони о передник и кивнула на дальний стол. Там обычно разбирали мелкие споры: кому принадлежит найденная под телегой подкова, кто обязан латать крышу над общей стеной, считается ли обещанием фраза «клянусь, завтра занесу», если человек был пьян и занёс только себя.

Савел положил семейную книгу на стол, но не открыл.

— Мне нужен не разбор. Пока нет.

— Значит, ты пришёл бесплатно воспользоваться моими ушами.

— Запишешь миску на мой счёт.

— У тебя уже есть счёт.

Нада принесла две миски. В похлёбке плавали горох, морковь и кусок копчёной кожи, который когда-то мог быть мясом. Савел попробовал и почувствовал, что не ел со вчерашнего дня.

— Номер расписки? — спросила Нада.

— Девятая дорога, второй день листопада, двадцать два года назад. Мелех Краюш просил безопасный проход до Ясеневого брода. Отложенная польза — удача на торге. Получателем записан дом Вежиных.

— Мелех передал право дому?

— Отец говорит, что передал.

— А книга?

— Книга называет дом получателем.

— Я спросила не это.

— Нет отдельной строки о передаче.

Нада съела ложку похлёбки, прожевала морковь и только потом спросила:

— Удачу уже взыскал?

Савел открыл книгу и повернул к ней страницу. Угольный круг вокруг новой строки размазался по полям. Нада прочла сначала отцовскую запись, потом добавление Клина, потом Савелову помету.

— С Яры? — спросила она.

— Одно движение ремесленной руки до конца торгового дня.

— Здесь нет конца дня.

— Я вижу.

— И нет одного движения.

— Тоже вижу.

— Ты был сборщиком при исполнении.

— Был.

— И позволил духу принять цену, которой нет в записи.

— Её назвали вслух при свидетелях.

Нада захлопнула книгу ладонью.

— Если дух исполняет запись, всё названное при исполнении должно попасть в запись. Иначе завтра останется только то, что выгодно держателю цены.

— Клин не ищет выгоды.

— Тем хуже. С жадным можно торговаться. Буква не торгуется.

Савел отодвинул недоеденную миску.

— Я пришёл спросить о Мелехе.

— А я отвечаю о тебе.

— Ответь сначала о нём.

Нада посмотрела на дверь кухни. Там показалась девочка-подавальщица, но, увидев выражение хозяйки, снова исчезла.

— Краюши держали колодец на девятой дороге, — сказала Нада. — Не Рябой. Лисий, на сорок второй версте. Мелех водил обозы, его старшая сестра Орина брала плату за воду. После большой засухи колодец обвалился, семья ушла к Ясеневому броду. Мелех пропал раньше. Караван вернулся без него.

— Погиб?

— Не нашли ни тела, ни пояса, ни серьги. Красная серьга была известная, с кусочком сердолика. Его жена ждала три года, потом уехала с сестрой.

— Имя жены?

— Вея. Где сейчас — не знаю. Орина может быть жива.

— Почему ты это помнишь?

— Потому что тогда пропали трое, а безопасным объявили весь караван. Двое вернулись через зиму из соляных ям. Мелех — нет.

Савел снова открыл книгу.

— Клин мог провести обоз до брода, а Мелеха потерять после исполнения.

— Мог. А мог исполнить безопасность каравана так, что один человек перестал считаться его частью.

— Ты придумываешь худшее.

— Для этого меня выбирают. Лучшее люди придумывают сами.

Нада забрала у него ложку, вытерла рукоять и положила поперёк закрытой книги.

— Я назначу предварительное чтение через три дня. Принесёшь приходную часть, полную строку обмена и свидетелей сегодняшнего исполнения.

— Я не просил назначать чтение.

— Ты поставил помету «получатель оспорен» в книге, по которой взыскиваешь на Круговом дворе. С этой минуты спор касается двора.

— Семейная книга — собственность Вежиных.

— Пока она лежит в сундуке. Как только ты предъявляешь её духу на общей дороге, это уже не семейная стряпня.

Савел забрал книгу. Нада придержала обложку одним пальцем.

— И до чтения не взыскивай старые строки с тем же получателем.

— Не имеешь права запрещать.

— Не запрещаю. Предупреждаю: если ещё чья-нибудь цена уйдёт не тому человеку, я запечатаю книгу до общего разбора.

