
Полная версия:
Мы договорились не влюбляться

Лия Нарей
Мы договорились не влюбляться
Заметки в телефоне
1. Никаких «потом».
2. Не знакомить с друзьями.
3. Не ревновать.
4. Никаких вопросов о прошлом.
5. Не врать.
6. Не влюбляться.
Пролог
Пять лет назад
Ника плетёт мне косу на заднем сиденье и ругается, что я верчусь.
— Сиди ровно, Сонька. Криво же будет.
— Ты тянешь.
— Я не тяну. Это у тебя волосы такие. Непослушные. Как ты.
Машина едет через какой-то промышленный город. За окном трубы, заборы, рыжие фонари. Пахнет металлом и мокрыми листьями. Мне пятнадцать лет, и меня взяли туда, где все старше. Я сижу очень прямо и стараюсь не улыбаться, чтобы Ника не подумала, что я радуюсь.
Я радуюсь.
— Там будет Марк, — говорит Ника. — Не обращай на него внимания, если он будет дурачиться. Он хороший. Просто громкий.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь. — Она затягивает косу и перевязывает кончик резинкой. — Готово. Покажись.
Я поворачиваюсь. Ника смотрит на меня и вдруг улыбается — так, как улыбается только мне, когда никто не видит.
— Красивая, — говорит она. — Только платье велико.
— Это твоё платье.
— Я знаю. Вот поэтому и велико.
* * *
Ворота тяжёлые, кованые. У ворот — будка с зелёной лампой. За воротами — сад, фонари на деревьях, музыка из большого белого дома. Высокий парень в светлой рубашке раскидывает руки и кричит:
— Ника! И мелкая! Мелкая приехала!
Я краснею и делаю вид, что мне всё равно.
За его спиной, чуть в стороне, у крыльца, стоит ещё один. Худой, в длинном сером шарфе. Он не кричит. Он просто смотрит на меня и чуть заметно кивает. Как взрослому человеку.
Мне это нравится больше, чем «мелкая».
* * *
Третий час ночи. Музыка стала громче, люди — тише. На веранде кто-то смеётся. Нику я не вижу уже полчаса.
Я стою в саду, на мокрой траве, и смотрю на воду.
Вода чёрная и неподвижная, как стекло. А у самого берега, на камнях, стоит маленький домик. Совсем прозрачный. Внутри у него горит свет — белый, яркий, такой, что больно глазам. Он светится в темноте, как фонарь. Как аквариум. Как что-то, к чему нельзя не подойти.
Мне холодно. Я обхватываю себя руками за плечи.
Где-то там, внутри, мне кажется, мелькает светлый затылок. Никин.
Я иду на свет.
Часть первая. Никаких «потом»
Глава 1
Сонита
Я вышла на балкон, потому что внутри было слишком много людей, которым нечего было сказать друг другу. Включая меня.
Дверь за спиной отрезала музыку наполовину, и сразу стало слышно город: шорох шин по мокрому асфальту, далёкую сирену, чьи-то голоса во дворе-колодце. Ночью Петербург звучит иначе — тише и честнее, как человек, который наконец перестал делать вид, что у него всё хорошо.
Я плохо сплю с пятнадцати лет. Врачи называли это тревожностью, мама — переходным возрастом, а я никак не называла. Просто ночью мне легче там, где громко. В тишине собственной квартиры всегда слишком хорошо слышно то, о чём не хочется думать.
На балконе уже кто-то был.
Он стоял у перил спиной ко мне и смотрел поверх крыш, туда, где город растворялся в низком небе. Стоял слишком неподвижно для человека, который просто вышел подышать. Так стоят, когда внутри идёт разговор, который не с кем продолжить.
Я хотела вернуться. Чужая тишина — вещь хрупкая, и входить в неё без приглашения невежливо. Но каблуки уже стукнули о плитку, и он обернулся.
Улыбка появилась на его лице раньше, чем он успел решить, рад ли меня видеть. Я хорошо знаю такие улыбки. Их не носят — их надевают, как пальто перед выходом на холод. Я сама надеваю такую каждый раз, когда открываю дверь в комнату, полную людей.
Но за долю секунды до улыбки было что-то другое. Он посмотрел на меня так, словно ждал увидеть здесь кого угодно, только не меня.
Чужая вечеринка и второй бокал вина превращают в загадку любой взгляд, сказала я себе. И почти поверила.
