Читать книгу Мы договорились не влюбляться (Лия Нарей) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Мы договорились не влюбляться
Мы договорились не влюбляться
Оценить:

5

Полная версия:

Мы договорились не влюбляться

Мамы давно нет рядом. Иногда я думаю, что это к лучшему. Ей не пришлось смотреть, на кого я стал похож на самом деле.

* * *

С Марком мы познакомились в девятом классе, когда его перевели в нашу школу. Первого сентября он опоздал на сорок минут, вошёл в класс в расстёгнутой рубашке, оглядел всех, сел рядом со мной, потому что место было свободно, и сказал: «Ты выглядишь как человек, который даст списать». Я не дал. Через неделю мы были лучшими друзьями.

Он был громкий. Всегда. Громко смеялся, громко спорил, громко любил и громко обижался. Рядом с ним невозможно было скучать, и невозможно было остаться незамеченным. Девчонки влюблялись в него пачками, учителя прощали ему всё, а он раздавал себя направо и налево — деньги, время, машину отца, свою куртку, если тебе холодно. Он научил меня водить на пустой заводской парковке в Колпино, ночью, когда мне было шестнадцать. Он первым пришёл в больницу, когда у мамы случился приступ. Он мог позвонить в три часа ночи и сказать: «Выходи, я внизу, поехали смотреть, как разводят мосты», — и ты выходил, потому что отказать Марку было невозможно.

Марк был лучшим человеком из всех, кого я знал. Трезвым.

Выпив, он становился другим. Не сразу — сначала просто ещё громче, ещё щедрее, ещё веселее. А потом в какой-то момент у него темнели глаза, и тогда лучше было оказаться подальше. Он мог сказать человеку что-то такое, после чего тот не разговаривал с ним месяц. Мог разбить стакан о стену. Однажды при мне ударил парня, который случайно толкнул Нику в баре. Тот парень был ни в чём не виноват. Марк потом три дня ходил за ним и извинялся.

Мы все это знали. И Вера знала, и Ника, и я. Мы все делали вид, что это не страшно, что это просто Марк, он такой, он потом извинится. Он всегда извинялся.

Почти всегда.

* * *

Я не собирался к ней подходить.

Это важно. Я повторял себе это всю дорогу домой, как будто кто-то будет меня судить и мне понадобятся аргументы. Я пришёл на ту вечеринку, потому что знал, что она там будет. Хозяйка — подруга подруги Златы. Город маленький, если знать, кого спрашивать. Я хотел посмотреть на неё издалека. Час. Может быть, полтора. Понять, какая она теперь. Услышать, как она говорит с людьми. Уйти.

А она вышла на балкон.

Я стоял там уже минут двадцать. Смотрел на крыши и думал, что пора уходить, что я увидел достаточно, что она смеётся, танцует, болтает с кем-то у окна, — значит, жива, значит, справилась, значит, можно доложить, что всё в порядке, и забыть её адрес.

Каблуки по плитке. Я обернулся — и это была она.

Пять лет назад ей было пятнадцать. Худая, с острыми коленками, в Никином тёмном платье, которое было ей велико, с косой, которую Ника заплела ей перед выходом. Она весь вечер ходила за старшими и пыталась казаться взрослой, и все называли её «мелкой», а я — «Сон». Не знаю почему. Мне просто казалось, что «Сонита» — слишком длинно для такого маленького человека. Она злилась и говорила, что меня никто не спрашивал.

На балконе стояла совсем другая девушка. Высокая, в чёрном, с бледной кожей и этими её невозможными глазами, которые за пять лет никуда не делись. И я сказал «Здравствуй, Сон…» раньше, чем успел подумать. Просто вырвалось. Пять лет молчания — и вырвалось на втором слове.

Я превратил это в какую-то глупость про сон, который надо нагулять. Она посмотрела на меня — и я понял, что она не узнала. Ни лица, ни голоса, ни этого «Сон».

