
Полная версия:
Мы договорились не влюбляться
— Надеюсь. Не хочу потом объяснять тебе, где моя спальня.
— Потом?
Он сбился с шага. Совсем чуть-чуть, на полсекунды, — со стороны никто бы не заметил. Но я была не со стороны.
— Я люблю шансы, — сказал он, и голос снова стал лёгким. — Но не всегда обещаю ими воспользоваться.
— А я шансов не даю, — ответила я. — «Потом» может закончиться сегодня вечером.
— Вот и отлично.
Слишком быстро. Он ответил слишком быстро, и мы оба это услышали. Я сделала вид, что меня это не задело. Только пальцы у него на затылке сжались чуть сильнее.
* * *
В спальне было полутемно: шторы со вчерашнего дня так и остались задёрнутыми. Он опустил меня на край кровати и наклонился, и я потянула его за ворот рубашки к себе.
И он остановился.
Не сразу. Сначала замер — так замирают на краю, когда под ногой вдруг кончается земля. Его ладони лежали у меня на плечах, дыхание сбилось, и я чувствовала, как напряжено всё его тело. А потом он медленно выпрямился и убрал руки.
— Не сегодня, — сказал он.
Я смотрела на него снизу вверх и не понимала.
— Что?
— Не сегодня, Сонита.
Он ничего не объяснил. Не пошутил, не придумал красивую причину. Просто стоял посреди моей спальни, растрёпанный, с расстёгнутым воротом, и смотрел на меня так, будто это ему сейчас отказали, а не мне.
Меня бросило в жар. Не от желания — от стыда. Я сидела на краю собственной кровати, с размазанными стрелками, в платье, которое пахло ветеринарной клиникой, и чувствовала себя человеком, который громко сказал что-то в тишине и только потом понял, что его никто не просил говорить.
— Ладно, — сказала я и сама услышала, как жёстко это прозвучало. — Как скажешь.
— Сонита…
— Всё нормально. — Я отвернулась и начала снимать серьги, хотя пальцы не слушались. — Правда. Ты не обязан.
Он постоял ещё секунду. Потом сел на другой край кровати, спиной ко мне.
— Ты не спала сутки, — сказал он тихо. — Я тоже. Давай просто поспим.
Я хотела сказать, чтобы он уходил. Что дверь там же, где была, а такси ездят круглосуточно. Я уже открыла рот.
А потом посмотрела на него — на тени под глазами, на то, как он сидит, сгорбившись, сцепив руки между коленями, — и ничего не сказала.
Мы легли поверх одеяла, не раздеваясь. Он на спину, я на бок, лицом к стене. Между нами было полметра холодной простыни. Я слушала, как он дышит, и злилась. На него. На себя. На то, что мне вообще не всё равно.
Я никогда не позволяю себе хотеть того, в чём не уверена. Это моё самое старое правило — старше всех остальных. А сегодня утром я его нарушила, и мне сразу показали, чем это заканчивается.
Я не заметила, как уснула.
* * *
Когда я открыла глаза, Кристиан лежал рядом и молчал.
Полметра простыни между нами никуда не делись. Только его рука во сне оказалась совсем близко к моей — не касаясь, в сантиметре.
Я убрала свою.
Он заметил. Я видела, что заметил. Мы встретились взглядами, и никто из нас не улыбнулся. Мне захотелось натянуть одеяло на голову и пропустить разговор, который уже висел в воздухе между нами.
— Который час? — спросила я.
Он взял телефон с тумбочки.
— Почти час дня.
— Мы проспали полдня.
— Ты проспала. Я последние десять минут решаю, будить тебя или нет.
— И почему не разбудил?
— Ты так спокойно спала. Решил хотя бы раз в жизни не мешать человеку.
Я спала спокойно, без кошмаров. Впервые за очень долгое время. Рядом с человеком, который пару часов назад отказался от меня. Это было глупо и совершенно необъяснимо.
Я села и собрала волосы рукой. Платье измялось, на подушке остались чёрные следы туши. Прекрасный вид.
— Наверное, нам стоит поговорить, — сказала я.
— Наверное.
Пауза затянулась.
— Только не говори ничего драматичного, — первой сказала я. — Ничего ведь не случилось.
— Я как раз собирался сказать, что всё это ничего не значит.
Я посмотрела на него. «Всё это» — что? Балкон, клиника, его рука на моём плече, кухня, спальня, полметра простыни? В его голосе не было насмешки. Он говорил серьёзно — и от этого было только хуже.