— Здравствуй, Сон… — начал он и запнулся, совсем коротко, как спотыкаются о порог в темноте. — Сон решила нагулять?
Мне показалось, что он собирался сказать что-то другое. Я подошла к перилам и положила ладонь на холодный мокрый металл.
— Наоборот. Сбежала от него.
— Настолько плох?
— Слишком много показывает.
Я сказала это легко, как говорят о погоде, и сразу пожалела. Такое не говорят незнакомцам. Но он не стал переспрашивать и не сделал сочувствующего лица — только помолчал, будто взвешивал, что ответить.
— Некоторым снам лучше не верить.
— А некоторым людям?
Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовал вопрос.
— Тем более.
Он встал рядом — не слишком близко, ровно на том расстоянии, на котором стоят люди, уверенные, что ближе им ещё разрешат. Я отметила это про себя и сделала глоток вина.
— Ты здесь кого-нибудь знаешь? — спросил он.
— Хозяйку, немного. Меня привела подруга, но она нашла кого-то интереснее меня.
— Обидно.
— Нет. Справедливо. Я сегодня плохая компания.
— Не похоже.
— Ты знаешь меня пять минут.
— Иногда пяти минут хватает, чтобы понять о человеке главное.
— И что же ты понял?
— Что ты пришла сюда не веселиться, а прятаться. И что у тебя это отлично получается — со стороны никто не догадается.
Я повернулась к нему. Меня часто разглядывают — на вечеринках, в метро, в очередях. Но меня почти никогда не видят. А он смотрел так, будто видел, и это оказалось неприятнее любого чужого взгляда.
— Ты всегда так знакомишься? — спросила я. — Сразу ставишь диагноз?
— Только когда пациент интересный.
— Плохая шутка.
— Знаю. Хорошие я трачу на тех, кто мне безразличен.
Он смотрел на меня без той липкой оценки, к которой я давно привыкла. Спокойно и внимательно.
— Мы раньше не встречались? — спросила я.
Вопрос вырвался сам, и я тут же на себя разозлилась: худшая фраза для знакомства из всех существующих.
— Нет, — легко ответил он. — Я бы запомнил.
Под рёбрами шевельнулось что-то холодное, как сквозняк из-под двери, которую давно никто не открывал. Я не стала к нему прислушиваться. Я давно научилась не прислушиваться к тому, чего не могу объяснить. Это, пожалуй, единственное, чему я научилась по-настоящему хорошо.
Он снова повернулся к крышам, и на секунду его лицо стало таким, каким я застала его в первую минуту: пустым и очень уставшим. Потом улыбка вернулась на место.
— Кристиан.
— Сонита.
Он повторил моё имя вслух, медленно.
— Красивое.
— Его выбрала бабушка. Она говорила, что с таким именем невозможно быть несчастной.
— И как, работает?
— Бабушка многое обещала, — ответила я. — Она вообще была оптимисткой.
Он не засмеялся. Просто кивнул, как кивают, когда человек сказал больше, чем собирался, и не хотят его на этом ловить.
* * *
Дальше ночь пошла так, как идут хорошие ночи, — без плана. Мы то возвращались в квартиру, то снова выходили на балкон. Кристиан знал здесь, кажется, всех: помнил имена, вовремя шутил, за полминуты становился своим в любом углу. Девушки смеялись чуть громче, когда он подходил, мужчины хлопали его по плечу так, будто он был им что-то должен и они не собирались напоминать.
Я наблюдала за ним через комнату и пыталась понять, где заканчивается его лёгкость и начинается что-то другое. Лёгкость — это ведь не характер. Это навык. Им овладевают те, кому однажды было очень тяжело и кто решил, что больше никто этого не увидит. Я знаю, о чём говорю. Я владею им в совершенстве.
Меня всегда считали открытой. Я могу смеяться громче всех, танцевать до рассвета и поддержать разговор с кем угодно. Люди уходят от меня с ощущением, что знают меня сто лет. И ни один из них не знает ничего.
В дом я впускаю почти кого угодно. Дом потом можно проветрить. В сердце — почти никого. Там проветривать нечем.
К трём часам квартира поплыла. Кто-то танцевал босиком, кто-то доказывал незнакомым людям свою правоту, кто-то исчезал в дальних комнатах, оставляя на подоконниках недопитые бокалы. Ночью люди становятся честнее. Не лучше — просто честнее. Мне всегда было интересно на это смотреть, хотя со стороны никто бы не догадался, что я смотрю.