Я должен был почувствовать облегчение. Вместо этого почувствовал, что меня ударили.

* * *

Я был готов ко многому. К тому, что она меня узнает и закричит. К тому, что не узнает и мне станет легче. К тому, что она окажется пустой, холодной, совсем чужой и я спокойно доложу Аркадию Львовичу, что девочка выросла, живёт своей жизнью и ничего не помнит.

Я не был готов к коробке конфет.

К тому, как она сидела на полу в своей прихожей, в вечернем платье, с пустой коробкой в руках, и пыталась попасть пальцами в буквы на экране. Как у неё побелели губы. Как она сказала «я сама» — тем же голосом, каким пять лет назад говорила «меня никто не спрашивал». Я узнал этот голос раньше, чем лицо. Упрямство никуда не делось. Просто выросло вместе с ней.

Когда я сказал «отдай мне свой страх», я сам не понял, откуда это взялось. Это не была фраза, чтобы её впечатлить. Я просто увидел, что ей слишком тяжело. И мне вдруг стало невыносимо, что я опять стою рядом и смотрю, как ей страшно, — и опять ничего не могу сделать, кроме как говорить правильные слова спокойным голосом.

Она прислонилась к моему плечу. Совсем чуть-чуть, будто проверяла, выдержу ли. Я выдержал. Я вообще хорошо умею выдерживать. Плохо умею другое — потом отпускать.

В клинике она взяла меня за руку. Сама. Пальцы у неё были ледяные, и я грел их, пока врач возился с Моникой, и думал о том, что эта рука пять лет назад была в крови. Что я тогда держал её точно так же — только мы стояли не в коридоре ветеринарки, а в белом свете павильона, и она не плакала. Она тогда вообще не плакала. Это было страшнее всего.

А теперь она плакала, потому что её собака съела шоколад. Обычные, нормальные человеческие слёзы. Я смотрел на неё и думал: значит, получилось. Значит, она смогла жить так, чтобы плакать из-за собак и конфет, а не из-за того, что осталось в павильоне. Значит, всё было не зря.

И в ту же секунду понял, что я последний человек на земле, которому можно быть рядом с ней.

Я остался.

А потом, на её кухне, она повернулась ко мне от плиты, и я поцеловал её. И понёс в спальню. И она потянула меня за ворот рубашки — и я остановился.

Я не мог. Не потому что не хотел. Я хотел так, что у меня темнело в глазах.

Но она не знала, кто я. Она думала, что я случайный парень с вечеринки, который помог ей ночью в клинике. А я знал её имя до того, как она его произнесла. Я знал её сестру, её двор, её арку. Я знал, что было с ней пять лет назад, — лучше, чем она сама. Я пришёл на ту вечеринку, потому что меня попросили узнать, что она помнит.

Если бы я остался с ней в то утро, это была бы не близость. Это была бы кража. Ещё одна вещь, которую я взял бы у неё, пока она не смотрит.

Я сказал «не сегодня». Она решила, что я её не хочу. Я видел это по её лицу: как она покраснела, как отвернулась, как начала снимать серьги дрожащими пальцами. Это было самое далёкое от правды, что можно было придумать.

Я не стал её разубеждать. Пусть лучше думает так.

Она уснула через пять минут, отвернувшись к стене. Я не спал. Лежал и смотрел на её затылок, на тёмные волосы на подушке, на полметра простыни между нами. Самое честное расстояние, которое я мог себе позволить.

Днём я сделал вид, что это ничего не значит. Она сделала вид, что ей всё равно. Мы оба очень старались. У неё, по-моему, получалось лучше.

Потом она стояла у плиты, ругалась на мои помидоры, отбрасывала волосы локтем, потому что руки были заняты, — и я вдруг забыл, зачем я здесь. Не на секунду. На целую минуту. Это была лучшая минута за пять лет.

Я подошёл и поцеловал её снова. Не так, как утром. Без плана, без расчёта, без всего, что я себе обещал.