— Тогда половина двора встанет.

— Значит, пора узнать, на чём она стоит.

На улице колокол пробил полдень. Яра должна была вернуть утраченное движение. Савел расплатился за обе миски, хотя Нада свою почти не тронула, и быстрым шагом пошёл домой.

В мастерской пахло горячей жестью и кровью. На полу валялось испорченное днище фонаря. Яра сидела за столом, держа правую руку в тазу с холодной водой. Порез у ногтя был неглубоким, но на среднем пальце наливался тёмный синяк.

— Торговый день ещё не кончился, — сказал Савел.

— Для моего заказа кончился.

На столе стояли три фонаря. Один был готов. У второго крыша сидела криво. Третий Яра разрезала, пытаясь снять испорченный край.

— Хозяин «Трёх осей» забрал задаток?

— Забрал заказ. Задаток потребует вечером.

— Заплатим из выручки.

— Из чьей?

Савел снял суму с монетами и поставил на стол.

— Я говорил с Надой. Она знает сестру Мелеха. Возможно, та ещё у Ясеневого брода.

— Это не ответ про деньги.

— Пока не трать лишнее. За масло и уголь заплатим: без них дом всё равно не работает. Остальное отложим.

Яра вынула руку из воды и промокнула тряпицей.

— Покажи, сколько у нас «лишнего».

Они перенесли деньги в кухню. Родан сидел у окна и разбирал связку старых деревянных бирок. Услышав монеты, он повернул голову.

— Хорошая сбруя? — спросил он.

— Обычная, — ответил Савел.

— Значит, честная удача.

— Нада назначит предварительное чтение через три дня.

Бирки в отцовской руке перестали стучать.

— Ты всё-таки понёс ей книгу.

— Понёс запись.

— Это одно и то же.

— Нет. Книга наша. Ошибка — общая.

— Ошибки нет.

Яра высыпала монеты на стол. Серебро раскатилось до миски с солью. Несколько мелких кружков провалились в щель между досками.

— Прежде чем вы решите, чья это ошибка, — сказала она, — давайте решим, чей это дом.

Из конторы она принесла счётную доску, мешок глиняных костяшек и пачку счетов. Родан недовольно отодвинул бирки, но остался. Яра разложила бумаги по срокам.

— На этой неделе: масло — двенадцать серебряных, уголь — девять, овёс — семь, мука — пять, плата Тореку — восемь.

— Торек живёт у нас, — сказал Родан.

— И работает у нас. Еда не заменяет плату.

— Он ученик.

— Ему двадцать четыре. Он чинит оправы лучше половины мастеров на южной галерее.

Яра положила по костяшке на каждый счёт.

— До конца месяца: слюда — пятнадцать, долг кузнецу за пруток — шесть, стойло и сено — одиннадцать, городской сбор — десять, лекарю за твоё колено — четыре.

— Лекарь мазал меня вонючим жиром, — буркнул Родан. — За это он должен четыре мне.

— Скажешь ему сам. Пока он записал иначе.

Савел пересчитал серебро. Удачная продажа принесла шестьдесят три монеты. Текущие счета без слюды требовали семидесяти двух. Если вернуть задаток за фонари, восьмидесяти.

— Где деньги от прошлого взыскания? — спросил он.

Яра молча достала вторую пачку. Сверху лежала расписка пекаря, обещавшего заплатить дому после ярмарки. Под ней — долг колесника, затем долг хозяина северных бань. Все трое получали пользу от взысканий, все трое отложили комиссию.

— Они заплатят, — сказал Родан.

— Пекарь должен с весенней ярмарки, — ответила Яра. — Колесник отдал половину работой. Банщик предлагает мыться бесплатно до зимы.

— Полезная услуга.

— Уголь за неё не купишь.

Савел разложил монеты стопками. На масло. На уголь. На овёс. На муку. На Торека. Стопка закончилась посередине его платы.

— Доход мастерской за прошлый месяц? — спросил он.

— Сорок один серебряный.

— Расходы?

— Пятьдесят восемь без еды и лекаря.

— Почему не сказала?

Яра посмотрела на него так, что вопрос сразу показался глупым.

— Говорила. Ты ответил, что после взыскания с мостового духа всё закроем.

