
Полная версия:
Мы договорились не влюбляться
Мамы давно нет рядом. Иногда я думаю, что это к лучшему. Ей не пришлось смотреть, на кого я стал похож на самом деле.
* * *
С Марком мы познакомились в девятом классе, когда его перевели в нашу школу. Первого сентября он опоздал на сорок минут, вошёл в класс в расстёгнутой рубашке, оглядел всех, сел рядом со мной, потому что место было свободно, и сказал: «Ты выглядишь как человек, который даст списать». Я не дал. Через неделю мы были лучшими друзьями.
Он был громкий. Всегда. Громко смеялся, громко спорил, громко любил и громко обижался. Рядом с ним невозможно было скучать, и невозможно было остаться незамеченным. Девчонки влюблялись в него пачками, учителя прощали ему всё, а он раздавал себя направо и налево — деньги, время, машину отца, свою куртку, если тебе холодно. Он научил меня водить на пустой заводской парковке в Колпино, ночью, когда мне было шестнадцать. Он первым пришёл в больницу, когда у мамы случился приступ. Он мог позвонить в три часа ночи и сказать: «Выходи, я внизу, поехали смотреть, как разводят мосты», — и ты выходил, потому что отказать Марку было невозможно.
Марк был лучшим человеком из всех, кого я знал. Трезвым.
Выпив, он становился другим. Не сразу — сначала просто ещё громче, ещё щедрее, ещё веселее. А потом в какой-то момент у него темнели глаза, и тогда лучше было оказаться подальше. Он мог сказать человеку что-то такое, после чего тот не разговаривал с ним месяц. Мог разбить стакан о стену. Однажды при мне ударил парня, который случайно толкнул Нику в баре. Тот парень был ни в чём не виноват. Марк потом три дня ходил за ним и извинялся.
Мы все это знали. И Вера знала, и Ника, и я. Мы все делали вид, что это не страшно, что это просто Марк, он такой, он потом извинится. Он всегда извинялся.
Почти всегда.
* * *
Я не собирался к ней подходить.
Это важно. Я повторял себе это всю дорогу домой, как будто кто-то будет меня судить и мне понадобятся аргументы. Я пришёл на ту вечеринку, потому что знал, что она там будет. Хозяйка — подруга подруги Златы. Город маленький, если знать, кого спрашивать. Я хотел посмотреть на неё издалека. Час. Может быть, полтора. Понять, какая она теперь. Услышать, как она говорит с людьми. Уйти.
А она вышла на балкон.
Я стоял там уже минут двадцать. Смотрел на крыши и думал, что пора уходить, что я увидел достаточно, что она смеётся, танцует, болтает с кем-то у окна, — значит, жива, значит, справилась, значит, можно доложить, что всё в порядке, и забыть её адрес.
Каблуки по плитке. Я обернулся — и это была она.
Пять лет назад ей было пятнадцать. Худая, с острыми коленками, в Никином тёмном платье, которое было ей велико, с косой, которую Ника заплела ей перед выходом. Она весь вечер ходила за старшими и пыталась казаться взрослой, и все называли её «мелкой», а я — «Сон». Не знаю почему. Мне просто казалось, что «Сонита» — слишком длинно для такого маленького человека. Она злилась и говорила, что меня никто не спрашивал.
На балконе стояла совсем другая девушка. Высокая, в чёрном, с бледной кожей и этими её невозможными глазами, которые за пять лет никуда не делись. И я сказал «Здравствуй, Сон…» раньше, чем успел подумать. Просто вырвалось. Пять лет молчания — и вырвалось на втором слове.
Я превратил это в какую-то глупость про сон, который надо нагулять. Она посмотрела на меня — и я понял, что она не узнала. Ни лица, ни голоса, ни этого «Сон».
Я должен был почувствовать облегчение. Вместо этого почувствовал, что меня ударили.