— Вот и прекрасно, — ответила я.
Прозвучало слишком быстро. Он это заметил. А я заметила, что он заметил. Секунду мы просто смотрели друг на друга, как два человека, которых поймали на одном и том же вранье.
Потом он встал, застегнул ворот рубашки и пригладил волосы, будто этим простым движением возвращал всё на свои места.
— Нам ещё Монику вечером забирать.
— Да.
— Значит, день продолжается.
Я ничего не ответила. Но эта простая фраза оказалась гораздо приятнее, чем должна была.
* * *
На этот раз завтрак действительно состоялся.
Первая яичница давно превратилась в резину, и Кристиан торжественно выбросил её в мусорное ведро со словами «она погибла не зря». Я достала новые продукты, он вызвался помогать, и неожиданно оказалось, что вдвоём у нас получается лучше, чем по отдельности. Он подавал тарелки, я отправляла его к шкафчикам, он резал помидоры так, как ему было удобно, а я молча перерезала половину. Через пару минут кухня наполнилась звуками совершенно обычной жизни: звон приборов, хлопки дверец, шипение масла и наши голоса.
— Мы знакомы меньше суток, — сказал Кристиан, — а уже гремим посудой, как семейная пара.
— Не переживай. До бытовухи мы не дойдём.
— Почему ты так уверена?
— Потому что ты не дотянешь. Ты даже помидоры режешь как человек, которого рано или поздно выгонят с кухни.
— Я стараюсь.
Я отвернулась к плите и в какой-то момент поняла, что он больше не отвечает. Обернулась.
Он стоял у стола и смотрел на меня. Не так, как на балконе, и не так, как в спальне. По-другому. Так, будто пытался что-то про меня понять и никак не мог. Или наоборот — понял и не знал, что теперь с этим делать.
— Что? — спросила я.
Он не ответил. Подошёл, и на этот раз в его движении не было ни дерзости, ни игры. Одной рукой он обнял меня за талию, а другой убрал за ухо выбившуюся прядь. Задержал ладонь у моего виска. Большой палец едва касался кожи.
Он поцеловал меня не сразу. Сначала просто смотрел — долго, будто запоминал. А потом коснулся моих губ своими, мягко, почти невесомо. Этот поцелуй был похож не на желание, а на признание. Только я не понимала, в чём именно он признаётся.
Я стояла не шевелясь. Утром в спальне он меня оттолкнул. А теперь стоял на моей кухне и целовал так, что у меня подкашивались колени. И выбил меня из колеи именно этот поцелуй. В нём не было игры, за которой можно спрятаться и сказать себе: это просто притяжение, это пройдёт. В нём была нежность. А к нежности я не была готова совсем.
И в ту же секунду случилось что-то странное.
Его ладонь всё ещё лежала у моего виска, и мне вдруг стало холодно. Не от сквозняка — изнутри. Перед глазами вспыхнуло и погасло: мокрое стекло, яркий свет, чья-то рука вот так же у виска. И голос, совсем близко:
«Смотри на меня. Ты ничего не видела».
Всё исчезло так же быстро, как появилось. Кухня. Шипение масла. Кристиан, который уже отстранился и смотрел на меня с лёгкой тревогой.
— Ты в порядке?
— Да, — сказала я. — Просто не выспалась.
Я отвернулась к плите и сняла сковороду с огня. Руки снова слегка дрожали.
Я всегда на что-нибудь это списываю. На бессонницу, на вино, на усталость. У меня большой опыт.
Глава 4
Сонита
Около трёх Кристиану позвонили.
Он посмотрел на экран, и лицо у него на секунду стало таким же, как на балконе, — пустым и закрытым. Потом он извинился и вышел на лестничную площадку. Дверь прикрыл неплотно, но говорил так тихо, что я не разобрала ни слова. Только интонацию: короткие ответы, долгие паузы. Так разговаривают не с друзьями.
Вернулся он минут через пять и снова улыбался.
— Мне нужно заехать домой. Переодеться, разобраться с парой дел.
— Конечно.
— Заеду за тобой в восемь. Клиника до десяти, успеем.
— Ты не обязан, — напомнила я.
— Я помню, — сказал он и надел пальто. — Ты мне это уже говорила. Я всё равно заеду.
Он ушёл, и квартира снова стала слишком тихой. Я вымыла посуду, хотя её было немного. Протёрла стол, который не был грязным. Переставила чашки в шкафу. Я всегда так делаю, когда не хочу думать: занимаю руки, чтобы голова не успела начать.