Я снова вышла на балкон, и на этот раз Кристиан за мной не пошёл.
Я стояла одна, слушала, как гудит за стеклом чужое веселье, и злилась на себя за то, что прислушиваюсь к двери. Это было глупо. Я не жду людей. Я давно отучилась их ждать — так меньше разочарований и больше свободного времени.
Он вышел минут через десять. Я не обернулась, потому что узнала шаги, и это разозлило меня ещё сильнее. Узнавать шаги человека, с которым знакома четыре часа, — плохой знак.
— Я начинаю думать, что ты меня ждала.
— Не льсти себе. Там слишком много людей.
— А мне показалось, тебе нравится быть среди них.
— Нравится. Но есть разница между тем, чтобы быть среди людей, и тем, чтобы быть с ними.
Он не ответил, и это было лучшее, что он мог сделать. Обычно тишину рядом с незнакомцем хочется чем-то заполнить — вопросом, шуткой, глотком вина. С ним не хотелось. Я не знала, хорошо это или плохо, и это незнание мне не нравилось.
Я посмотрела на часы. Почти четыре.
— Мне пора. Меня ждут.
— Кто-то важный?
— Единственный, кто ждёт меня всегда.
Он повернулся ко мне, и в его взгляде впервые за ночь мелькнуло что-то похожее на растерянность.
— Моя собака, — сказала я.
— И как она относится к тем, кто провожает тебя домой?
— Не знаю. До сих пор никто не провожал.
Я сказала это прежде, чем успела подумать, и пожалела во второй раз за ночь. Слишком много честности для одного балкона.
— Я отвезу тебя, — сказал он.
Я могла отказаться и вызвать такси, как делала сотню раз. Но кивнула, и мы спустились вниз.
* * *
В машине играло что-то тихое, без слов. Город за окном пустел. Вдалеке над Невой медленно сводили мост — две половины тянулись друг к другу, как руки человека, который долго не решался обнять. Мы почти не разговаривали. В этом молчании не было неловкости — только то, что мы оба понимали, чем может закончиться этот вечер, и ни один не торопился сказать это вслух.
Я думала о том, что не знаю о нём ничего, кроме имени, и что меня это почему-то не пугает. Пугало другое. Ему, кажется, совсем не нужно было ни о чём меня спрашивать.
Я назвала улицу. Только улицу, без номера дома: собиралась показать, где повернуть, когда подъедем.
Не пришлось.
Он сбросил скорость у нужного дома, свернул в арку — не в первую, а во вторую, которую не видно с дороги, — и остановился ровно у моего подъезда.
Я посмотрела на него. Он смотрел перед собой и спокойно глушил двигатель.
Я ведь не говорила ему, какая арка.
Глава 2
Сонита
— Ты здесь уже бывал? — спросила я.
Кристиан вынул ключ из замка зажигания и только потом повернулся ко мне.
— В первой арке шлагбаум. Через неё никто не ездит.
— Никто — это кто?
— Все, кто хоть раз пытался здесь припарковаться. У меня друг жил в соседнем доме, я полгода ставил машину в этом дворе.
Объяснение звучало вполне правдоподобно. Я не стала ничего уточнять: было начало пятого утра, у меня гудели ноги, и сил на подозрения уже не осталось.
* * *
Моника услышала нас ещё на лестнице. Когда я открыла дверь, она уже сидела в прихожей — небольшая, рыжевато-белая, с острыми ушами и выражением лица, которое я про себя называла «я тебя ждала, но ты этого не заслужила». Она подошла ко мне, ткнулась носом в ладонь, позволила себя погладить и только после этого посмотрела на Кристиана.
Смотрела она долго. Так смотрят таможенники и бабушки, которых знакомят с новым парнем внучки.
— Меня оценивают, — тихо сказал он.
— Даже не сомневайся.
Моника обошла его по кругу, понюхала ботинки, край пальто, протянутую руку — и с достоинством отвернулась.
— Кажется, я провалился.
— Она просто ещё не решила. Она никогда не решает быстро.
В отличие от меня, хотела добавить я, но не добавила.
Я сняла пальто, бросила его на кресло и только тогда заметила на полу у журнального столика обрывки картона. Блестящая обёртка, золотая лента, пустые бумажные ячейки. Коробка конфет, которую мама передала мне на прошлой неделе, «чтобы ты хоть что-нибудь сладкое ела». Я так и не открыла её. Моника открыла за меня.