* * *
Я был готов ко многому. К тому, что она меня узнает и закричит. К тому, что не узнает и мне станет легче. К тому, что она окажется пустой, холодной, совсем чужой и я спокойно доложу Аркадию Львовичу, что девочка выросла, живёт своей жизнью и ничего не помнит.
Я не был готов к коробке конфет.
К тому, как она сидела на полу в своей прихожей, в вечернем платье, с пустой коробкой в руках, и пыталась попасть пальцами в буквы на экране. Как у неё побелели губы. Как она сказала «я сама» — тем же голосом, каким пять лет назад говорила «меня никто не спрашивал». Я узнал этот голос раньше, чем лицо. Упрямство никуда не делось. Просто выросло вместе с ней.
Когда я сказал «отдай мне свой страх», я сам не понял, откуда это взялось. Это не была фраза, чтобы её впечатлить. Я просто увидел, что ей слишком тяжело. И мне вдруг стало невыносимо, что я опять стою рядом и смотрю, как ей страшно, — и опять ничего не могу сделать, кроме как говорить правильные слова спокойным голосом.
Она прислонилась к моему плечу. Совсем чуть-чуть, будто проверяла, выдержу ли. Я выдержал. Я вообще хорошо умею выдерживать. Плохо умею другое — потом отпускать.
В клинике она взяла меня за руку. Сама. Пальцы у неё были ледяные, и я грел их, пока врач возился с Моникой, и думал о том, что эта рука пять лет назад была в крови. Что я тогда держал её точно так же — только мы стояли не в коридоре ветеринарки, а в белом свете павильона, и она не плакала. Она тогда вообще не плакала. Это было страшнее всего.
А теперь она плакала, потому что её собака съела шоколад. Обычные, нормальные человеческие слёзы. Я смотрел на неё и думал: значит, получилось. Значит, она смогла жить так, чтобы плакать из-за собак и конфет, а не из-за того, что осталось в павильоне. Значит, всё было не зря.
И в ту же секунду понял, что я последний человек на земле, которому можно быть рядом с ней.
Я остался.
А потом, на её кухне, она повернулась ко мне от плиты, и я поцеловал её. И понёс в спальню. И она потянула меня за ворот рубашки — и я остановился.
Я не мог. Не потому что не хотел. Я хотел так, что у меня темнело в глазах.
Но она не знала, кто я. Она думала, что я случайный парень с вечеринки, который помог ей ночью в клинике. А я знал её имя до того, как она его произнесла. Я знал её сестру, её двор, её арку. Я знал, что было с ней пять лет назад, — лучше, чем она сама. Я пришёл на ту вечеринку, потому что меня попросили узнать, что она помнит.
Если бы я остался с ней в то утро, это была бы не близость. Это была бы кража. Ещё одна вещь, которую я взял бы у неё, пока она не смотрит.
Я сказал «не сегодня». Она решила, что я её не хочу. Я видел это по её лицу: как она покраснела, как отвернулась, как начала снимать серьги дрожащими пальцами. Это было самое далёкое от правды, что можно было придумать.
Я не стал её разубеждать. Пусть лучше думает так.
Она уснула через пять минут, отвернувшись к стене. Я не спал. Лежал и смотрел на её затылок, на тёмные волосы на подушке, на полметра простыни между нами. Самое честное расстояние, которое я мог себе позволить.
Днём я сделал вид, что это ничего не значит. Она сделала вид, что ей всё равно. Мы оба очень старались. У неё, по-моему, получалось лучше.
Потом она стояла у плиты, ругалась на мои помидоры, отбрасывала волосы локтем, потому что руки были заняты, — и я вдруг забыл, зачем я здесь. Не на секунду. На целую минуту. Это была лучшая минута за пять лет.
Я подошёл и поцеловал её снова. Не так, как утром. Без плана, без расчёта, без всего, что я себе обещал.
Это была ошибка. Я знал это ещё до того, как она открыла глаза.