Голова всё равно успела. Я думала о его ладони у моего виска. О голосе, который прозвучал так близко, что я почти почувствовала чужое дыхание. «Смотри на меня. Ты ничего не видела».
Я не знала, чей это голос. Я даже не была уверена, что он мне не приснился. Мне много чего снится.
В половине пятого позвонила Злата.
— Ты живая? — спросила она вместо приветствия. — Я тебя вчера потеряла. Мне сказали, ты ушла с Кристианом Ланским.
— Ты его знаешь?
— Его все знают. Ну, в смысле, все его видели. Знает его, по-моему, никто. — Она помолчала. — И как?
— Моника съела коробку конфет. Мы всю ночь просидели в ветеринарке.
— Романтично.
— Очень.
— Слушай, я вообще не за этим звоню. — Голос у Златы изменился, стал осторожнее. — Ты слышала про подкаст?
— Какой подкаст?
— «Стеклянный дом». Сегодня утром вышел трейлер, у меня уже вся лента в нём. Это про Марка Залесского. Ну, про ту вечеринку в Колпино, когда он пропал. Ты же там была, да? Ты мне как-то рассказывала.
Я опустилась на стул.
— Была.
— Его ведёт его сестра. Вера. Она говорит, что будет разбираться, что тогда случилось на самом деле, и что поговорит со всеми, кто там был. Со всеми, понимаешь? Я подумала, тебе надо знать. Вдруг она тебе напишет.
— Спасибо, Злат.
— Ты в порядке?
— Да. Я перезвоню.
Я положила телефон на стол экраном вниз и какое-то время просто сидела.
* * *
Мне было пятнадцать.
Ника, моя старшая сестра, взяла меня на ту вечеринку, потому что родители уехали, а оставлять меня одну дома она не хотела. Я была счастлива. Мне было пятнадцать, и меня взяли туда, где все старше, громче и интереснее. Старая усадьба Залесских в Колпино, на берегу Ижорского водохранилища: тяжёлые ворота, фонари в саду, музыка, а у самой воды — стеклянный павильон, светящийся в темноте, как аквариум. На другом берегу дымили трубы завода, который принадлежал отцу Марка. Марк, парень Ники, встретил нас у ворот и назвал меня «мелкой». Я обиделась и весь вечер старалась вести себя по-взрослому.
Это последнее, что я помню хорошо.
Дальше — обрывки. Чей-то смех на веранде. Холодный бокал в руке. Мокрая трава под ногами. Свет в павильоне. А потом — утро. Я проснулась на садовой скамейке, в чужой куртке, замёрзшая так, что не чувствовала пальцев. Вокруг ходили люди в форме. Ника плакала и кричала на кого-то в телефон. Марка нигде не было.
Его так и не нашли. Ни в доме, ни в водохранилище, ни в городе. Полиция опросила всех, кто был на вечеринке. Все сказали одно и то же: ничего не видели. Я тоже сказала, что ничего не видела. Это была правда. Я действительно ничего не помнила.
Потом пошли слухи: что Марк уехал за границу, что он задолжал серьёзным людям, что отец сам его где-то спрятал. Через полгода о нём перестали говорить. Через год — вспоминать.
У нас в семье об этой ночи не говорят. Не потому что запрещено. Просто никто никогда не начинает. Ника через год уехала в Москву. Мама делает вид, что ничего не было. Папа делает вид, что верит маме.
А я с тех пор плохо сплю.
И ещё одно. Об этом я не рассказывала никому — ни Нике, ни полиции, ни маме. Когда я проснулась на той скамейке, у меня в кулаке был зажат кулон. Серебряный, на тонкой цепочке, в форме маленькой птицы. Не мой. Я не знаю, чей он и как оказался у меня в руке. Я положила его в карман, а дома спрятала в шкатулку на самое дно.
Я так и не решилась его выбросить. И так ни разу и не надела.
* * *
Трейлер длился три минуты двенадцать секунд. Я включила его, сидя на подоконнике, с ногами, прижатыми к груди.
Сначала был шум волн. Потом музыка — тихая, тревожная, — и женский голос. Спокойный, низкий, очень ровный. Голос человека, который много раз репетировал эти слова, чтобы они перестали делать ему больно.
«Пять лет назад мой брат вышел в стеклянный павильон и больше не вернулся. В ту ночь в нашем доме было сорок три человека. Все они сказали полиции одно и то же: мы ничего не видели. Я долго в это верила. Я больше не верю».
Пауза. Шум волн.
