Читать книгу Мы договорились не влюбляться (Лия Нарей) онлайн бесплатно на Bookz
Мы договорились не влюбляться
Мы договорились не влюбляться
Оценить:

5

Полная версия:

Мы договорились не влюбляться

Лия Нарей

Мы договорились не влюбляться

Заметки в телефоне

1. Никаких «потом».

2. Не знакомить с друзьями.

3. Не ревновать.

4. Никаких вопросов о прошлом.

5. Не врать.

6. Не влюбляться.

Пролог

Пять лет назад

Ника плетёт мне косу на заднем сиденье и ругается, что я верчусь.

— Сиди ровно, Сонька. Криво же будет.

— Ты тянешь.

— Я не тяну. Это у тебя волосы такие. Непослушные. Как ты.

Машина едет через какой-то промышленный город. За окном трубы, заборы, рыжие фонари. Пахнет металлом и мокрыми листьями. Мне пятнадцать лет, и меня взяли туда, где все старше. Я сижу очень прямо и стараюсь не улыбаться, чтобы Ника не подумала, что я радуюсь.

Я радуюсь.

— Там будет Марк, — говорит Ника. — Не обращай на него внимания, если он будет дурачиться. Он хороший. Просто громкий.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь. — Она затягивает косу и перевязывает кончик резинкой. — Готово. Покажись.

Я поворачиваюсь. Ника смотрит на меня и вдруг улыбается — так, как улыбается только мне, когда никто не видит.

— Красивая, — говорит она. — Только платье велико.

— Это твоё платье.

— Я знаю. Вот поэтому и велико.

* * *

Ворота тяжёлые, кованые. У ворот — будка с зелёной лампой. За воротами — сад, фонари на деревьях, музыка из большого белого дома. Высокий парень в светлой рубашке раскидывает руки и кричит:

— Ника! И мелкая! Мелкая приехала!

Я краснею и делаю вид, что мне всё равно.

За его спиной, чуть в стороне, у крыльца, стоит ещё один. Худой, в длинном сером шарфе. Он не кричит. Он просто смотрит на меня и чуть заметно кивает. Как взрослому человеку.

Мне это нравится больше, чем «мелкая».

* * *

Третий час ночи. Музыка стала громче, люди — тише. На веранде кто-то смеётся. Нику я не вижу уже полчаса.

Я стою в саду, на мокрой траве, и смотрю на воду.

Вода чёрная и неподвижная, как стекло. А у самого берега, на камнях, стоит маленький домик. Совсем прозрачный. Внутри у него горит свет — белый, яркий, такой, что больно глазам. Он светится в темноте, как фонарь. Как аквариум. Как что-то, к чему нельзя не подойти.

Мне холодно. Я обхватываю себя руками за плечи.

Где-то там, внутри, мне кажется, мелькает светлый затылок. Никин.

Я иду на свет.

Часть первая. Никаких «потом»

Глава 1

Сонита

Я вышла на балкон, потому что внутри было слишком много людей, которым нечего было сказать друг другу. Включая меня.

Дверь за спиной отрезала музыку наполовину, и сразу стало слышно город: шорох шин по мокрому асфальту, далёкую сирену, чьи-то голоса во дворе-колодце. Ночью Петербург звучит иначе — тише и честнее, как человек, который наконец перестал делать вид, что у него всё хорошо.

Я плохо сплю с пятнадцати лет. Врачи называли это тревожностью, мама — переходным возрастом, а я никак не называла. Просто ночью мне легче там, где громко. В тишине собственной квартиры всегда слишком хорошо слышно то, о чём не хочется думать.

На балконе уже кто-то был.

Он стоял у перил спиной ко мне и смотрел поверх крыш, туда, где город растворялся в низком небе. Стоял слишком неподвижно для человека, который просто вышел подышать. Так стоят, когда внутри идёт разговор, который не с кем продолжить.

Я хотела вернуться. Чужая тишина — вещь хрупкая, и входить в неё без приглашения невежливо. Но каблуки уже стукнули о плитку, и он обернулся.

Улыбка появилась на его лице раньше, чем он успел решить, рад ли меня видеть. Я хорошо знаю такие улыбки. Их не носят — их надевают, как пальто перед выходом на холод. Я сама надеваю такую каждый раз, когда открываю дверь в комнату, полную людей.

Но за долю секунды до улыбки было что-то другое. Он посмотрел на меня так, словно ждал увидеть здесь кого угодно, только не меня.