Я бы сделал её снова.
* * *
Отец сидел на кухне, когда я вернулся. Без света, с чашкой давно остывшего чая. Он всегда так сидит, когда ждёт. Мне двадцать три, а он до сих пор ждёт меня по ночам, как будто мне пятнадцать. Хотя нет. Когда мне было пятнадцать, он не ждал. Ждать он начал пять лет назад.
— Он звонил, — сказал отец, не поворачиваясь.
— Мне тоже.
— Что ты ему сказал?
— Что завтра приеду.
Отец кивнул. Олег Ланской двенадцать лет руководит службой безопасности у Аркадия Львовича Залесского. Это хорошая должность. Благодаря ей у нас есть эта квартира, моя машина, моё образование, его спокойная старость, которая, по плану, должна наступить лет через пять. Благодаря ей пять лет назад, в четыре утра, у ворот усадьбы, отец положил мне руку на плечо и сказал: «Делай то, что скажет Аркадий Львович. Ничего не спрашивай. Потом объясню».
Он так и не объяснил. Я так и не спросил. Мы с ним похожи.
— Ты с ней встречался? — спросил отец.
— Да.
— И?
Я налил себе воды и выпил её стоя, залпом.
— Она ничего не помнит.
— Ты уверен?
Я подумал о керамической тарелке в её прихожей. О серебряной птице с раскрытыми крыльями.
— Уверен, — сказал я.
Пять.
Отец наконец посмотрел на меня. В темноте его лицо казалось старше, чем днём.
— Кристиан, — сказал он. — Будь с ней осторожен.
— В каком смысле?
— Во всех.
Я не понял, кого он имеет в виду: её или меня. Переспрашивать не стал.
* * *
С Яном мы встретились в кофейне на Петроградской, недалеко от моего дома. Он пришёл первым, что на него совсем не похоже, и сидел у окна с двойным эспрессо, к которому даже не притронулся.
Ян Горский был на той вечеринке. Как и ещё сорок один человек, которых Вера перечислила бы по именам, если бы её попросили. Ян тогда напился раньше всех и уснул в бильярдной, и это было его единственным алиби. Хорошим, проверенным. Полиция его опросила и отпустила за десять минут.
— Вера мне написала, — сказал он вместо приветствия. — Вчера ночью. Хочет записать интервью.
— Мне пока нет.
— Напишет. — Ян покачал головой. — И что ты будешь делать?
— Не знаю.
— А мне что ей говорить?
— То же, что пять лет назад.
— Пять лет назад я говорил правду. Я спал в бильярдной. — Ян наконец взял чашку, посмотрел на неё и поставил обратно. — А ты, Крис? Ты что говорил?
Я ничего не ответил. Ян знал меня слишком долго, чтобы ждать ответа.
— Ладно, — сказал он. — Не хочешь — не надо. Я спрошу другое. Мне вчера скинули фотку. С какой-то вечеринки на Васильевском. Там ты на балконе, а рядом с тобой — девушка. Чёрное платье, бледная, глаза как у кошки. Знакомое лицо, правда? Я сначала не поверил.
Я медленно поставил свою чашку.
— Кто скинул?
— Какая разница? Полгорода уже видело. Ты в своём уме, Крис? Из всех девушек Петербурга — именно она? Именно сейчас, когда Вера запускает свой подкаст?
— Это не твоё дело.
— Это не моё дело, — согласился Ян. — Это станет делом Веры. Если уже не стало.
Он был прав, и от этого хотелось его ударить. Я отвернулся к окну. По Большому проспекту шли люди с зонтами, хотя дождя не было, просто небо было такого цвета, что зонт хотелось держать на всякий случай.
— Ты её помнишь? — спросил Ян тише. — С той ночи?
— Помню.
— А она тебя?
— Нет.
Ян долго на меня смотрел.
— Знаешь, что самое странное? — сказал он наконец. — Ты сейчас первый раз за пять лет выглядишь живым. Это меня пугает гораздо больше, чем Вера.