«Меня зовут Вера Залесская. Это подкаст „Стеклянный дом“. Я поговорю со всеми, кто был там той ночью. С кем-то — во второй раз. С кем-то — впервые. Кто-то будет рад со мной поговорить. Кто-то — нет».
Ещё пауза.
«В ту ночь на Марке был серебряный кулон. Маленькая птица с раскрытыми крыльями — я подарила её ему на девятнадцать лет. Его так и не нашли. Ни в доме, ни в воде. Я думаю, кто-то из вас держал эту птицу в руках. И, может быть, держит до сих пор».
Музыка. Шум волн. Тишина.
Я не сразу поняла, что трейлер закончился. Сидела и смотрела на экран, где крутилась обложка: стеклянный павильон ночью, тёмная вода за ним и красная надпись.
Меня бросило в жар, потом в холод. Пальцы похолодели первыми — как всегда.
Тысячи людей послушают этот трейлер и ничего не поймут. Красивая деталь для подкаста, не больше. Птица, кулон, чья-то сентиментальная сестра.
Поняла только я.
Пять лет я не знала, чей он. Теперь знала. И от этого было ничуть не легче — потому что я всё ещё не знала, как он оказался у меня в кулаке.
Я встала, прошла в спальню и открыла шкатулку. Кулон лежал на самом дне, под старыми браслетами и сломанными серёжками. Маленькая серебряная птица с раскрытыми крыльями. Я взяла его в руку — он был холодный, как пять лет назад — и долго стояла посреди комнаты, не зная, что с ним делать.
Потом вышла в прихожую и положила его в керамическую тарелку для ключей у зеркала. Сама не знаю зачем. Наверное, мне просто не хотелось, чтобы он снова лежал на дне. Хватит с него.
Я набрала Нику. Длинные гудки. Ещё раз. Сброс.
Через минуту пришло сообщение:
«Не слушай это. Пожалуйста. Потом поговорим».
Я перечитала его трижды. Ника не спрашивала, о чём я. Она уже знала.
* * *
Кристиан приехал ровно в восемь. Я спустилась сама, не дожидаясь звонка: сидеть дома дальше было невозможно.
— У тебя что-то случилось, — сказал он, когда я села в машину. Не спросил — сказал.
— С чего ты взял?
— Ты накрасилась так, будто идёшь на войну.
Я посмотрела в зеркало. Он был прав: стрелки, тёмная помада. Я всегда так крашусь, когда мне плохо. Люди реже заглядывают в глаза, если в них нарисованы стрелки.
— Просто плохо выспалась, — сказала я.
Он ничего не ответил, только завёл двигатель. Но я видела, что он не поверил. И была ему благодарна, что он не стал спорить.
Монику вынесли к нам в коридор на руках. Она была немного вялая, в смешной попонке с косточками, которую ей надели в клинике, и очень обиженная на весь мир. Увидев меня, она сначала сделала вид, что не узнаёт, а потом заскулила и полезла ко мне на руки так, что медсестра едва её удержала.
— Всё, всё, я здесь, — шептала я ей в макушку. — Я тут. Прости меня.
Врач объяснил, что ей можно есть и чего нельзя, и отдал выписку. Кристиан забрал бумаги, расплатился раньше, чем я успела достать карту, и на мой возмущённый взгляд ответил:
— Потом отдашь. Если очень захочешь.
— Я захочу.
— Я так и думал.
Дома Моника обошла все комнаты, проверила, всё ли на месте, и устроилась на своей подушке у батареи. Кристиан снял ботинки и сел на пол рядом с ней — не протягивая рук, просто сел. Моника долго на него смотрела. Потом встала, медленно подошла, обнюхала его ладонь и легла рядом, привалившись к его колену боком.
Я стояла в дверях кухни и не верила своим глазам.
— Она так никогда не делает, — сказала я.
— Мы с ней провели вместе ночь. Это сближает.
Он сказал это легко, но гладил Монику так осторожно, будто боялся, что она передумает. И мне вдруг стало не по себе. Не от того, что моя собака выбрала его. А от того, как сильно мне хотелось, чтобы она оказалась права.
* * *
Я открыла вино. Мы сидели на кухне: я на подоконнике, он за столом, Моника спала в комнате, и из коридора было слышно, как она тихо посапывает.
— Я хочу кое-что предложить, — сказала я.
— Звучит угрожающе.
— Днём ты сказал, что всё это ничего не значит.
Он поставил бокал.
— Сказал.