Чужая вечеринка и второй бокал вина превращают в загадку любой взгляд, сказала я себе. И почти поверила.

— Здравствуй, Сон… — начал он и запнулся, совсем коротко, как спотыкаются о порог в темноте. — Сон решила нагулять?

Мне показалось, что он собирался сказать что-то другое. Я подошла к перилам и положила ладонь на холодный мокрый металл.

— Наоборот. Сбежала от него.

— Настолько плох?

— Слишком много показывает.

Я сказала это легко, как говорят о погоде, и сразу пожалела. Такое не говорят незнакомцам. Но он не стал переспрашивать и не сделал сочувствующего лица — только помолчал, будто взвешивал, что ответить.

— Некоторым снам лучше не верить.

— А некоторым людям?

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовал вопрос.

— Тем более.

Он встал рядом — не слишком близко, ровно на том расстоянии, на котором стоят люди, уверенные, что ближе им ещё разрешат. Я отметила это про себя и сделала глоток вина.

— Ты здесь кого-нибудь знаешь? — спросил он.

— Хозяйку, немного. Меня привела подруга, но она нашла кого-то интереснее меня.

— Обидно.

— Нет. Справедливо. Я сегодня плохая компания.

— Не похоже.

— Ты знаешь меня пять минут.

— Иногда пяти минут хватает, чтобы понять о человеке главное.

— И что же ты понял?

— Что ты пришла сюда не веселиться, а прятаться. И что у тебя это отлично получается — со стороны никто не догадается.

Я повернулась к нему. Меня часто разглядывают — на вечеринках, в метро, в очередях. Но меня почти никогда не видят. А он смотрел так, будто видел, и это оказалось неприятнее любого чужого взгляда.

— Ты всегда так знакомишься? — спросила я. — Сразу ставишь диагноз?

— Только когда пациент интересный.

— Плохая шутка.

— Знаю. Хорошие я трачу на тех, кто мне безразличен.

Он смотрел на меня без той липкой оценки, к которой я давно привыкла. Спокойно и внимательно.

— Мы раньше не встречались? — спросила я.

Вопрос вырвался сам, и я тут же на себя разозлилась: худшая фраза для знакомства из всех существующих.

— Нет, — легко ответил он. — Я бы запомнил.

Под рёбрами шевельнулось что-то холодное, как сквозняк из-под двери, которую давно никто не открывал. Я не стала к нему прислушиваться. Я давно научилась не прислушиваться к тому, чего не могу объяснить. Это, пожалуй, единственное, чему я научилась по-настоящему хорошо.

Он снова повернулся к крышам, и на секунду его лицо стало таким, каким я застала его в первую минуту: пустым и очень уставшим. Потом улыбка вернулась на место.

— Кристиан.

— Сонита.

Он повторил моё имя вслух, медленно.

— Красивое.

— Его выбрала бабушка. Она говорила, что с таким именем невозможно быть несчастной.

— И как, работает?

— Бабушка многое обещала, — ответила я. — Она вообще была оптимисткой.

Он не засмеялся. Просто кивнул, как кивают, когда человек сказал больше, чем собирался, и не хотят его на этом ловить.

* * *

Дальше ночь пошла так, как идут хорошие ночи, — без плана. Мы то возвращались в квартиру, то снова выходили на балкон. Кристиан знал здесь, кажется, всех: помнил имена, вовремя шутил, за полминуты становился своим в любом углу. Девушки смеялись чуть громче, когда он подходил, мужчины хлопали его по плечу так, будто он был им что-то должен и они не собирались напоминать.

Я наблюдала за ним через комнату и пыталась понять, где заканчивается его лёгкость и начинается что-то другое. Лёгкость — это ведь не характер. Это навык. Им овладевают те, кому однажды было очень тяжело и кто решил, что больше никто этого не увидит. Я знаю, о чём говорю. Я владею им в совершенстве.

Меня всегда считали открытой. Я могу смеяться громче всех, танцевать до рассвета и поддержать разговор с кем угодно. Люди уходят от меня с ощущением, что знают меня сто лет. И ни один из них не знает ничего.

В дом я впускаю почти кого угодно. Дом потом можно проветрить. В сердце — почти никого. Там проветривать нечем.