* * *
Завод Залесских стоит на берегу Ижоры с позапрошлого века. Красный кирпич, почерневший от времени, трубы, которые видно из любой точки Колпино, бесконечные заборы с колючей проволокой и запах металла, который въедается в одежду за пять минут. Офис Аркадия Львовича на последнем этаже старого заводоуправления. Из его окна видно водохранилище. А на другом берегу — усадьбу.
Он выбрал этот кабинет сам. Специально. Я в этом уверен.
Павильон всё ещё стоял у воды. Стеклянный, тёмный, с заколоченной дверью. Пять лет никто к нему не подходил. Аркадий Львович не разрешил его снести. Говорят, что это память о сыне. Я думаю, что это напоминание. Только не о сыне, а о том, что он сделал, чтобы эта история закончилась.
— Садись, — сказал он, не отрываясь от бумаг.
Я сел. Аркадий Львович Залесский — невысокий, седой, с мягким голосом и руками пианиста. Его можно принять за профессора консерватории. Пока не посмотришь ему в глаза.
— Ты слышал трейлер.
— Слышал.
— Вера выпустит второй выпуск через девять дней. — Он снял очки и положил их на стол. — Я разговаривал с ней. Она меня не слушает. Она вообще перестала меня слушать после той ночи. Считает, что я что-то от неё скрываю.
— Вы скрываете.
Он посмотрел на меня спокойно, без раздражения.
— Мы все что-то скрываем, Кристиан. Ты тоже. Именно поэтому мы с тобой разговариваем в этом кабинете, а не в другом. — Он помолчал. — Девочка.
— Она ничего не помнит.
— Ты говорил это и пять лет назад.
— Пять лет назад это было правдой.
— А сейчас?
Я смотрел мимо него, в окно, на тёмное стекло павильона.
— И сейчас.
Шесть.
Аркадий Львович откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.
— Вера считает, что девочка что-то видела. И, знаешь, я с ней согласен. Она была там. Её нашли в десяти метрах от павильона. Человек, который ничего не видел, обычно не спит в саду в октябре в чужой куртке. — Он сделал паузу. — В твоей куртке, Кристиан.
Я ничего не ответил. Об этой куртке никто никогда не спрашивал. Я не знал, что он помнит.
— Мне нужно знать наверняка. Если она вспомнит, если Вера до неё доберётся, если девочка вдруг решит, что ей есть что рассказать, — это будет очень плохо. Для всех. Для неё в первую очередь. Ты понимаешь меня?
— Понимаю.
— Я мог бы попросить кого-то другого. У меня есть люди, которые умеют разговаривать с девушками. — Он улыбнулся, совсем чуть-чуть. — Но я попросил тебя. Потому что ты уже однажды о ней позаботился. И потому что тебе, в отличие от других, не всё равно, что с ней будет.
Вот здесь он был прав. Он вообще редко ошибается в людях. Он знал, что я соглашусь. Если не я, то кто-то другой. Кто-то, кто не будет с ней осторожен.
— Девять дней, — сказал Аркадий Львович. — Узнай, что она помнит. И если помнит — сделай так, чтобы перестала.
— Как?
— Ты же уже справлялся однажды. — Он надел очки и вернулся к бумагам. — Передай отцу привет.
* * *
Я ехал вдоль водохранилища медленно, хотя мог не смотреть. Мог свернуть раньше, поехать через город. Но я каждый раз еду здесь. Это тоже дурацкая привычка, как счёт.
Павильон проплыл слева. Тёмное стекло отражало серое небо, и за ним ничего не было видно. Пять лет назад там горел свет. Яркий, белый, как в операционной. Музыка из дома, смех с веранды, мокрая трава.