— Я согласна. Но я не хочу, чтобы это превратилось в то, что обычно бывает. Неловкие сообщения, «ты где», «почему не отвечаешь», обиды, выяснения. У меня на это нет сил. Особенно сейчас.
— Особенно сейчас? — переспросил он.
Я сделала вид, что не услышала.
— Поэтому давай договоримся. Если это ничего не значит, пусть так и остаётся. С правилами.
Он посмотрел на меня с интересом, как смотрят на человека, который предложил сыграть в игру, в которой сам ещё не знает всех правил.
— Хорошо. Твои правила.
Я взяла телефон и открыла заметки.
— Первое. Никаких «потом». Никаких планов, обещаний, «давай как-нибудь съездим». Только сейчас.
— Принято.
— Второе. Я не знакомлю тебя со своими друзьями, ты меня — со своими.
— Боишься, что они меня полюбят?
— Боюсь, что они начнут задавать вопросы. Третье. Никакой ревности. Мы друг другу ничего не должны.
— Согласен.
Я напечатала всё это и подняла глаза.
— Твоя очередь. Тебе тоже можно что-то добавить.
Он не стал думать ни секунды. Будто ответ был у него заготовлен заранее.
— Никаких вопросов о прошлом.
Я замерла с телефоном в руке.
— В каком смысле?
— В прямом. Мне нравится, что мы ничего друг о друге не знаем. Кто с кем встречался, кто кого бросил, у кого какие скелеты в шкафу. Мне это не нужно. Есть только то, что сейчас. Ты же сама сказала — только сейчас.
Он говорил спокойно и легко. Но глаза у него были серьёзными, и смотрел он не на меня, а на свой бокал.
Ещё сутки назад я бы, наверное, удивилась этому правилу. А сегодня, после трейлера, после сообщения Ники, после кулона в тарелке для ключей, я почувствовала облегчение. Такое сильное, что стало почти стыдно. Человек, который никогда не спросит меня о прошлом. Человек, при котором можно не помнить.
— Хорошо, — сказала я. — Никаких вопросов о прошлом.
И записала.
— Тогда моё последнее, — сказала я. — Не врать.
Он поднял взгляд.
— Совсем?
— Совсем. Можно не рассказывать — у нас же нет вопросов о прошлом. Но если что-то говоришь, то это должно быть правдой. Даже в мелочах.
— Особенно в мелочах? — уточнил он.
— Особенно в мелочах.
Пауза была совсем короткой. Я бы не заметила её, если бы не смотрела на его руку. Пальцы на ножке бокала на секунду замерли.
— Договорились, — сказал он. — Не врать.
— И главное, — я дописала последнюю строчку и развернула к нему экран. — Шестое.
Он прочитал вслух:
— «Не влюбляться».
— Это даже не обсуждается.
— Даже не собирался, — ответил он и улыбнулся.
Мы чокнулись. Бокалы звякнули слишком громко для тихой кухни, и в комнате недовольно шевельнулась Моника.
Я посмотрела на экран ещё раз.
«1. Никаких „потом“.
2. Не знакомить с друзьями.
3. Не ревновать.
4. Никаких вопросов о прошлом.
5. Не врать.
6. Не влюбляться».
Шесть простых правил. Мне казалось, что с ними будет легко.
* * *
— Я поеду, — сказал Кристиан ближе к полуночи. — Седьмое правило: не оставаться на ночь. Мы его не записали, но, думаю, оно подразумевается.
— Ты остался сегодня утром.
— Утро не считается. Это был форс-мажор.
Я проводила его в прихожую. Моника пришла следом, села у моих ног и посмотрела на него с выражением, которое я раньше у неё никогда не видела. Кажется, это означало «ты куда».
Кристиан надел пальто, наклонился, чтобы взять ключи от машины, которые оставил у зеркала, — и остановился.
В керамической тарелке, рядом с его ключами, лежал кулон. Серебряная птица на тонкой цепочке.
Он не взял его в руки. Просто смотрел. Секунду, две, три. Лицо у него было совершенно спокойным, и именно это спокойствие показалось мне неправильным. Слишком ровным. Как вода, под которой что-то лежит.
Потом он взял свои ключи — аккуратно, не задев цепочку, — и выпрямился.
— Красивый, — сказал он. — Не теряй.
— Не потеряю.
Он поцеловал меня в висок, почесал Монику за ухом и ушёл.
Я закрыла дверь, подошла к окну на кухне и, сама не зная зачем, посмотрела вниз, во двор. Его машина стояла у подъезда. Фары не горели, двигатель не работал. Он просто сидел внутри в темноте.