К трём часам квартира поплыла. Кто-то танцевал босиком, кто-то доказывал незнакомым людям свою правоту, кто-то исчезал в дальних комнатах, оставляя на подоконниках недопитые бокалы. Ночью люди становятся честнее. Не лучше — просто честнее. Мне всегда было интересно на это смотреть, хотя со стороны никто бы не догадался, что я смотрю.

Я снова вышла на балкон, и на этот раз Кристиан за мной не пошёл.

Я стояла одна, слушала, как гудит за стеклом чужое веселье, и злилась на себя за то, что прислушиваюсь к двери. Это было глупо. Я не жду людей. Я давно отучилась их ждать — так меньше разочарований и больше свободного времени.

Он вышел минут через десять. Я не обернулась, потому что узнала шаги, и это разозлило меня ещё сильнее. Узнавать шаги человека, с которым знакома четыре часа, — плохой знак.

— Я начинаю думать, что ты меня ждала.

— Не льсти себе. Там слишком много людей.

— А мне показалось, тебе нравится быть среди них.

— Нравится. Но есть разница между тем, чтобы быть среди людей, и тем, чтобы быть с ними.

Он не ответил, и это было лучшее, что он мог сделать. Обычно тишину рядом с незнакомцем хочется чем-то заполнить — вопросом, шуткой, глотком вина. С ним не хотелось. Я не знала, хорошо это или плохо, и это незнание мне не нравилось.

Я посмотрела на часы. Почти четыре.

— Мне пора. Меня ждут.

— Кто-то важный?

— Единственный, кто ждёт меня всегда.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде впервые за ночь мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Моя собака, — сказала я.

— И как она относится к тем, кто провожает тебя домой?

— Не знаю. До сих пор никто не провожал.

Я сказала это прежде, чем успела подумать, и пожалела во второй раз за ночь. Слишком много честности для одного балкона.

— Я отвезу тебя, — сказал он.

Я могла отказаться и вызвать такси, как делала сотню раз. Но кивнула, и мы спустились вниз.

* * *

В машине играло что-то тихое, без слов. Город за окном пустел. Вдалеке над Невой медленно сводили мост — две половины тянулись друг к другу, как руки человека, который долго не решался обнять. Мы почти не разговаривали. В этом молчании не было неловкости — только то, что мы оба понимали, чем может закончиться этот вечер, и ни один не торопился сказать это вслух.

Я думала о том, что не знаю о нём ничего, кроме имени, и что меня это почему-то не пугает. Пугало другое. Ему, кажется, совсем не нужно было ни о чём меня спрашивать.

Я назвала улицу. Только улицу, без номера дома: собиралась показать, где повернуть, когда подъедем.

Не пришлось.

Он сбросил скорость у нужного дома, свернул в арку — не в первую, а во вторую, которую не видно с дороги, — и остановился ровно у моего подъезда.

Я посмотрела на него. Он смотрел перед собой и спокойно глушил двигатель.

Я ведь не говорила ему, какая арка.

Глава 2

Сонита

— Ты здесь уже бывал? — спросила я.

Кристиан вынул ключ из замка зажигания и только потом повернулся ко мне.

— В первой арке шлагбаум. Через неё никто не ездит.

— Никто — это кто?

— Все, кто хоть раз пытался здесь припарковаться. У меня друг жил в соседнем доме, я полгода ставил машину в этом дворе.

Объяснение звучало вполне правдоподобно. Я не стала ничего уточнять: было начало пятого утра, у меня гудели ноги, и сил на подозрения уже не осталось.

* * *

Моника услышала нас ещё на лестнице. Когда я открыла дверь, она уже сидела в прихожей — небольшая, рыжевато-белая, с острыми ушами и выражением лица, которое я про себя называла «я тебя ждала, но ты этого не заслужила». Она подошла ко мне, ткнулась носом в ладонь, позволила себя погладить и только после этого посмотрела на Кристиана.

Смотрела она долго. Так смотрят таможенники и бабушки, которых знакомят с новым парнем внучки.

— Меня оценивают, — тихо сказал он.

— Даже не сомневайся.

Моника обошла его по кругу, понюхала ботинки, край пальто, протянутую руку — и с достоинством отвернулась.

— Кажется, я провалился.

— Она просто ещё не решила. Она никогда не решает быстро.

В отличие от меня, хотела добавить я, но не добавила.