И она — в этом белом свете. Пятнадцатилетняя, в слишком большом платье, с порезанной ладонью, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме ужаса. Я держал её лицо обеими руками. Одну ладонь — у виска. Чтобы она смотрела на меня, а не туда, куда смотреть было нельзя.
«Смотри на меня, Сон. Ты ничего не видела».
Я сказал ей это пять лет назад. Она не помнит. А я помню каждое слово.
И помню, о чём она попросила меня потом, когда перестала дрожать. Я пообещал ей. Я сдержал обещание. Это единственное обещание в моей жизни, которое я сдержал до конца, и, может быть, оно было самым неправильным из всех.
Вчера днём на её кухне я положил ладонь ей на висок. Не подумал. Просто хотел убрать прядь. И увидел, как у неё на секунду остановился взгляд. Как она вздрогнула — не от меня, а от чего-то внутри себя. «Просто не выспалась», — сказала она.
Я тоже так говорил. Пять лет подряд.
Я убрал руку с руля и потёр лицо. Девять дней. За девять дней мне нужно было узнать, что она помнит. Я мог бы просто спросить. Она бы, может быть, даже ответила.
Но я сам придумал правило номер четыре. Аркадий Львович бы этого не оценил.
* * *
Телефон завибрировал, когда я въезжал в город. Я посмотрел на экран на светофоре — и не сразу понял, что вижу.
Вера.
Мы не переписывались пять лет. После похорон, которых не было, после поисков, которые ничем не кончились, после того как она однажды сказала мне прямо в лицо: «Ты был его лучшим другом, и ты врёшь мне. Я это вижу», — после этого мы не разговаривали ни разу. Я удалил её номер. Она мой, видимо, нет.
«Привет, Крис. Ты слышал трейлер, я знаю. Ты следующий в моём списке. Запишемся в четверг?»
Пауза. Три точки. Она печатала. Сзади засигналили — светофор давно горел зелёным. Я не двигался.
«И приводи свою новую девушку. Сониту. Нам всем троим есть о чём поговорить».
Глава 6
Сонита
Мне снилось стекло.
Не павильон, не вода, не люди — только стекло. Огромное, холодное, мокрое, оно было везде: под ладонями, перед лицом, за спиной. Я пыталась найти в нём дверь и не могла. А по ту сторону кто-то стоял. Я видела только силуэт и белый свет вокруг него, такой яркий, что болели глаза.
Потом стекло треснуло. Звук был тихий, почти нежный — так трескается тонкий лёд под ботинком. И сразу за ним — чей-то крик. Я не знаю чей. Может быть, мой.
Я проснулась в семь утра, мокрая, с бешено колотящимся сердцем. Моника стояла на кровати передними лапами и лизала мне руку. Она всегда так делает, когда мне снится плохое. Как будто знает.
— Всё хорошо, — сказала я ей. — Всё нормально. Это просто сон.
Я сказала это вслух, чтобы поверить. Не помогло.
Я села и долго смотрела на свою правую ладонь. На ней есть шрам — тонкая белая полоска поперёк, от основания большого пальца почти до мизинца. Я знаю его столько, сколько себя помню. Мама говорила, что я порезалась на даче о разбитую банку, когда была маленькой. Я никогда не сомневалась. Зачем сомневаться в маме и в банке?
А сейчас сидела и смотрела на этот шрам так, будто видела его впервые. И не могла вспомнить ни дачи, ни банки. Ни одной детали.
Только стекло.
* * *
Злата ворвалась ко мне в одиннадцать с двумя стаканами кофе и таким лицом, будто пришла сообщить о начале войны.
— Ты в курсе, что вы с Ланским во всех чатах? — сказала она с порога, протягивая мне стакан.
— В каких чатах?
— Во всех, Сонь. Во всех.
Она скинула кроссовки, плюхнулась на диван, и Моника тут же забралась к ней на колени. Злату Моника любит. Злата приносит ей кусочки сыра, когда думает, что я не вижу.
— Смотри. — Злата сунула мне телефон.