Я смотрела на неё двадцать минут. Потом фары загорелись, и машина медленно выехала через вторую арку.
Я вернулась в прихожую и посмотрела на кулон в тарелке.
Любой на его месте спросил бы, откуда он у меня. Кристиан не спросил.
Глава 5
Кристиан
Я сидел в машине у её подъезда и не мог повернуть ключ.
В окне на четвёртом этаже горел свет. Кухня. Она, наверное, моет бокалы. Или стоит у окна и смотрит вниз — на машину с выключенными фарами, в которой сидит идиот. Я не стал проверять. Если она смотрит, пусть думает, что я пишу кому-то сообщение. Ещё одна маленькая ложь. На общем фоне её даже не будет видно.
Птица.
Серебряная птица с раскрытыми крыльями, на цепочке, такой тонкой, что её всё время приходилось распутывать. Вера купила её на какой-то ярмарке в Таллине и подарила Марку на девятнадцать лет. Марк сказал, что это девчачья ерунда, и не снимал её ни разу. Я видел эту птицу каждый день целый год. Она болталась у него на шее в школе, в машине, на тренировках, на всех фотографиях.
Последний раз я видел её в павильоне. Той ночью.
Сегодня утром Вера рассказала о ней в своём трейлере. На весь город. Для всех это была просто трогательная деталь. Для меня — нет.
Полиция её искала. Вера её искала — я помню, как она спрашивала у всех, не находил ли кто кулон, будто от этого что-то зависело. Её не нашли. Я был уверен, что она лежит на дне водохранилища вместе со всем остальным, о чём я запретил себе думать.
А она лежала в керамической тарелке для ключей. В прихожей Сониты. Рядом с моими ключами от машины.
Пять лет.
Я положил руки на руль и посмотрел на них. Руки не дрожали. Это я в себе ненавижу больше всего: у меня никогда не дрожат руки. Даже когда должны.
Я не спросил её, откуда кулон. Сделал вид, что вижу его впервые, сказал «красивый» и ушёл. Можно было спросить. Это было бы нормально — любой бы спросил. Но я не мог. Если бы она ответила «не помню», я бы не знал, верить ли. А если бы она ответила честно, мне пришлось бы решать, что делать с этой честностью. Я не был готов. Поэтому я выбрал правило номер четыре, которое сам же придумал за час до этого.
Никаких вопросов о прошлом.
Она решила, что это правило для неё. Чтобы ей не пришлось ничего мне рассказывать. Я видел, как у неё расслабились плечи, когда я его произнёс. Она даже не поняла, что это правило для меня. Чтобы мне не пришлось её спрашивать. Чтобы она никогда не спросила меня.
Я провёл в этом дворе двадцать минут. Потом завёл двигатель и выехал через вторую арку. Через первую там действительно никто не ездит. В этом я ей не соврал.
Единственное, в чём я ей не соврал за сутки.
* * *
Я считаю.
Это дурацкая привычка, она появилась у меня пять лет назад. Я считаю свои лжи. Не все подряд — «нормально», «спасибо, вкусно», «да, я на месте» не в счёт. Я считаю только те, после которых что-то меняется.
Ей — пока четыре.
Первая — на балконе. «Нет. Я бы запомнил». Она спросила, не встречались ли мы раньше, и я ответил сразу, не задумываясь, потому что этот ответ был у меня готов. Я пять лет готовил этот ответ на случай, если когда-нибудь случайно окажусь с ней в одной комнате.
Вторая — у её подъезда. Друг, который жил в соседнем доме. Такого друга у меня нет. Я знаю её двор, потому что две недели назад приезжал сюда и сидел в машине. Не заходил. Просто смотрел, в какую арку она ходит, во сколько выгуливает собаку, в каком окне загорается свет. Я сам себе был противен. Но мне сказали узнать, и я узнавал.
Третья — в её спальне, когда мы проснулись. «Я как раз собирался сказать, что ничего не значит». Это была самая лёгкая ложь из всех. И самая глупая. Потому что я сказал это, глядя на неё, и в тот момент сам почти поверил.
Четвёртая — сегодня вечером, на кухне. Она сказала «не врать», и я ответил «договорились».
Мама назвала меня в честь деда. Кристиан Ланской-старший был единственным человеком в нашей семье, который, по её словам, никогда в жизни не соврал. Ни разу. Даже когда это стоило ему работы, друзей и половины здоровья. Мама говорила, что я на него похож.