Я сняла пальто, бросила его на кресло и только тогда заметила на полу у журнального столика обрывки картона. Блестящая обёртка, золотая лента, пустые бумажные ячейки. Коробка конфет, которую мама передала мне на прошлой неделе, «чтобы ты хоть что-нибудь сладкое ела». Я так и не открыла её. Моника открыла за меня.

Сначала у меня похолодели пальцы. Потом из комнаты исчезли звуки — гул холодильника, шум машин за окном, дыхание Кристиана за спиной. Страх всегда приходит ко мне в одном и том же порядке. Я знаю этот порядок наизусть, хотя совершенно не помню, где его выучила.

— Нет, — сказала я. — Нет, нет, нет.

Я опустилась на пол и подняла пустую коробку. Ячеек было двадцать четыре. Целых не осталось ни одной.

— Что случилось? — Кристиан присел рядом.

— Шоколад. Собакам нельзя шоколад.

— Сколько она съела?

— Не знаю. Всё.

Моника сидела рядом и смотрела на нас с безмятежностью существа, у которого только что был лучший вечер в жизни.

Я уже держала телефон и не могла попасть пальцем в буквы. «Круглосуточная ветеринарная клиника». «Шоколад собака симптомы». «Сколько шоколада смертельно для собаки». Экран плыл, слова наползали друг на друга.

— Дай я позвоню, — сказал Кристиан.

— Я сама.

— Сонита.

Он произнёс моё имя так спокойно, что я подняла глаза.

— Это не та ситуация, где нужно играть в «я сама». Речь о живом существе. Убери гордость хотя бы сейчас. Потом достанешь обратно, обещаю.

Внутри всё привычно напряглось — так бывает всегда, когда кто-то пытается забрать у меня руль. Но спорить я не стала. Медленно протянула ему телефон.

Он позвонил в ближайшую круглосуточную клинику и коротко, чётко объяснил, что случилось. Когда врач начал задавать вопросы, Кристиан повторял их мне — сколько ей лет, сколько она весит, какой был шоколад — и передавал мои ответы так спокойно, будто речь шла о его собственной собаке. Я слушала его голос и думала, что так говорят люди, которые уже не раз оказывались в ситуации, где нельзя паниковать. Мне стало интересно, что это были за ситуации. Потом стало не до того.

— Нас ждут, — сказал он, закончив разговор. — Едем сейчас.

— А если ей станет хуже по дороге?

— Тогда будем решать по дороге. Но сидеть здесь и смотреть на неё точно не поможет.

Я прижала Монику к себе. Она лизнула меня в подбородок, будто это я съела коробку конфет и это меня нужно было успокаивать.

Кристиан присел напротив, так, чтобы я видела его лицо.

— Я не буду говорить, что всё будет хорошо. Я этого не знаю. Но мы уже делаем всё, что нужно: врач в курсе, клиника в десяти минутах, прошло мало времени. Ничего необратимого не случилось. Пока ты сидишь здесь, всё ещё можно исправить.

Я кивнула. Пальцы всё ещё были ледяными.

— И не показывай ей свой страх, — тише добавил он. — Она почувствует. Лучше отдай его мне.

Я посмотрела на него, не совсем понимая, что он имеет в виду. Отдать. Как будто страх — это сумка, которую можно передать из рук в руки. Я всю жизнь носила свои сумки сама. Мне никогда не приходило в голову, что можно иначе. И уж точно не приходило в голову, что кто-то сам протянет руку.

Он больше ничего не сказал. Просто остался сидеть рядом.

Через несколько секунд я сделала то, чего не делала очень давно. Прислонилась к чужому плечу. Совсем немного, не как девушка к мужчине, который понравился ей этой ночью, а как человек, которому в эту минуту слишком тяжело оставаться сильным в одиночку.

Кристиан положил руку мне на плечо и на секунду крепче прижал к себе. Он ничего не говорил. Я была ему за это благодарна больше, чем за звонок.

* * *

В машине я снова уткнулась в телефон.

— Перестань читать всё подряд, — сказал Кристиан, выезжая со двора. Через вторую арку.

— Я пытаюсь понять, насколько всё серьёзно.

— Ты пытаешься найти самый страшный вариант из всех возможных. Это разные вещи.

— А ты слишком спокоен.

— Кто-то же должен.

— Ты всегда такой? Будто у тебя на всё есть решение.

— Нет, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Просто иногда полезно хотя бы делать вид. Особенно когда рядом кто-то, кому сейчас хуже, чем тебе.