Он вспомнил. Разговор был у двери, Савел опаздывал на дорогу и натягивал перчатку зубами. Яра назвала несколько чисел. Он сказал: «В пятницу будет комиссия». В пятницу дух потребовал дополнительного свидетеля, взыскание перенесли.

— Сколько дом получает со старых расписок? — спросил Савел.

Яра достала толстую тетрадь в серой обложке. В отличие от семейной книги, она была её собственной: ровные столбцы, даты, имена плательщиков, расходы на дорогу. Савел листал страницу за страницей.

За прошлый год ремесло Яры и работа Торека принесли чуть больше трети дохода. Новые поручения Савела — ещё четверть. Остальное пришло из старых строк: отсроченные платы, доли урожая, удачные продажи, бесплатные починки, ночлеги, право первым выбрать товар. Некоторые обещания заключал дед. Два — прабабка. В нескольких получателем значился не человек, а «дом Вежиных и его продолжатели».

— Почему я никогда не видел эту тетрадь? — спросил Савел.

— Потому что ты приносишь деньги, кладёшь их в ящик и уходишь за следующими.

— Я веду семейную книгу.

— Ты ведёшь обещания. Я веду дом.

Родан ударил тростью по полу.

— Хватит делить работу на важную и невидимую. Каждый делает своё.

— Именно, — сказала Яра. — Поэтому я хочу знать, почему моё движение стало платой за его взыскание.

— За взыскание дома.

— Повтори это ещё раз, и, может быть, щипцы сами меня послушаются.

Савел нашёл в тетради помету возле мартовской комиссии: «погашено движением». Потом ещё одну, прошлой осенью: «принято от слуха». Ещё ниже: «семейная цена — один день памяти о дороге».

— Что это? — спросил он.

Яра придвинулась.

— Не знаю. Эти слова переносил отец. Деньги после взысканий пришли, поэтому я записала их как доход.

— У кого взяли движение?

Родан потянулся к тетради.

— Старые пометы ни к чему.

Савел убрал её из-под руки.

— У кого?

— У меня, — сказал отец. — Пальцы неделю не вязали дорожный узел. Потом вернулось.

— А слух?

— Тоже у меня. Перестал различать обещание и пустую похвальбу. На три дня.

— Ты не говорил.

— Потому что цена была моей.

Яра постучала ногтем по сегодняшней строке.

— Сегодня она стала моей.

— И вернётся к вечеру.

— А если книга снова запишет только «от ремесла дома»?

Родан отвернулся к окну. Во дворе Торек разгружал пачку медного прутка, принесённую кузнецом в счёт старого долга. Молодой человек нёс груз на плече, осторожно обходя лужу. Он ещё не знал, что его плата лежит на столе неполной стопкой.

Савел перелистнул тетрадь к началу года и стал отмечать все взыскания, где получателем значился дом. Их оказалось семнадцать. В девяти внутренняя цена не была указана вовсе. В пяти стояли отцовские короткие пометы. Три завершились обычной денежной комиссией.

— Остановим эти девять до чтения, — сказал он.

— Нет, — сразу ответил Родан.

— Нада всё равно запечатает книгу, если повторится ошибка.

— Пусть попробует.

— Остановим, — повторил Савел. — Три дня дом проживёт.

Яра повернула к нему счётную доску.

— Проживёт. Торек не получит остаток. Слюду не купим. За стойло попросим подождать. Если хозяин «Трёх осей» потребует задаток сегодня, займём у Нады или продадим жесть, которую ещё не купили.

— Я верну задаток из своей дорожной доли.

— Твою дорожную долю только что съела мука.

Савел посмотрел на стопки. В семейной книге цена всегда помещалась в одну строку. На кухонном столе одна остановленная строка превращалась в овёс, уголь, зарплату, масло, хлеб и лекарство отца. Он впервые ясно увидел не то, сколько дом получает с обещаний, а как быстро дом научился считать обещания уже полученными.

— Возьму новое поручение, — сказал он.

— За три дня? — спросила Яра.

— На Круговом дворе всегда есть спор.

— Новое поручение платит после исполнения. Нам нужны деньги до него.

Родан собрал бирки в связку.

— Поэтому старые дома не живут от одного сегодняшнего дня. Мы ждали эти платы годами. Они наши.

— Ожидание не делает получателя верным, — сказал Савел.