Это была ошибка. Я знал это ещё до того, как она открыла глаза.

Я бы сделал её снова.

* * *

Отец сидел на кухне, когда я вернулся. Без света, с чашкой давно остывшего чая. Он всегда так сидит, когда ждёт. Мне двадцать три, а он до сих пор ждёт меня по ночам, как будто мне пятнадцать. Хотя нет. Когда мне было пятнадцать, он не ждал. Ждать он начал пять лет назад.

— Он звонил, — сказал отец, не поворачиваясь.

— Мне тоже.

— Что ты ему сказал?

— Что завтра приеду.

Отец кивнул. Олег Ланской двенадцать лет руководит службой безопасности у Аркадия Львовича Залесского. Это хорошая должность. Благодаря ей у нас есть эта квартира, моя машина, моё образование, его спокойная старость, которая, по плану, должна наступить лет через пять. Благодаря ей пять лет назад, в четыре утра, у ворот усадьбы, отец положил мне руку на плечо и сказал: «Делай то, что скажет Аркадий Львович. Ничего не спрашивай. Потом объясню».

Он так и не объяснил. Я так и не спросил. Мы с ним похожи.

— Ты с ней встречался? — спросил отец.

— Да.

— И?

Я налил себе воды и выпил её стоя, залпом.

— Она ничего не помнит.

— Ты уверен?

Я подумал о керамической тарелке в её прихожей. О серебряной птице с раскрытыми крыльями.

— Уверен, — сказал я.

Пять.

Отец наконец посмотрел на меня. В темноте его лицо казалось старше, чем днём.

— Кристиан, — сказал он. — Будь с ней осторожен.

— В каком смысле?

— Во всех.

Я не понял, кого он имеет в виду: её или меня. Переспрашивать не стал.

* * *

С Яном мы встретились в кофейне на Петроградской, недалеко от моего дома. Он пришёл первым, что на него совсем не похоже, и сидел у окна с двойным эспрессо, к которому даже не притронулся.

Ян Горский был на той вечеринке. Как и ещё сорок один человек, которых Вера перечислила бы по именам, если бы её попросили. Ян тогда напился раньше всех и уснул в бильярдной, и это было его единственным алиби. Хорошим, проверенным. Полиция его опросила и отпустила за десять минут.

— Вера мне написала, — сказал он вместо приветствия. — Вчера ночью. Хочет записать интервью.

— Мне пока нет.

— Напишет. — Ян покачал головой. — И что ты будешь делать?

— Не знаю.

— А мне что ей говорить?

— То же, что пять лет назад.

— Пять лет назад я говорил правду. Я спал в бильярдной. — Ян наконец взял чашку, посмотрел на неё и поставил обратно. — А ты, Крис? Ты что говорил?

Я ничего не ответил. Ян знал меня слишком долго, чтобы ждать ответа.

— Ладно, — сказал он. — Не хочешь — не надо. Я спрошу другое. Мне вчера скинули фотку. С какой-то вечеринки на Васильевском. Там ты на балконе, а рядом с тобой — девушка. Чёрное платье, бледная, глаза как у кошки. Знакомое лицо, правда? Я сначала не поверил.

Я медленно поставил свою чашку.

— Кто скинул?

— Какая разница? Полгорода уже видело. Ты в своём уме, Крис? Из всех девушек Петербурга — именно она? Именно сейчас, когда Вера запускает свой подкаст?

— Это не твоё дело.

— Это не моё дело, — согласился Ян. — Это станет делом Веры. Если уже не стало.

Он был прав, и от этого хотелось его ударить. Я отвернулся к окну. По Большому проспекту шли люди с зонтами, хотя дождя не было, просто небо было такого цвета, что зонт хотелось держать на всякий случай.

— Ты её помнишь? — спросил Ян тише. — С той ночи?

— Помню.

— А она тебя?

— Нет.

Ян долго на меня смотрел.