Я убрала телефон. Моника лежала у меня на коленях, завёрнутая в край пальто, и смотрела в окно с видом пассажира бизнес-класса.

— Я её подобрала, — сказала я вдруг.

— Я понял.

— Нет, ты не понял. Она была совсем крошечная. Грязная, голодная, в репьях. Сидела у мусорных баков за магазином и тряслась так, будто весь мир был создан, чтобы её обидеть. Помещалась у меня на ладони.

— Сколько ей сейчас?

— Пять. Я нашла её пять лет назад, в ноябре. Это был плохой год. Она — единственное хорошее, что в нём случилось.

Кристиан ничего не ответил. Его пальцы на руле чуть сжались — так, что побелели костяшки, — и тут же расслабились. Я решила, что на дороге кто-то подрезал.

— Почему Моника? — спросил он после паузы.

— Не знаю. Она просто выглядела как Моника.

— Это многое объясняет.

— Что именно?

— Почему сейчас она выглядит так, будто владеет половиной Петроградки.

Я посмотрела на неё — и впервые за последние полчаса улыбнулась.

— Я её убедила, что мир не такой уж страшный. На это ушло пять лет.

— А себя?

Вопрос прозвучал тихо, почти небрежно. Я отвернулась к окну.

— Себя я убеждаю до сих пор.

* * *

В клинике пахло антисептиком и мокрой шерстью. Дежурный врач — высокий, сонный, с удивительно тёплыми руками — осмотрел Монику, задал те же вопросы, что Кристиан задавал по телефону, и забрал её в процедурную.

— Вы приехали вовремя, — сказал он, заметив моё лицо. — Сейчас всё сделаем. Пока поводов паниковать нет.

Я успела поцеловать её в макушку. Дверь закрылась.

Я осталась стоять в коридоре и смотрела на эту дверь так, будто могла взглядом вернуть Монику обратно. Кристиан встал рядом. Первые несколько минут я держалась: скрестила руки на груди, считала плитки на полу, смотрела на часы. Потом глаза наполнились слезами — сразу, без предупреждения, как наполняется водой след на мокром песке.

— Ненавижу это чувство, — сказала я. — Когда от тебя больше ничего не зависит.

— Ты сделала всё, что могла.

— Я знаю. Просто иногда этого почему-то недостаточно, чтобы успокоиться.

Я вытерла глаза ладонью и усмехнулась — мне самой было неловко за эту слабость.

— Странно. Я вообще редко боюсь кого-то потерять.

— А её?

Я посмотрела на закрытую дверь.

— Её — да. Наверное, потому что она знает обо мне слишком много и всё равно остаётся рядом.

Кристиан не ответил. Я опустила взгляд и неожиданно для самой себя взяла его за руку. Просто чтобы почувствовать рядом кого-то живого и на секунду перестать думать о том, что происходит за дверью.

Есть люди, рядом с которыми хорошо смеяться. Их в моей жизни всегда было много. И есть люди, рядом с которыми можно бояться. Таких у меня не было никогда. Я даже не знала, что это разные люди.

— Мне неловко, — сказала я. — Ты точно не это планировал.

— Определённо нет.

— Я собиралась впустить тебя в свою жизнь совсем ненадолго. Максимум — в спальню. А получилось почему-то наоборот.

Он тихо рассмеялся, и я почувствовала этот смех ладонью, в которой лежала его рука.

— Я тоже представлял эту ночь иначе, — сказал он. А потом, помолчав, добавил уже без смеха: — Но я рад, что оказался рядом именно сегодня.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня тем же взглядом, что и на балконе в первую секунду, — до того, как надел улыбку.

Дверь процедурной открылась.

— Всё хорошо, — сказал врач, и я наконец выдохнула. — Помощь оказана вовремя, состояние стабильное. Но я бы оставил её у нас под наблюдением до вечера. Заберёте ближе к ночи, если всё будет так же спокойно.

Пальцы в руке Кристиана разжались сами — я почувствовала, как из них уходит напряжение, будто кто-то медленно ослабил узел.

— Я приеду вечером, — сказала я.

— Я поеду с тобой, — сказал Кристиан.

Я повернулась к нему.

— Зачем? Ты и так провёл со мной всю ночь. Ты мне ничего не должен.

— Я знаю, — ответил он спокойно. — Поэтому и поеду.

* * *

Когда мы вышли из клиники, уже светало. Небо над крышами было серым и чистым, как вымытое стекло, улицы пахли мокрым асфальтом и первым кофе из круглосуточной пекарни на углу.