Фотография была сделана из комнаты, через стекло балконной двери. Немного размытая, с бликами от гирлянды. Я стою у перил с бокалом, повернув голову, и смеюсь. Кристиан рядом, чуть ближе, чем я помнила. Он не смеётся. Он смотрит на меня.
Я не знала, что он так на меня смотрел.
— Кто это снял?
— Понятия не имею. Её запостили в общий чат вечеринки, а оттуда разнесли везде. Под ней уже двести комментариев. Половина — «кто эта девушка», вторая половина — «Ланской наконец-то кого-то нашёл».
— «Наконец-то»?
Злата посмотрела на меня с жалостью, с какой смотрят на человека, который один не знает, что происходит.
— Сонь. Ты вообще знаешь, кто он?
— Кристиан.
— Это я поняла. А дальше?
Я молчала. Дальше я ничего не знала. И по правилам не должна была знать.
— Он Ланской, — сказала Злата. — Его отец — главный по безопасности у Залесских. Ну, у тех самых. Завод в Колпино, деньги, усадьба. Отец того Марка, который пропал. — Она сделала паузу, глядя мне в лицо. — И Кристиан был лучшим другом Марка. Самым лучшим. Они с девятого класса не разлучались. Его на той вечеринке не могло не быть.
Кофе в стакане вдруг показался мне очень горячим. Я поставила его на стол.
— Ты не знала? — тихо спросила Злата.
— Нет.
— Ты же сама была там. Ты его не помнишь?
— Мне было пятнадцать, Злат. Там было сорок человек, все старше меня. Я почти никого не помню.
Это была правда. Почти никого. Я помнила Марка у ворот, который назвал меня «мелкой». Помнила, как Ника плела мне косу в машине. Помнила свет в павильоне. Кристиана я не помнила.
А он меня?
«Мы раньше не встречались?» — «Нет. Я бы запомнил».
Он сказал это сразу. Не задумавшись ни на секунду.
— Слушай, может, это ничего не значит, — сказала Злата, заметив моё лицо. — Ну был он там. Там полгорода было. Он мог тебя вообще не заметить. Ты была ребёнком.
— Да, — сказала я. — Наверное.
— Ты же можешь просто у него спросить.
Не могу, подумала я. У нас правило номер четыре. Никаких вопросов о прошлом. Я сама согласилась на него с таким облегчением, что стыдно вспомнить.
А он предложил его так быстро.
— Сонь?
— Я подумаю.
Злата вздохнула, отставила стакан и пошла в прихожую за зарядкой, которую вечно оставляет у меня. Я услышала, как она там остановилась.
— О, какая красота. — Голос у неё стал мягким. — Птичка. Это что, новое?
Я вылетела в прихожую так быстро, что Моника испуганно спрыгнула с дивана.
Злата держала кулон на ладони, и серебряная птица лежала там, раскинув крылья, будто собиралась взлететь. Злата слышала трейлер. Злата сама мне о нём рассказала. Ей оставалось вспомнить всего одну фразу.
Я взяла кулон с её ладони. Слишком резко. Злата удивлённо подняла брови.
— Ты чего?
— Ничего. Просто он хрупкий. Цепочка рвётся.
— Да я аккуратно. Где взяла? Красивый.
Я сжала кулон в кулаке. Металл врезался в старый шрам.
— Подарок, — сказала я.
— От Ланского? — Злата хитро прищурилась. — Уже подарки? Быстро вы.
Я могла промолчать. Могла сказать «старый» или «не помню». Это было бы почти правдой. Вместо этого я улыбнулась и кивнула.
— От него.
Злата рассмеялась, обняла меня, сказала, что я ненормальная и что она мне завидует, и ушла, оставив после себя запах кофе и чувство, что я только что сделала что-то очень неправильное.
Правило номер пять. Не врать.