— Зато кормит тех, кто сохранил запись.

В кухню вошёл Торек. Высокий, сутуловатый, в кожаном фартуке, он держал в руках счёт кузнеца и старался не смотреть на разложенные деньги.

— Пруток весь, — сказал он. — Три связки. Две мягкие, одна закалённая.

Яра отсчитала ему четыре серебряных.

— Остальное через три дня.

Торек не взял монеты.

— Опять через три?

— Я сказала, что заплачу.

— В прошлый раз тоже было через три.

— Тогда забери все четыре сейчас, а остальное запишем.

— Я не о том.

Он бросил взгляд на Родана, затем на семейную книгу.

— Хозяин места у южной кузницы снова спрашивал, не хочу ли я перейти. Платит каждую субботу.

— И чему он тебя научит? — спросил Родан. — Клепать ведёрные ручки?

— Может, научит получать деньги за ручки.

Яра подтолкнула монеты к Тореку.

— Возьми. Решение о работе не входит в твой долг перед домом.

Родан резко повернулся.

— Какой ещё долг?

— Ты сам всегда говоришь: он живёт у нас, ест у нас, учится у нас.

— Это не долговая строка. Это порядок.

— Тогда ему легко будет уйти.

Торек наконец взял деньги, но не убрал в карман.

— Мне говорили, что при поступлении отец подписал за меня ученическую расписку.

— Тебе было пятнадцать, — сказал Родан.

— Я знаю, сколько мне было.

— Твой отец получил инструменты и место на зиму. Ты получил ремесло.

— А что должен сейчас?

Родан открыл рот и замолчал. Савел услышал, как в мастерской остывает жестяной лист: тонко потрескивает металл, отдавая тепло воздуху.

— Найди и эту запись, — сказал он.

— Мы говорили о Мелехе, — возразил отец.

— Теперь говорим о доме.

— Если начать перебирать каждую старую строку, работать будет некогда.

— Сегодня Яра не может работать именно из-за старой строки.

Родан поднялся. На больную ногу он наступал осторожно, зато трость ставил с такой силой, будто хотел пробить доску.

— Вы выросли в тёплых комнатах и решили, что тепло приходит из печи. Нет. Оно приходит из того, что кто-то летом думает о зиме. Я брал обещания, когда вместо денег давали слово. Я ждал, когда другие хватали первую медь. Я сохранил дом после смерти вашей матери. Теперь одна девчонка порезала палец, один ученик захотел субботнюю плату, и вы объявляете весь порядок воровством.

Яра побледнела, но ответила спокойно:

— Я не объявляла тебя вором. Я спросила, что именно моё.

— Всё, что есть в этом доме, ваше.

— Тогда и долги должны быть нашими по согласию, а не по крови.

Отец ушёл в коридор. Через минуту хлопнула дверь нижней кладовой. Савел хотел последовать за ним, но Яра покачала головой.

— Дай ему найти книги самому. Если полезешь следом, он будет защищать каждый лист от тебя, а не искать запись.

Торек всё ещё стоял у стола.

— Мне сегодня собирать оправы? — спросил он.

Яра попробовала взять щипцы. Пальцы сомкнулись верно, но знакомый поворот снова не получился. До конца торгового дня оставалось несколько часов.

— Собирай, — сказала она. — Я буду резать слюду.

— Слюды мало.

— Значит, режь без ошибок.

Торек ушёл в мастерскую. Яра собрала счета. Савел оставил на столе деньги для масла и угля, остальные вернул в суму.

— Куда ты? — спросила она.

— К хозяину «Трёх осей». Попрошу не забирать задаток.

— Он забрал заказ.

— Тогда попрошу дать нам другой.

— Без моего движения?

— Торек умеет собирать оправы.

— А я, значит, буду резать слюду в собственной мастерской.

— До вечера.

Яра посмотрела на свою руку.

— Ты повторяешь отца.

Савел задержался у двери.

— Что мне сказать?

— Правду. Мы не знаем, до вечера ли.

Он кивнул.

Хозяина «Трёх осей» Савел нашёл в трактире напротив конюшни. Заказ тот не вернул, но согласился дать два дня, если получит скидку и письменное обещание срока. Савел отказался писать обещание от имени мастерской без Яры. Они сошлись на том, что Торек принесёт один готовый фонарь к завтрашнему полудню, и только тогда хозяин решит, оставлять ли заказ. Это было не доверие и не милость. Просто старые фонари в трактире коптили потолок, а другой мастер просил дороже.