Кристиан открыл передо мной дверь машины. Я села и, пока он обходил капот, смотрела на его отражение в боковом стекле.

Я давно не позволяла никому нести что-то вместо меня. Оказалось, это гораздо страшнее, чем нести самой. Свою ношу ты хотя бы знаешь наизусть. А когда отдаёшь её другому, приходится запоминать, кому именно. И надеяться, что однажды не придётся забирать обратно.

Глава 3

Сонита

Дома было непривычно тихо.

Я закрыла дверь, сняла туфли и несколько секунд постояла в прихожей, по привычке ожидая топота лап, звона ошейника и недовольного взгляда Моники, которая всегда встречала меня так, будто я опять задержалась дольше положенного. Ничего. Только гудел холодильник и на полу у столика валялись обрывки золотой обёртки.

Я подняла их и выбросила. Руки до сих пор немного дрожали.

— Странно, — сказала я.

— Что?

— Я давно не оставалась здесь без неё. Она пять лет спит со мной. Занимает половину кровати, а иногда и всю. Без неё квартира какая-то неправильная.

— Тогда хорошо, что сейчас ты не одна, — сказал Кристиан.

Он сказал это просто, без намёка, и я была ему благодарна. Любой намёк в эту минуту прозвучал бы фальшиво.

Я прошла на кухню, открыла холодильник и достала яйца, сыр, хлеб и масло.

— Я обещала тебя накормить.

— Ты ничего не обещала.

— Значит, обещаю сейчас. Ты всю ночь провёл со мной в клинике. Меньшее, что я могу сделать, — это яичница.

— Наконец-то обо мне кто-то позаботился.

— Не привыкай. Это разовая акция.

Я поставила сковороду на плиту и собрала волосы. Кристиан сначала сидел на краю стола и просто смотрел, потом поднялся и встал рядом.

— Чем помочь?

— Ничем. Я справлюсь.

Он посмотрел на меня с той улыбкой, которую я уже успела научиться узнавать.

— Ты всегда так отвечаешь, когда предлагают помощь?

— Почти всегда.

— Тогда дай мне хотя бы нарезать хлеб. Обещаю не посягать на твою независимость.

Я протянула ему нож.

— Только не порежься. Второй раз за ночь в больницу я не поеду.

— Ты переживаешь за меня?

— Я просто не хочу второй раз за ночь становиться причиной твоих проблем.

Он ничего не ответил, только улыбнулся и взялся за хлеб. Резал он неровно, слишком толсто, и я заставила себя этого не замечать.

Он не мешал и не лез под руку — только подавал то, что я просила, и смотрел. Я чувствовала этот взгляд спиной, плечами, шеей и делала вид, что не чувствую. У меня это хорошо получается. Обычно.

Я стояла у плиты, когда он оказался совсем близко. Настолько, что я почувствовала тепло за спиной и запах его рубашки — дым, дождь и что-то древесное, тёплое.

— Ты всегда так близко подходишь, когда хочешь что-то взять? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Зависит от того, что я хочу взять.

Я медленно повернулась. Между нами почти не осталось расстояния. Он смотрел на меня спокойно, но в этом спокойствии уже не было ничего невинного.

— И что же ты хочешь взять?

Его взгляд опустился к моим губам и задержался там.

— Пока думаю, стоит ли спрашивать разрешения.

— А если не стоит?

— Тогда я впервые за эту ночь поступлю необдуманно.

Я не успела ответить. Его ладонь легла мне на талию, медленно скользнула по спине, и я невольно подалась ему навстречу. Тело решило раньше, чем я успела подумать. Со мной такого не бывает. Я всегда сначала думаю.

Это был тот момент, когда ещё можно сделать шаг назад. Я знала это совершенно ясно. И совершенно ясно знала, что шага назад не сделаю.

Он коснулся губами моей шеи, чуть ниже уха. Я закрыла глаза, и пальцы сами сжали ткань его рубашки.

— Кристиан…

Он остановился и поднял на меня взгляд — будто ждал, что я скажу «нет», и был готов это услышать.

— Не спрашивай, — сказала я.

Он подхватил меня на руки так легко, словно делал это уже много раз. Я тихо вскрикнула от неожиданности, обхватила его за шею и рассмеялась ему в висок.

— Из коридора налево.

— Я запомню.

bannerbanner