Сначала у меня похолодели пальцы. Потом из комнаты исчезли звуки — гул холодильника, шум машин за окном, дыхание Кристиана за спиной. Страх всегда приходит ко мне в одном и том же порядке. Я знаю этот порядок наизусть, хотя совершенно не помню, где его выучила.
— Нет, — сказала я. — Нет, нет, нет.
Я опустилась на пол и подняла пустую коробку. Ячеек было двадцать четыре. Целых не осталось ни одной.
— Что случилось? — Кристиан присел рядом.
— Шоколад. Собакам нельзя шоколад.
— Сколько она съела?
— Не знаю. Всё.
Моника сидела рядом и смотрела на нас с безмятежностью существа, у которого только что был лучший вечер в жизни.
Я уже держала телефон и не могла попасть пальцем в буквы. «Круглосуточная ветеринарная клиника». «Шоколад собака симптомы». «Сколько шоколада смертельно для собаки». Экран плыл, слова наползали друг на друга.
— Дай я позвоню, — сказал Кристиан.
— Я сама.
— Сонита.
Он произнёс моё имя так спокойно, что я подняла глаза.
— Это не та ситуация, где нужно играть в «я сама». Речь о живом существе. Убери гордость хотя бы сейчас. Потом достанешь обратно, обещаю.
Внутри всё привычно напряглось — так бывает всегда, когда кто-то пытается забрать у меня руль. Но спорить я не стала. Медленно протянула ему телефон.
Он позвонил в ближайшую круглосуточную клинику и коротко, чётко объяснил, что случилось. Когда врач начал задавать вопросы, Кристиан повторял их мне — сколько ей лет, сколько она весит, какой был шоколад — и передавал мои ответы так спокойно, будто речь шла о его собственной собаке. Я слушала его голос и думала, что так говорят люди, которые уже не раз оказывались в ситуации, где нельзя паниковать. Мне стало интересно, что это были за ситуации. Потом стало не до того.
— Нас ждут, — сказал он, закончив разговор. — Едем сейчас.
— А если ей станет хуже по дороге?
— Тогда будем решать по дороге. Но сидеть здесь и смотреть на неё точно не поможет.
Я прижала Монику к себе. Она лизнула меня в подбородок, будто это я съела коробку конфет и это меня нужно было успокаивать.
Кристиан присел напротив, так, чтобы я видела его лицо.
— Я не буду говорить, что всё будет хорошо. Я этого не знаю. Но мы уже делаем всё, что нужно: врач в курсе, клиника в десяти минутах, прошло мало времени. Ничего необратимого не случилось. Пока ты сидишь здесь, всё ещё можно исправить.
Я кивнула. Пальцы всё ещё были ледяными.
— И не показывай ей свой страх, — тише добавил он. — Она почувствует. Лучше отдай его мне.
Я посмотрела на него, не совсем понимая, что он имеет в виду. Отдать. Как будто страх — это сумка, которую можно передать из рук в руки. Я всю жизнь носила свои сумки сама. Мне никогда не приходило в голову, что можно иначе. И уж точно не приходило в голову, что кто-то сам протянет руку.
Он больше ничего не сказал. Просто остался сидеть рядом.
Через несколько секунд я сделала то, чего не делала очень давно. Прислонилась к чужому плечу. Совсем немного, не как девушка к мужчине, который понравился ей этой ночью, а как человек, которому в эту минуту слишком тяжело оставаться сильным в одиночку.
Кристиан положил руку мне на плечо и на секунду крепче прижал к себе. Он ничего не говорил. Я была ему за это благодарна больше, чем за звонок.
* * *
В машине я снова уткнулась в телефон.
— Перестань читать всё подряд, — сказал Кристиан, выезжая со двора. Через вторую арку.
— Я пытаюсь понять, насколько всё серьёзно.
— Ты пытаешься найти самый страшный вариант из всех возможных. Это разные вещи.
— А ты слишком спокоен.
— Кто-то же должен.
— Ты всегда такой? Будто у тебя на всё есть решение.
— Нет, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Просто иногда полезно хотя бы делать вид. Особенно когда рядом кто-то, кому сейчас хуже, чем тебе.
Я убрала телефон. Моника лежала у меня на коленях, завёрнутая в край пальто, и смотрела в окно с видом пассажира бизнес-класса.