На обратном пути Савел зашёл к торговцу маслом, к угольщику и владельцу стойла. Первым двум заплатил. Третий согласился ждать до конца недели в обмен на бесплатную проверку расписки с поставщиком сена. Савел назвал вслух предел работы: прочесть одну строку, дать заключение, не взыскивать и не свидетельствовать. Владелец стойла удивился такой подробности.

— Раньше ты просто говорил «разберусь», — заметил он.

— Раньше я слишком многое оставлял на потом.

Когда Савел вернулся, на Круговом дворе зажигали фонари. Яра стояла у окна мастерской и медленно вращала щипцы. Движение вернулось, но стало неровным: на середине поворота кисть дёргалась.

— Лучше? — спросил он.

— Иначе.

Она показала две оправы. На первой край лёг ровно. На второй металл пошёл мелкой волной.

— Раньше я не думала, где остановить пальцы, — сказала Яра. — Теперь должна смотреть.

Из нижней кладовой донёсся кашель Родана. Он вынес на свет узкий деревянный ларец и поставил его на пол, не попросив помощи. Внутри лежали приходные тетради, связанные по годам.

— Вот ваш Мелех, — сказал он. — И все остальные, раз уж вы решили судить хлеб до того, как его испекли.

Савел развязал нужную тетрадь. На странице за второй день листопада стояло: «Мелех Краюш получил безопасный проход каравана до Ясеневого брода. Встречная польза отложена у Клина».

Ниже отец приписал другим цветом: «Право получения принято домом Вежиных в счёт сбора и ожидания».

Под первой строкой стояла зарубка Мелеха.

Под второй — только знак Родана.

— Здесь нет согласия Мелеха, — сказал Савел.

— Он согласился заплатить сборщику.

— Сколько?

— Обычную долю.

— Одна удача без цены — не доля.

Родан опустился на стул.

— Тогда денег не было. Он просил провести караван немедленно. Клин принимал только будущую удачу. Я взял ожидание на дом.

— Ты взял саму удачу.

— Без моей записи она осталась бы у дороги.

— Возможно, она должна была остаться Мелеху.

— Мёртвому?

— Ты не знаешь, что он мёртв.

— Двадцать два года, Савел.

Яра села рядом и провела пальцем над двумя строками, не касаясь бумаги.

— Почему Клин ждал двадцать два года?

Родан потёр левую ладонь.

— Удача такого размера накапливается медленно. Девятая дорога была бедна после засухи.

— Или он ждал получателя, — сказал Савел.

Отец не ответил.

В глубине ларца лежали ещё тетради. На корешках стояли годы, уходившие далеко за Савелово рождение. Дом действительно жил этими страницами: покупал уголь, кормил лошадь, платил лекарю, учил Торека, держал мастерскую. Если остановить старые взыскания, счета не исчезнут. Если продолжить, цена снова могла прийти за пальцами Яры — или за тем, что семья пока не умела назвать.

Савел достал чистый лист и положил рядом с приходной записью.

— Что пишешь? — спросил Родан.

— Все старые расписки, где дом назван получателем без отдельного согласия просителя.

— Их много.

— Значит, начну сегодня.

Яра подвинула ему лампу. Потом взяла второй лист и написала наверху: «Чем дом платил внутри».

Родан смотрел, как дети делят одну стопку записей на две, и впервые за день не спорил.

Глава 3. Дух исполняет дословно

К полуночи на кухонном столе лежали четыре стопки.

В первую Савел складывал расписки, под которыми находилась зарубка просителя. Во вторую — строки, где Родан позднее вписал дом Вежиных получателем. В третью Яра отбирала внутренние цены: слух, движение, дорожную память, умение различать верный металл по звону. Четвёртая оставалась самой тонкой и оттого самой неприятной. В ней были записи, которые никто из троих не мог понять до конца.

Родан ушёл спать, не попрощавшись. Торек закончил оправу для трактира и тоже поднялся наверх. Из мастерской доносился запах гашёного угля. Яра сидела боком к столу и время от времени поворачивала щипцы в правой руке. Кисть всё ещё дёргалась посередине привычного движения.