— Знаешь, что самое странное? — сказал он наконец. — Ты сейчас первый раз за пять лет выглядишь живым. Это меня пугает гораздо больше, чем Вера.

* * *

Завод Залесских стоит на берегу Ижоры с позапрошлого века. Красный кирпич, почерневший от времени, трубы, которые видно из любой точки Колпино, бесконечные заборы с колючей проволокой и запах металла, который въедается в одежду за пять минут. Офис Аркадия Львовича на последнем этаже старого заводоуправления. Из его окна видно водохранилище. А на другом берегу — усадьбу.

Он выбрал этот кабинет сам. Специально. Я в этом уверен.

Павильон всё ещё стоял у воды. Стеклянный, тёмный, с заколоченной дверью. Пять лет никто к нему не подходил. Аркадий Львович не разрешил его снести. Говорят, что это память о сыне. Я думаю, что это напоминание. Только не о сыне, а о том, что он сделал, чтобы эта история закончилась.

— Садись, — сказал он, не отрываясь от бумаг.

Я сел. Аркадий Львович Залесский — невысокий, седой, с мягким голосом и руками пианиста. Его можно принять за профессора консерватории. Пока не посмотришь ему в глаза.

— Ты слышал трейлер.

— Слышал.

— Вера выпустит второй выпуск через девять дней. — Он снял очки и положил их на стол. — Я разговаривал с ней. Она меня не слушает. Она вообще перестала меня слушать после той ночи. Считает, что я что-то от неё скрываю.

— Вы скрываете.

Он посмотрел на меня спокойно, без раздражения.

— Мы все что-то скрываем, Кристиан. Ты тоже. Именно поэтому мы с тобой разговариваем в этом кабинете, а не в другом. — Он помолчал. — Девочка.

— Она ничего не помнит.

— Ты говорил это и пять лет назад.

— Пять лет назад это было правдой.

— А сейчас?

Я смотрел мимо него, в окно, на тёмное стекло павильона.

— И сейчас.

Шесть.

Аркадий Львович откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

— Вера считает, что девочка что-то видела. И, знаешь, я с ней согласен. Она была там. Её нашли в десяти метрах от павильона. Человек, который ничего не видел, обычно не спит в саду в октябре в чужой куртке. — Он сделал паузу. — В твоей куртке, Кристиан.

Я ничего не ответил. Об этой куртке никто никогда не спрашивал. Я не знал, что он помнит.

— Мне нужно знать наверняка. Если она вспомнит, если Вера до неё доберётся, если девочка вдруг решит, что ей есть что рассказать, — это будет очень плохо. Для всех. Для неё в первую очередь. Ты понимаешь меня?

— Понимаю.

— Я мог бы попросить кого-то другого. У меня есть люди, которые умеют разговаривать с девушками. — Он улыбнулся, совсем чуть-чуть. — Но я попросил тебя. Потому что ты уже однажды о ней позаботился. И потому что тебе, в отличие от других, не всё равно, что с ней будет.

Вот здесь он был прав. Он вообще редко ошибается в людях. Он знал, что я соглашусь. Если не я, то кто-то другой. Кто-то, кто не будет с ней осторожен.

— Девять дней, — сказал Аркадий Львович. — Узнай, что она помнит. И если помнит — сделай так, чтобы перестала.

— Как?

— Ты же уже справлялся однажды. — Он надел очки и вернулся к бумагам. — Передай отцу привет.

* * *

Я ехал вдоль водохранилища медленно, хотя мог не смотреть. Мог свернуть раньше, поехать через город. Но я каждый раз еду здесь. Это тоже дурацкая привычка, как счёт.

Павильон проплыл слева. Тёмное стекло отражало серое небо, и за ним ничего не было видно. Пять лет назад там горел свет. Яркий, белый, как в операционной. Музыка из дома, смех с веранды, мокрая трава.