— Я её подобрала, — сказала я вдруг.
— Я понял.
— Нет, ты не понял. Она была совсем крошечная. Грязная, голодная, в репьях. Сидела у мусорных баков за магазином и тряслась так, будто весь мир был создан, чтобы её обидеть. Помещалась у меня на ладони.
— Сколько ей сейчас?
— Пять. Я нашла её пять лет назад, в ноябре. Это был плохой год. Она — единственное хорошее, что в нём случилось.
Кристиан ничего не ответил. Его пальцы на руле чуть сжались — так, что побелели костяшки, — и тут же расслабились. Я решила, что на дороге кто-то подрезал.
— Почему Моника? — спросил он после паузы.
— Не знаю. Она просто выглядела как Моника.
— Это многое объясняет.
— Что именно?
— Почему сейчас она выглядит так, будто владеет половиной Петроградки.
Я посмотрела на неё — и впервые за последние полчаса улыбнулась.
— Я её убедила, что мир не такой уж страшный. На это ушло пять лет.
— А себя?
Вопрос прозвучал тихо, почти небрежно. Я отвернулась к окну.
— Себя я убеждаю до сих пор.
* * *
В клинике пахло антисептиком и мокрой шерстью. Дежурный врач — высокий, сонный, с удивительно тёплыми руками — осмотрел Монику, задал те же вопросы, что Кристиан задавал по телефону, и забрал её в процедурную.
— Вы приехали вовремя, — сказал он, заметив моё лицо. — Сейчас всё сделаем. Пока поводов паниковать нет.
Я успела поцеловать её в макушку. Дверь закрылась.
Я осталась стоять в коридоре и смотрела на эту дверь так, будто могла взглядом вернуть Монику обратно. Кристиан встал рядом. Первые несколько минут я держалась: скрестила руки на груди, считала плитки на полу, смотрела на часы. Потом глаза наполнились слезами — сразу, без предупреждения, как наполняется водой след на мокром песке.
— Ненавижу это чувство, — сказала я. — Когда от тебя больше ничего не зависит.
— Ты сделала всё, что могла.
— Я знаю. Просто иногда этого почему-то недостаточно, чтобы успокоиться.
Я вытерла глаза ладонью и усмехнулась — мне самой было неловко за эту слабость.
— Странно. Я вообще редко боюсь кого-то потерять.
— А её?
Я посмотрела на закрытую дверь.
— Её — да. Наверное, потому что она знает обо мне слишком много и всё равно остаётся рядом.
Кристиан не ответил. Я опустила взгляд и неожиданно для самой себя взяла его за руку. Просто чтобы почувствовать рядом кого-то живого и на секунду перестать думать о том, что происходит за дверью.
Есть люди, рядом с которыми хорошо смеяться. Их в моей жизни всегда было много. И есть люди, рядом с которыми можно бояться. Таких у меня не было никогда. Я даже не знала, что это разные люди.
— Мне неловко, — сказала я. — Ты точно не это планировал.
— Определённо нет.
— Я собиралась впустить тебя в свою жизнь совсем ненадолго. Максимум — в спальню. А получилось почему-то наоборот.
Он тихо рассмеялся, и я почувствовала этот смех ладонью, в которой лежала его рука.
— Я тоже представлял эту ночь иначе, — сказал он. А потом, помолчав, добавил уже без смеха: — Но я рад, что оказался рядом именно сегодня.
Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня тем же взглядом, что и на балконе в первую секунду, — до того, как надел улыбку.
Дверь процедурной открылась.
— Всё хорошо, — сказал врач, и я наконец выдохнула. — Помощь оказана вовремя, состояние стабильное. Но я бы оставил её у нас под наблюдением до вечера. Заберёте ближе к ночи, если всё будет так же спокойно.
Пальцы в руке Кристиана разжались сами — я почувствовала, как из них уходит напряжение, будто кто-то медленно ослабил узел.
— Я приеду вечером, — сказала я.
— Я поеду с тобой, — сказал Кристиан.
Я повернулась к нему.
— Зачем? Ты и так провёл со мной всю ночь. Ты мне ничего не должен.
— Я знаю, — ответил он спокойно. — Поэтому и поеду.
* * *
Когда мы вышли из клиники, уже светало. Небо над крышами было серым и чистым, как вымытое стекло, улицы пахли мокрым асфальтом и первым кофе из круглосуточной пекарни на углу.