— Перестань проверять, — сказал Савел.

— Когда перестанет дёргаться, перестану.

— Ты утомляешь руку.

— Это моя рука.

Он не ответил. После сегодняшнего утра любое замечание о том, что принадлежит Яре, звучало опасно.

На дворе хлопнула ставня. Потом в жестяной водосточной трубе что-то зашуршало, словно сверху сыпали сухой горох. Савел поднял голову. Дождя не было. Ночь стояла холодная и ясная.

— Он пришёл, — сказала Яра.

— Клин не входит в дома.

— Значит, зовёт наружу.

Шорох повторился. На этот раз по трубе прокатился один камешек, ударил в колено желоба и замер.

Савел закрыл семейную книгу, надел плащ и взял железный фонарь. Яра поднялась следом.

— Ты останешься.

— Цена была моей.

— Потому и останешься.

— Именно потому пойду.

Она поставила щипцы на стол. Спорить дальше значило повторить отцовское «дом решит», только другим голосом. Савел подождал, пока сестра набросит куртку, и открыл дверь.

Круговой двор после закрытия ворот становился похож на пустую чашу. Девять арок темнели между складами и галереями. Посередине, возле каменного круга, горел один дежурный фонарь. Его свет не доставал до мостовой, но на каждом мокром булыжнике лежал узкий медный отблеск.

Клин стоял у девятой арки.

Он не был похож на человека, хотя издали легко было ошибиться. Длинное тело складывалось из дорожной пыли, обрывков сухой травы и тонких щепок, которые держались вместе без верёвки. Вместо лица под капюшоном темнела гладкая дощечка с одной глубокой зарубкой. Когда дух двигал рукой, песчинки сыпались с пальцев и возвращались с мостовой обратно.

Перед ним лежала медная монета.

— Это часть удачи? — спросил Савел, остановившись в трёх шагах.

— Это медь, — ответил Клин.

Голос шёл не из-под капюшона. Он возникал в скрипе ворот, в дребезге стекла, в трении подошв о камень.

— Ты положил её сюда.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы тот, кто поднимет её, получил медную монету.

Яра присела, но не коснулась находки.

— А если её подберёт сторожевая девочка и купит горячий хлеб? — спросила она.

— Она получит монету. Хлеб получит от пекаря в обмен на монету.

— А если её поднимет богатый купец и даже не заметит?

— Он получит монету.

Савел услышал в ответах не насмешку, а ровность. Клин не хотел помочь понять. Но и запутывать не хотел. Для него между медью в ладони девочки и той же медью в кошеле купца не было различия, пока получателем назван тот, кто поднимет.

— Ты пришёл из-за расписки Мелеха, — сказал Савел.

— Ты пометил получателя оспоренным.

— После исполнения.

— После принятия цены.

— Цена была названа до того, как ты передал удачу.

Клин повернул гладкую дощечку лица к Яре.

— Одно движение руки до конца торгового дня.

— В книге этого нет, — сказала она.

— В книге есть: «внутренняя цена принята от ремесла дома».

— Это написал ты.

— Это было предъявлено мне как запись дома.

Савел достал книгу из сумы.

— Я предъявил старую расписку. Новую строку записал ты.

— Твоя рука держала перо.

Савел раскрыл страницу. Угольная помета расплылась, зато новая строка лежала чётко, будто буквы вдавили в бумагу костяным жалом. Он помнил, как перо двигалось под его пальцами. Клин коснулся железного наконечника, и рука Савела сама вывела слова. Тогда это казалось обычным подтверждением исполнения.

— Ты заставил меня написать, — сказал он.

— Ты позволил моей руке вести твою после того, как назвал себя сборщиком этой строки.

— Это не одно и то же.

— Назови различие.

Савел уже открыл рот, но Яра опередила:

— Если он позволил вести руку, это ещё не значит, что позволил сократить мои слова.

Клин повернулся к ней.

— Ты назвала движение, срок и согласие отдать.

— А в книге осталось «от ремесла дома».

— Сборщик принял запись.

— Он не видел её до конца исполнения.

— Он держал перо.

Яра медленно сжала правую ладонь.

— Когда я держу щипцы, а Торек бьёт по оправе молотком, это не делает удар моим.