И она — в этом белом свете. Пятнадцатилетняя, в слишком большом платье, с порезанной ладонью, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме ужаса. Я держал её лицо обеими руками. Одну ладонь — у виска. Чтобы она смотрела на меня, а не туда, куда смотреть было нельзя.

«Смотри на меня, Сон. Ты ничего не видела».

Я сказал ей это пять лет назад. Она не помнит. А я помню каждое слово.

И помню, о чём она попросила меня потом, когда перестала дрожать. Я пообещал ей. Я сдержал обещание. Это единственное обещание в моей жизни, которое я сдержал до конца, и, может быть, оно было самым неправильным из всех.

Вчера днём на её кухне я положил ладонь ей на висок. Не подумал. Просто хотел убрать прядь. И увидел, как у неё на секунду остановился взгляд. Как она вздрогнула — не от меня, а от чего-то внутри себя. «Просто не выспалась», — сказала она.

Я тоже так говорил. Пять лет подряд.

Я убрал руку с руля и потёр лицо. Девять дней. За девять дней мне нужно было узнать, что она помнит. Я мог бы просто спросить. Она бы, может быть, даже ответила.

Но я сам придумал правило номер четыре. Аркадий Львович бы этого не оценил.

* * *

Телефон завибрировал, когда я въезжал в город. Я посмотрел на экран на светофоре — и не сразу понял, что вижу.

Вера.

Мы не переписывались пять лет. После похорон, которых не было, после поисков, которые ничем не кончились, после того как она однажды сказала мне прямо в лицо: «Ты был его лучшим другом, и ты врёшь мне. Я это вижу», — после этого мы не разговаривали ни разу. Я удалил её номер. Она мой, видимо, нет.

«Привет, Крис. Ты слышал трейлер, я знаю. Ты следующий в моём списке. Запишемся в четверг?»

Пауза. Три точки. Она печатала. Сзади засигналили — светофор давно горел зелёным. Я не двигался.

«И приводи свою новую девушку. Сониту. Нам всем троим есть о чём поговорить».

Глава 6

Сонита

Мне снилось стекло.

Не павильон, не вода, не люди — только стекло. Огромное, холодное, мокрое, оно было везде: под ладонями, перед лицом, за спиной. Я пыталась найти в нём дверь и не могла. А по ту сторону кто-то стоял. Я видела только силуэт и белый свет вокруг него, такой яркий, что болели глаза.

Потом стекло треснуло. Звук был тихий, почти нежный — так трескается тонкий лёд под ботинком. И сразу за ним — чей-то крик. Я не знаю чей. Может быть, мой.

Я проснулась в семь утра, мокрая, с бешено колотящимся сердцем. Моника стояла на кровати передними лапами и лизала мне руку. Она всегда так делает, когда мне снится плохое. Как будто знает.

— Всё хорошо, — сказала я ей. — Всё нормально. Это просто сон.

Я сказала это вслух, чтобы поверить. Не помогло.

Я села и долго смотрела на свою правую ладонь. На ней есть шрам — тонкая белая полоска поперёк, от основания большого пальца почти до мизинца. Я знаю его столько, сколько себя помню. Мама говорила, что я порезалась на даче о разбитую банку, когда была маленькой. Я никогда не сомневалась. Зачем сомневаться в маме и в банке?

А сейчас сидела и смотрела на этот шрам так, будто видела его впервые. И не могла вспомнить ни дачи, ни банки. Ни одной детали.

Только стекло.

* * *

Злата ворвалась ко мне в одиннадцать с двумя стаканами кофе и таким лицом, будто пришла сообщить о начале войны.

— Ты в курсе, что вы с Ланским во всех чатах? — сказала она с порога, протягивая мне стакан.

— В каких чатах?

— Во всех, Сонь. Во всех.

Она скинула кроссовки, плюхнулась на диван, и Моника тут же забралась к ней на колени. Злату Моника любит. Злата приносит ей кусочки сыра, когда думает, что я не вижу.