Кристиан открыл передо мной дверь машины. Я села и, пока он обходил капот, смотрела на его отражение в боковом стекле.
Я давно не позволяла никому нести что-то вместо меня. Оказалось, это гораздо страшнее, чем нести самой. Свою ношу ты хотя бы знаешь наизусть. А когда отдаёшь её другому, приходится запоминать, кому именно. И надеяться, что однажды не придётся забирать обратно.
Глава 3
Сонита
Дома было непривычно тихо.
Я закрыла дверь, сняла туфли и несколько секунд постояла в прихожей, по привычке ожидая топота лап, звона ошейника и недовольного взгляда Моники, которая всегда встречала меня так, будто я опять задержалась дольше положенного. Ничего. Только гудел холодильник и на полу у столика валялись обрывки золотой обёртки.
Я подняла их и выбросила. Руки до сих пор немного дрожали.
— Странно, — сказала я.
— Что?
— Я давно не оставалась здесь без неё. Она пять лет спит со мной. Занимает половину кровати, а иногда и всю. Без неё квартира какая-то неправильная.
— Тогда хорошо, что сейчас ты не одна, — сказал Кристиан.
Он сказал это просто, без намёка, и я была ему благодарна. Любой намёк в эту минуту прозвучал бы фальшиво.
Я прошла на кухню, открыла холодильник и достала яйца, сыр, хлеб и масло.
— Я обещала тебя накормить.
— Ты ничего не обещала.
— Значит, обещаю сейчас. Ты всю ночь провёл со мной в клинике. Меньшее, что я могу сделать, — это яичница.
— Наконец-то обо мне кто-то позаботился.
— Не привыкай. Это разовая акция.
Я поставила сковороду на плиту и собрала волосы. Кристиан сначала сидел на краю стола и просто смотрел, потом поднялся и встал рядом.
— Чем помочь?
— Ничем. Я справлюсь.
Он посмотрел на меня с той улыбкой, которую я уже успела научиться узнавать.
— Ты всегда так отвечаешь, когда предлагают помощь?
— Почти всегда.
— Тогда дай мне хотя бы нарезать хлеб. Обещаю не посягать на твою независимость.
Я протянула ему нож.
— Только не порежься. Второй раз за ночь в больницу я не поеду.
— Ты переживаешь за меня?
— Я просто не хочу второй раз за ночь становиться причиной твоих проблем.
Он ничего не ответил, только улыбнулся и взялся за хлеб. Резал он неровно, слишком толсто, и я заставила себя этого не замечать.
Он не мешал и не лез под руку — только подавал то, что я просила, и смотрел. Я чувствовала этот взгляд спиной, плечами, шеей и делала вид, что не чувствую. У меня это хорошо получается. Обычно.
Я стояла у плиты, когда он оказался совсем близко. Настолько, что я почувствовала тепло за спиной и запах его рубашки — дым, дождь и что-то древесное, тёплое.
— Ты всегда так близко подходишь, когда хочешь что-то взять? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Зависит от того, что я хочу взять.
Я медленно повернулась. Между нами почти не осталось расстояния. Он смотрел на меня спокойно, но в этом спокойствии уже не было ничего невинного.
— И что же ты хочешь взять?
Его взгляд опустился к моим губам и задержался там.
— Пока думаю, стоит ли спрашивать разрешения.
— А если не стоит?
— Тогда я впервые за эту ночь поступлю необдуманно.
Я не успела ответить. Его ладонь легла мне на талию, медленно скользнула по спине, и я невольно подалась ему навстречу. Тело решило раньше, чем я успела подумать. Со мной такого не бывает. Я всегда сначала думаю.
Это был тот момент, когда ещё можно сделать шаг назад. Я знала это совершенно ясно. И совершенно ясно знала, что шага назад не сделаю.
Он коснулся губами моей шеи, чуть ниже уха. Я закрыла глаза, и пальцы сами сжали ткань его рубашки.
— Кристиан…
Он остановился и поднял на меня взгляд — будто ждал, что я скажу «нет», и был готов это услышать.
— Не спрашивай, — сказала я.
Он подхватил меня на руки так легко, словно делал это уже много раз. Я тихо вскрикнула от неожиданности, обхватила его за шею и рассмеялась ему в висок.
— Из коридора налево.
— Я запомню.