Мы договаривались не врать друг другу. Про остальных людей в правилах ничего не было. Я повторила это себе несколько раз, пока стояла в прихожей с кулоном в кулаке. Аргумент был отличный. Он почему-то совсем не помогал.
* * *
Сообщение пришло в два часа дня.
Я сидела на подоконнике с ноутбуком и в четвёртый раз переписывала один и тот же абзац курсовой, не понимая ни слова. Телефон коротко звякнул. Незнакомый аккаунт, без фотографии. Только имя.
Вера Залесская.
Я смотрела на это имя, и у меня медленно холодели пальцы. Сначала пальцы. Как всегда.
«Сонита, здравствуй. Меня зовут Вера, я сестра Марка. Ты, наверное, уже слышала про подкаст.
Я хочу сразу сказать: я ни в чём тебя не обвиняю. Тебе было пятнадцать. Ты была ребёнком на взрослой вечеринке, и взрослые, которые там были, за тебя отвечали. Если кто-то и виноват, то не ты.
Но я думаю, что ты знаешь о той ночи больше, чем помнишь. Так бывает. Я много читала об этом за пять лет.
Мне не нужно интервью. Я не буду ничего записывать без твоего согласия. Мне просто нужно поговорить. Один раз.
Завтра в семь, кафе на Рубинштейна, 23. Я буду за столиком у окна.
Приходи одна.
И, пожалуйста, не говори Кристиану. Я видела фотографию. Я знаю, что вы теперь вместе. Поверь, так будет лучше для тебя».
Я перечитала сообщение три раза. Потом положила телефон экраном вниз и долго смотрела в окно на мокрые крыши.
«Не говори Кристиану».
Почему? Что Вера знает о нём такого, чего не знаю я? И почему её «так будет лучше для тебя» звучало не как угроза, а как предупреждение — тихое, почти заботливое?
Я взяла телефон и набрала: «Почему нельзя говорить Кристиану?» Посмотрела на эти слова. Стёрла. Набрала: «Я ничего не помню. Мне нечего вам рассказать». Стёрла.
В итоге не ответила вообще.
Но и сообщение не удалила.
* * *
Я продержалась полчаса. Потом открыла поиск и набрала «Марк Залесский».
Пять лет я этого не делала. Ни разу. Я не читала новостей о пропаже, не смотрела сюжеты по телевизору, не открывала ни одной статьи. Мама тогда отключила у нас в квартире интернет на две недели, а потом это стало привычкой — просто не смотреть. Не трогать. Как не трогают больной зуб языком.
Новостей было много. «Сын владельца Ижорского металлургического пропал после вечеринки в родовой усадьбе». «Поиски Марка Залесского продолжаются». «Водолазы обследовали дно водохранилища». Потом новостей становилось меньше, заголовки — короче. Последняя статья вышла через год: «Дело Залесского приостановлено».
Я пролистала до фотографий.
Марк на выпускном. Марк на яхте, загорелый, щурится от солнца. Марк с Никой — у меня сжалось сердце: Ника на этой фотографии была совсем другой, лёгкой, смеющейся, с распущенными волосами. Я забыла, что она умела так смеяться.
И на каждой фотографии у Марка на шее висела серебряная птица.
Я увеличила одну из них, пока птица не заняла весь экран. Те же раскрытые крылья. Та же тонкая цепочка. Тот же крошечный скол на левом крыле, который я сто раз нащупывала пальцем, сама не зная зачем.
Потом нашлась ещё одна фотография. Школьная, групповая, сделанная, судя по всему, на последнем звонке. Человек двадцать в белых рубашках, с лентами через плечо. Марк в центре, раскинул руки, обнимает сразу троих. А справа от него, на полшага позади, стоит худой серьёзный парень с русыми волосами. Он единственный на всей фотографии не смотрит в камеру. Он смотрит на Марка.
Ему здесь лет семнадцать. Лицо мягче, плечи уже, волосы длиннее. Но я узнала бы его где угодно.