— Смотри. — Злата сунула мне телефон.

Фотография была сделана из комнаты, через стекло балконной двери. Немного размытая, с бликами от гирлянды. Я стою у перил с бокалом, повернув голову, и смеюсь. Кристиан рядом, чуть ближе, чем я помнила. Он не смеётся. Он смотрит на меня.

Я не знала, что он так на меня смотрел.

— Кто это снял?

— Понятия не имею. Её запостили в общий чат вечеринки, а оттуда разнесли везде. Под ней уже двести комментариев. Половина — «кто эта девушка», вторая половина — «Ланской наконец-то кого-то нашёл».

— «Наконец-то»?

Злата посмотрела на меня с жалостью, с какой смотрят на человека, который один не знает, что происходит.

— Сонь. Ты вообще знаешь, кто он?

— Кристиан.

— Это я поняла. А дальше?

Я молчала. Дальше я ничего не знала. И по правилам не должна была знать.

— Он Ланской, — сказала Злата. — Его отец — главный по безопасности у Залесских. Ну, у тех самых. Завод в Колпино, деньги, усадьба. Отец того Марка, который пропал. — Она сделала паузу, глядя мне в лицо. — И Кристиан был лучшим другом Марка. Самым лучшим. Они с девятого класса не разлучались. Его на той вечеринке не могло не быть.

Кофе в стакане вдруг показался мне очень горячим. Я поставила его на стол.

— Ты не знала? — тихо спросила Злата.

— Нет.

— Ты же сама была там. Ты его не помнишь?

— Мне было пятнадцать, Злат. Там было сорок человек, все старше меня. Я почти никого не помню.

Это была правда. Почти никого. Я помнила Марка у ворот, который назвал меня «мелкой». Помнила, как Ника плела мне косу в машине. Помнила свет в павильоне. Кристиана я не помнила.

А он меня?

«Мы раньше не встречались?» — «Нет. Я бы запомнил».

Он сказал это сразу. Не задумавшись ни на секунду.

— Слушай, может, это ничего не значит, — сказала Злата, заметив моё лицо. — Ну был он там. Там полгорода было. Он мог тебя вообще не заметить. Ты была ребёнком.

— Да, — сказала я. — Наверное.

— Ты же можешь просто у него спросить.

Не могу, подумала я. У нас правило номер четыре. Никаких вопросов о прошлом. Я сама согласилась на него с таким облегчением, что стыдно вспомнить.

А он предложил его так быстро.

— Сонь?

— Я подумаю.

Злата вздохнула, отставила стакан и пошла в прихожую за зарядкой, которую вечно оставляет у меня. Я услышала, как она там остановилась.

— О, какая красота. — Голос у неё стал мягким. — Птичка. Это что, новое?

Я вылетела в прихожую так быстро, что Моника испуганно спрыгнула с дивана.

Злата держала кулон на ладони, и серебряная птица лежала там, раскинув крылья, будто собиралась взлететь. Злата слышала трейлер. Злата сама мне о нём рассказала. Ей оставалось вспомнить всего одну фразу.

Я взяла кулон с её ладони. Слишком резко. Злата удивлённо подняла брови.

— Ты чего?

— Ничего. Просто он хрупкий. Цепочка рвётся.

— Да я аккуратно. Где взяла? Красивый.

Я сжала кулон в кулаке. Металл врезался в старый шрам.

— Подарок, — сказала я.

— От Ланского? — Злата хитро прищурилась. — Уже подарки? Быстро вы.

Я могла промолчать. Могла сказать «старый» или «не помню». Это было бы почти правдой. Вместо этого я улыбнулась и кивнула.

— От него.

Злата рассмеялась, обняла меня, сказала, что я ненормальная и что она мне завидует, и ушла, оставив после себя запах кофе и чувство, что я только что сделала что-то очень неправильное.

Правило номер пять. Не врать.

Мы договаривались не врать друг другу. Про остальных людей в правилах ничего не было. Я повторила это себе несколько раз, пока стояла в прихожей с кулоном в кулаке. Аргумент был отличный. Он почему-то совсем не помогал.

* * *

Сообщение пришло в два часа дня.

Я сидела на подоконнике с ноутбуком и в четвёртый раз переписывала один и тот же абзац курсовой, не понимая ни слова. Телефон коротко звякнул. Незнакомый аккаунт, без фотографии. Только имя.

Вера Залесская.

Я смотрела на это имя, и у меня медленно холодели пальцы. Сначала пальцы. Как всегда.

«Сонита, здравствуй. Меня зовут Вера, я сестра Марка. Ты, наверное, уже слышала про подкаст.

Я хочу сразу сказать: я ни в чём тебя не обвиняю. Тебе было пятнадцать. Ты была ребёнком на взрослой вечеринке, и взрослые, которые там были, за тебя отвечали. Если кто-то и виноват, то не ты.

Но я думаю, что ты знаешь о той ночи больше, чем помнишь. Так бывает. Я много читала об этом за пять лет.

Мне не нужно интервью. Я не буду ничего записывать без твоего согласия. Мне просто нужно поговорить. Один раз.

Завтра в семь, кафе на Рубинштейна, 23. Я буду за столиком у окна.

Приходи одна.

И, пожалуйста, не говори Кристиану. Я видела фотографию. Я знаю, что вы теперь вместе. Поверь, так будет лучше для тебя».

Я перечитала сообщение три раза. Потом положила телефон экраном вниз и долго смотрела в окно на мокрые крыши.

«Не говори Кристиану».

Почему? Что Вера знает о нём такого, чего не знаю я? И почему её «так будет лучше для тебя» звучало не как угроза, а как предупреждение — тихое, почти заботливое?

Я взяла телефон и набрала: «Почему нельзя говорить Кристиану?» Посмотрела на эти слова. Стёрла. Набрала: «Я ничего не помню. Мне нечего вам рассказать». Стёрла.

В итоге не ответила вообще.

Но и сообщение не удалила.

* * *

Я продержалась полчаса. Потом открыла поиск и набрала «Марк Залесский».

Пять лет я этого не делала. Ни разу. Я не читала новостей о пропаже, не смотрела сюжеты по телевизору, не открывала ни одной статьи. Мама тогда отключила у нас в квартире интернет на две недели, а потом это стало привычкой — просто не смотреть. Не трогать. Как не трогают больной зуб языком.

Новостей было много. «Сын владельца Ижорского металлургического пропал после вечеринки в родовой усадьбе». «Поиски Марка Залесского продолжаются». «Водолазы обследовали дно водохранилища». Потом новостей становилось меньше, заголовки — короче. Последняя статья вышла через год: «Дело Залесского приостановлено».

Я пролистала до фотографий.

Марк на выпускном. Марк на яхте, загорелый, щурится от солнца. Марк с Никой — у меня сжалось сердце: Ника на этой фотографии была совсем другой, лёгкой, смеющейся, с распущенными волосами. Я забыла, что она умела так смеяться.

И на каждой фотографии у Марка на шее висела серебряная птица.

Я увеличила одну из них, пока птица не заняла весь экран. Те же раскрытые крылья. Та же тонкая цепочка. Тот же крошечный скол на левом крыле, который я сто раз нащупывала пальцем, сама не зная зачем.

Потом нашлась ещё одна фотография. Школьная, групповая, сделанная, судя по всему, на последнем звонке. Человек двадцать в белых рубашках, с лентами через плечо. Марк в центре, раскинул руки, обнимает сразу троих. А справа от него, на полшага позади, стоит худой серьёзный парень с русыми волосами. Он единственный на всей фотографии не смотрит в камеру. Он смотрит на Марка.

Ему здесь лет семнадцать. Лицо мягче, плечи уже, волосы длиннее. Но я узнала бы его где угодно.

bannerbanner